Текст книги "Четыре стороны сердца"
Автор книги: Франсуаза Саган
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 7 страниц)
Ах да, ему нужно поговорить об этом болване Людовике с одной видной дамой легкого поведения. Итак, он сел в машину, вспомнил, что на улице, где жила эта дама, трудно припарковаться, потом решил, что найдет место. И он его нашел.
Мадам Амель приготовилась к встрече задолго до появления Крессона, но он этого не знал. Она успела обмахнуть метелкой из перьев барную стойку, поставила рядом с ней два табурета подальше от остальных, словно эти простые деревянные сиденья могли оказаться нескромными свидетелями их беседы. Затем вынула бутылку виски, бутылку «Рикара», «Перье» и кока-колу. Мало ли что: мужчины меняются – и с возрастом их вкусы становятся все более странными.
Анри Крессон открыл дверь, пересек тесную прихожую так уверенно и непринужденно, словно входил к себе домой, подошел к мадам Амель, взял ее пальчики и, склонившись, поцеловал их. Ему смутно помнилось, что она обожала это приветствие. Именно такими манерами, в ее понимании, должны обладать истинные джентльмены.
Усевшись на табурет рядом с ней, Анри нерешительно поводил рукой над четырьмя бутылками, потом приподнялся и соскользнул со своего сиденья, встав на цыпочки, – читатель еще не знает, что он был среднего роста, с коротковатыми ногами. Итак, покинув свой насест, он разыскал в баре бутылку водки и торжественно водрузил этот трофей на стойку, после чего с некоторым усилием снова забрался на табурет.
Но мадам Амель не позволила ему обслуживать себя: она засуетилась, принесла лед, содовую воду, заботливо спросила, не предпочитает ли месье «Indian Tonic», и так далее. Наконец, угомонившись, она налила себе рюмочку водки за компанию с гостем, и они чокнулись, как старые друзья, или как незнакомые люди, или совсем наоборот, – последнее как раз и было правдой.
– Все такая же красотка! – сурово констатировал Анри Крессон; он терпеть не мог комплименты что в чужой адрес, что в свой собственный.
– Ну вы и шутник! – кокетливо возразила она. – Галантный кавалер, как всегда, но шутник.
– Никогда не шучу по серьезным поводам, – с улыбкой парировал Анри.
Он глотнул водки для храбрости: разработанный план внезапно показался ему нереальным, нелепым и, уж во всяком случае, слишком прекрасным или слишком дерзким для этой женщины, с ее строгим макияжем «под учительницу». Мадам Амель сразу почуяла, что разговор будет серьезный, и для начала завела легкую светскую беседу, способную, как она полагала, разрядить атмосферу: «Как поживаете? Отчего вас больше не видно? Как идут дела? Тут у нас только и разговоров что о ваших успехах… Кажется, это даже до Парижа дошло. А правда, что вы решили заняться политикой?»
Анри не реагировал и ответил только на последний вопрос, махнув рукой:
– Политикой? Да никогда в жизни! Все это болтовня, досужие сплетни!
Мадам Амель кивнула.
– Ну, вот что! – сказал Анри, хлопнув ладонью по стойке бара. – Не стану отнимать у вас время понапрасну. У меня проблема: вам известно, что мой сын Людовик попал в автокатастрофу?
– Да, конечно.
– Так вот, значит, вам известно, что потом его долго держали в разных дурацких психушках, где он только зря терял свое время, мои деньги и где его пичкали всякой дрянью эти коновалы-психиатры. Вы в курсе? Ну конечно в курсе. Здесь хоть молчи, хоть кричи, все равно все всё знают…
И он горько усмехнулся. Мадам Амель смущенно поежилась. Она ожидала чего угодно, но только не того, что он заговорит о сыне. Все это было очень странно.
– Да нет, о вашем сыне не так уж много сплетничают. То есть разговоры-то идут, но люди болтают всякие глупости. Точно никто ничего не знает.
– Ну да, – бросил Анри. – А вы сами-то его видели?
– Нет, конечно, – он ведь нигде не бывает. Однажды садовник мэрии что-то привез вам, разгружался во дворе и случайно увидел его. Но только издали – и потом рассказывал, что парень сильно похудел. А поговорить им не пришлось. Я считаю, это неразумно: ваш Людовик должен выходить на люди, общаться, чтобы доказать всем, что он не…
Она осеклась и смущенно пожала плечами.
– …что он не сумасшедший? – договорил Анри Крессон. – Нет, он не сумасшедший, да и никогда им не был. Просто все эти кретины одурманили его своими снадобьями. Поэтому он сейчас такой… И он скоро возьмется за работу, а пока еще не успел прийти в себя, понимаете? Два года на всяких успокоительных – такое мало кто выдержит.
– Охотно верю, – подтвердила мадам Амель и уже собралась было рассказать другую поучительную историю на эту тему, но Анри Крессон тут же прервал ее решительным взмахом руки.
И она снова превратилась во внимательную слушательницу.
– У Людовика целых два года не было женщины. А темперамент у него – дай боже, как у всех Крессонов, и прожить два года монахом – это очень вредно.
– Но ведь его жена сразу же, как только он вернулся, занялась им! Какая чудесная у вас невестка – и заботливая, и очаровательная, а к тому же…
Но тут он снова прервал ее:
– Ничего подобного! Может, она и очаровательная, но на самом деле просто шлюха, да еще и амбициозная шлюха, – словом, совсем не такая, какая нужна этому парню, он ведь у нас простая душа, добрый, обходительный. И с ней он никогда не придет в себя, – с горечью добавил Анри. – В общем, как бы то ни было, она ему внушила, что никакая женщина не сможет жить с человеком, который считался сумасшедшим. И попросту дала ему от ворот поворот. Не желает с ним спать.
Мадам Амель так содрогнулась, что чуть не упала с табурета. Эти слова – «не желает с ним спать» – звучали для нее как смертный приговор, с учетом ее ремесла.
– Но это… это же просто отвратительно! И вдобавок незаконно, знаете ли! Вы могли бы потребовать…
Однако по выражению лица Анри Крессона мадам Амель тут же поняла, что он требует лишь одного – чтобы она его выслушала.
– И что же вы намерены делать?
– Я намерен как можно скорее убедить его, что он в полном порядке. Вот жаль, что вы его не видели. Он теперь стал еще красивее, чем был, еще привлекательней. Да вы вспомните: он ведь и всегда был хорош собой.
– О да, да! – ответила она, кивая. – Ваш сын был красивым парнем и так нравился девушкам, они все прямо с ума по нему сходили. И красивым, и вдобавок хорошо воспитанным, так что я не понимаю, как это лекарства могли превратить его в… в зверя.
– Да и я не понимаю. Так вот, нужно, чтобы кто-нибудь из ваших… девушек успокоил его на этот счет. Как вы думаете, это возможно?
– Ну разумеется! – воскликнула мадам Амель, хотя неясная, странная, подозрительная репутация нынешнего Людовика Крессона слегка встревожила ее. – Но это не так-то просто. Давайте прикинем – кто?.. Кто же?..
Перед ее мысленным взором прошли чередой фигуры и лица. Может, эта? Нет, слишком молода и слишком глупа…
– Разумеется, она не должна быть дурочкой или психопаткой, – сказал Анри Крессон, словно угадав ее мысли. – Нам нужна надежная женщина, которая любит молодых парней и умеет с ними обходиться – во всяком случае, при таких обстоятельствах. Вы со мной согласны?
– Погодите, дайте-ка подумать… Вот есть у меня на примете одна молодая женщина, очаровательная; вы ее не знаете, она только недавно приехала из Парижа, точнее, из Клиши[12], и уж ее-то ничем не испугаешь.
– Но моему сыну нужна не просто храбрая баба! – раздраженно выкрикнул Анри Крессон, снова ударив кулаком по стойке. – Ему требуется другое: новый жизненный опыт. Короче, мы должны ему помочь, и тогда все пойдет как надо. И для него, и для нас.
– Да, сейчас вы попали в трудную ситуацию. Наверно, вашей бедной супруге тоже нелегко.
– Черт возьми, да она ничего не знает, – впрочем, она никогда ничего не знает.
Но сам-то Людовик знает, потому что эта шлюха, его жена, все сказала ему в лицо, и теперь он думает, что внушает отвращение всем женщинам. А это далеко не так. В общем, все очень просто: я привезу его к вам после обеда.
– Ну полно, месье Крессон, вы шутите! Я и без того вам верю! Этот прекрасный молодой человек…
Но Анри снова грохнул кулаком по стойке:
– Да говорю же вам: я хочу, чтобы вы его увидели! И тогда вы либо назовете меня круглым дураком, либо полностью согласитесь со мной. Мы будем здесь в половине третьего.
И, не дожидаясь ответа, он круто повернулся и исчез за дверью. Мадам Амель, побагровевшая, напуганная сложностью поставленной задачи, схватила листок бумаги, ручку и начала выписывать имена, падавшие с ее пера, точно прошлогодние яблоки с дерева по весне.
* * *
Была уже половина первого, а может, и час дня. Анри Крессон вполне мог бы вернуться домой, пообедать, а потом умыкнуть своего сына Людовика, но, поразмыслив, отверг этот вариант: его заранее нервировала и злила мысль о предстоящем ужине в лоне семьи, а уж две трапезы в обществе домочадцев были бы и вовсе невыносимы. Поэтому он сделал остановку на полпути, в хорошо знакомом ресторанчике, и пообедал великолепными сосисками – блюдом, которое его супруга считала недостойным подавать у себя к столу. Теперь ему оставалось позвонить домой, чтобы Людовик не смылся куда-нибудь после обеда, а дождался приезда отца.
Итак, он позвонил в Крессонаду и попал на Мартена, который ответил ему крайне сдержанным тоном – верный признак того, что он допустил какую-то крупную промашку; в таких случаях лицо дворецкого принимало в высшей степени бесстрастное выражение, совсем как у Спока[13] – героя научно-фантастического сериала, который Анри и Людовик просто обожали. Это был единственный герой в данном жанре, которого они оба знали и, более того, высоко ценили – что один, что другой.
– Дамы и господа уже… – начал было объяснять дворецкий холодным размеренным голосом.
– Я тебя не спрашиваю, что́ они «уже»; я прошу позвать кого-нибудь из них к телефону. Хотя нет, не стоит: просто передай Людовику, что я заеду за ним после обеда.
– Месье заедет за месье после обеда? Хорошо, месье, я ему передам.
– У вас там все в порядке, Мартен?
– Благодарю, месье, у нас все в порядке.
Анри поспешил повесить трубку. В Крессонаде наверняка разыгралась очередная домашняя драма, и он поздравил себя с тем, что чутье не подвело его, избавив от неприятностей как минимум на час. Домашний покой, как же!.. Взять хоть эту фразу, которую ему иногда доводилось слышать: «Уютно расположиться в английском кресле перед камином – с его мирным, приветливым огнем, со своей верной собакой у ног, с бутылкой доброго скотча под рукой…» – вот она – мечта какого-нибудь ленивого кретина!
Возвращаясь к этому раннему утреннему подъему и приезду на завод, где еще не было ни души, можно сказать, что уныние, одолевавшее Анри, так и не развеялось. И допущенные им с тех пор странные выходки (да, именно странные!) ничуть не отвлекли его от мрачных мыслей. Анри понимал, что у него в доме идет некий бой, о котором он доселе понятия не имел и в котором никак не мог разобраться, – вот она, первая проблема. Вторая заключалась в неравных силах противников: один был слаб и уязвим, другой – свиреп и безжалостен, и он не знал, как помочь этой беде, не навредив первому из них, с его слишком нежной, любящей душой. А в довершение несчастья перед Анри стояла еще и третья проблема: жертву связывало с ним кровное родство, ведь речь шла о его единственном сыне.
Этот новый Людовик, каким отец видел его теперь, а именно – отрешенный молодой человек, легкая добыча для всех и не защищенный никем, мог обороняться от внешнего мира разве только своим трехлетним молчанием. Увы, сам Анри до поры до времени трусливо закрывал глаза на оскорбительные выпады Мари-Лор, считая ее поведение просто смешным и нелепым. И теперь, обнаружив, что она отказывается делить ложе со своим супругом, что она объявила ему это еще месяц назад, поставив под сомнение его мужские качества, и что Людовик покорно сносит ее отпор, Анри, конечно, взглянул на ситуацию совсем иначе. Ибо вот уже много вечеров подряд Мари-Лор бросала в лицо мужчине, который любил женщин, худшее из оскорблений, хотя одному Богу известно, как Людовик любил женщин – любил куда больше, чем его отец, поскольку не мыслил для себя любви без покровительственной нежности и чуткости. Возможно, вчера вечером само Провидение позволило Анри Крессону, стоявшему под платаном, увидеть издали эти два лица – мужское, искаженное стыдом, страхом и невозможностью поверить, что все еще можно исправить, и женское – лицо этой шлюхи, с ее безжалостными словами. Шлюхи, чье хорошенькое личико, обращенное к его сыну, стало лицом убийцы, лицом юной фурии, способной на все. Вот когда он понял, отчего некоторые молодые мужчины могут спасовать, сникнуть перед этой породой женщин, с которыми им было суждено плодить детей и строить совместную жизнь. Разумеется, сам Анри не боялся ничего и никого, даже таких вот созданий, – не исключено, что они могли ему даже нравиться: он явственно чувствовал в себе прирожденную жестокость, инстинкт выживания, тягу к наслаждению и к власти над другими, еще более неодолимую, чем страсть к разрушению. Но в данном случае он стал свидетелем сцены, которая, несомненно, была прелюдией к разрыву, крушению прежней жизни, а ведь она могла быть счастливой, да она прежде и была счастливой, ибо судьба наделила Людовика – и отец знал это – всем, что нужно для счастья. Однако теперь его сына словно молния испепелила; временами он казался отцу то ли ангелом, то ли призраком. И нужно было сделать все возможное, чтобы Людовик снова уверовал в себя, чтобы он поверг в прах эту горгону с такими нежными чертами, в таких элегантных нарядах, эту супругу, с ее безупречным телом и уродливой душой, эту бессердечную гадину.
В молодости – кажется, годам к двадцати – Анри Крессон прочел всего Бальзака и позже, в самые решающие, переломные моменты своей жизни, всегда мысленно возвращался к его романам, чьи герои нередко были сентиментальны и даже, по его мнению, трусоваты, а мир, грозящий потерями и душевным крахом, состоял из жертв и негодяев, из юных карьеристов и всемогущих богатых дебилов. О нет! Нет! Его Людовик не принадлежал ни к этим циничным юнцам, ни к этим властолюбцам. Нормальный мужчина не добивается успеха, используя женщин. И если он, Анри, терпит у себя в доме бедолагу Филиппа, то лишь потому, что тот – брат его жены, без гроша в кармане, а безденежье Анри считал такой же тяжелой и опасной хворью, как опоясывающий лишай или полиомиелит.
Предаваясь раздумьям у себя в кабинете, он сломал три или четыре карандаша, разорвал несколько документов, а из клочков сложил голубей, которые, пролетев мимо окон нижнего помещения, дали понять его секретарям, что сегодня хозяину лучше не перечить. Один из этих треугольников, посланный со второго этажа и мелькнувший в окнах первого, поверг в панику весь его персонал, точно пожарный набат.
* * *
Сильвия Амель родилась в Туре шестьдесят восемь лет назад. Посвятив десять лет путешествиям и получению образования, она вернулась на родину, сколотив себе приличный капиталец или, по крайней мере, овладев техникой и средствами, позволявшими удовлетворять любые прихоти. Это было тем более легко, что ее знали и почитали в родном городе, где она умело распустила слухи о своем богатстве, о своих деяниях – не просто похвальных, но почетных – и о своих достижениях за все годы отсутствия. Она давно усвоила в числе жизненных правил одно, важное: никогда не позволяйте людям забыть или игнорировать вас. Длительное отсутствие легко дискредитирует любого человека, особенно в глазах провинциалов, полагающих, что тот, кто покинул родной город, почему-либо не может или больше не хочет в нем жить, проявляет некую моральную слабость.
Итак, мадам Амель уже десять лет как вернулась в родные края. И теперь эта дама, с ее округлым лицом, седыми волосами, чуть полноватой фигурой и типично провинциальной, солидной элегантностью, была владелицей особняка, где давала приют исключительно несчастным женщинам, которых били мужья или обошла судьба, – словом, играла самые разные роли в этом буржуазном городе. В ее распоряжении всегда был целый отряд светских дам – провинциальных, конечно, пухленьких, но вполне аппетитных, и эти особы, зараженные милосердием, как заражаются оспой или холерой, принимали у себя, следуя ее инструкциям, многочисленных визитеров. В результате мадам Амель выполняла две роли, не такие уж разные, поскольку она одновременно врачевала и тела мужчин, и души женщин. Иными словами, фактически управляла этим городом – единственным, который что-то значил для нее, хотя до этого она успела пожить в Лионе, Майами, Детройте и, наконец, в Орлеане – последнем этапе ее странствий в нашем необъятном мире. Никто не знал, была ли она связана узами брака или какими-нибудь иными в течение этих десяти лет, но всем было известно о ее надежных связях в некоторых довольно влиятельных кругах общества, и тот, кто дерзнул бы ей навредить, совершил бы капитальную глупость. Она была патронессой церкви Святого Юлиана, заведуя, в частности, финансами, кюре – полностью свихнувшимся беднягой, которого, неизвестно почему, ревностно опекала, – церковным хором и прочими певческими коллективами, не забывая при этом иные, не совсем законные организации, – словом, обладала многими властными полномочиями. В любых превратностях и сюрпризах судьбы Сильвия Амель демонстрировала неизменную стойкость, спокойствие и доброжелательную улыбку, имея дело с богачами, а иногда и с бедняками – если хотела сгубить или купить их.
Анри Крессон долго был ее верным клиентом, пользуясь услугами девушек по вызову, которых она присылала к нему в убывающей степени (как эстетической, так и технической). Позднее брак с Сандрой Лебаль вынудил его разорвать эти отношения, слишком заметные при данных обстоятельствах, и перенести свое внимание и свой пыл на Париж или на отели между столицей и Туром. Отныне он развлекался с местными красотками именно там. Или, по крайней мере, делал вид, будто развлекается, обходясь с ними галантно, учтиво и воображая себя прежним пылким любовником.
* * *
Когда Анри Крессон приехал в Крессонаду, чтобы забрать Людовика, его немногочисленное семейство наслаждалось десертом на террасе, и он удивленно воззрился на эту мирную обеденную сценку, с ее восхитительным ароматом шоколада, в окружении могучих деревьев парка. Не выходя из машины, он стал разглядывать каждого из ее участников – Сандру, эту комичную толстуху, ее братца Филиппа, наглого паразита и бездельника, Мари-Лор, эту мрачную, бессердечную шлюшку, лишенную всякой сексуальности. Последний человек, на которого он взглянул, зна́ком велев ему садиться в машину, был ему куда менее антипатичен – разве что не очень-то понятен, слишком вял, слишком беспомощен перед своей женой и, конечно, чересчур простодушен… Нельзя сказать, что сам Анри одобрял простодушие, – оно было, по его мнению, сродни комедии или умственной отсталости…
– Куда это вы собрались вдвоем? – крикнула Сандра.
Этот хриплый, раздраженный вопрос застиг врасплох обоих беглецов. Людовик торопливо захлопнул дверцу машины. Анри пробормотал какие-то невнятные объяснения, рванул с места и сбросил скорость лишь на узком департаментском шоссе, которое ныне затмевала новая многополосная и куда более шикарная автострада, – она шла почти параллельно шоссе, связывая все со всем благодаря многочисленным круговым развязкам, сколь современным, столь же и ненужным. Анри втайне предпочитал добрую старую дорогу, которая, даром что длиннее на десяток километров, избавляла его от лишних развилок, разворотов и светофоров – короче, от всех этих новшеств.
Глядя на прежнюю дорогу глазами пассажира, Людовик Крессон осознал, какой буколической, но устаревшей она теперь кажется. Машины по ней уже почти не ездили. Дорожные указатели, с их красными нашлепками и размытыми дождем знаками, выглядели древними путевыми столбами. Деревья на обочинах, с желтой и зеленой листвой, которые давно уже никто не обрезал, выглядели наивно-опасными реликтами прошлого. Так же как и рекламные жестяные щиты, криво свисавшие со своих столбов, так что нужно было вывернуть голову, чтобы прочитать: «„Вотчина Улиток“ – 300 метров», «Здесь едят и пьют» или «Встреча у Весельчаков» – притом что никакие весельчаки давно уже не нарушали мертвую тишину этой местности. Это и впрямь была заброшенная дорога, оттесненная своей молодой соперницей, чей победный гул разносился по всей округе на несколько километров; дорога, которую нельзя было показывать молодым, верующим в прогресс, в скорость, в обезличенные стандарты. Ибо никто из них никогда не вспомнит о «Вотчине Улиток», поскольку, так же как Анри Крессон, никогда не переступит ее порога.
Людовик сидел молча. Его отец разогнал машину и сбросил скорость только после крутого виража, заметив впереди старозаветный дорожный патруль – трех или четырех жандармов, покуривающих сигареты; они обернулись и посмотрели им вслед.
– А куда мы едем? – спросил Людовик мягким тоном, как бы заранее принимая любой ответ.
«Скажи я ему, что мы отправляемся на три месяца в Эквадор, сажать горошек в какой-нибудь тамошней деревне, он бы согласился», – подумал Анри. И поскольку редкий отец способен сердиться на слабоумие своего ребенка, он рассердился на собственные опасения.
– Ты, конечно, помнишь мадам Амель? – спросил он, как бы побуждая сына к утвердительному ответу.
– Конечно! – радостно воскликнул тот, но сразу же помрачнел, что укрепило его отца в принятом решении.
– Я тут как-то встретил ее в ресторане, и она пригласила нас с тобой к себе на рюмочку коньяку. Сказала, что хочет показать мне свое новое поголовье – мол, есть отличные особи. Вот тогда я и подумал: «Ага, Людовик-то совсем завял в Крессонаде без дела, а водить машину ему пока нельзя, отвезу-ка я его туда, – может, это его развлечет». Ничего общего с супружеской жизнью, верно ведь? В этом вопросе мы с тобой сходимся.
И Анри Крессон разразился громким смехом, надеясь придать ему непристойный, циничный, фамильярный оттенок, который, нужно сказать, совсем ему не шел.
Мадам Амель уже поджидала их в компании двух очаровательных, щедро накрашенных особ, которые, судя по всему, были крайне довольны этой встречей.
Исчезновение отца вместе с одной из девиц, а следом уход и самой мадам Амель оставили Людовика и вторую женщину наедине в маленькой гостиной, чем-то слегка напоминавшей приемную зубного врача; в ней царил довольно гнетущий полумрак. Полумрак, который заставил юную красотку тесно прильнуть к наследнику Крессонов. Тот задрожал всем телом, чувствуя, как к нему возвращаются ощущения – столь давние, что он повел себя скорее как гусар, нежели как умелый любовник. Затем Альма – ибо девушку звали Альма – спросила его, не хочет ли он встретиться с ней завтра, но только уже у нее, «где им будет посвободнее». И он ответил: «Да, конечно!» – с восторгом, который она нашла совершенно очаровательным.
* * *
Анри Крессон, очень довольный собственной деликатностью, ждал сына у выхода и, схватив его за руку, одобрительно потрепал по плечу, словно поздравлял юнца с боевым крещением; похоже, он забыл, что Людовику уже тридцать с лишним лет.
– Только держи рот на замке! – посоветовал он. – Если твоя стерва начнет за нами следить…
– Не думаю, что Мари-Лор придет в голову усомниться в моей верности, – ответил Людовик задумчиво, но весело.
– И будет неправа. Во всяком случае, Каролина – новый кадр мадам Амель – обиделась, что ты предпочел ей Альму. И вот что я тебе скажу, мой мальчик: ты всегда был хорош собой, но с тех пор, как вернулся… э-э-э… оттуда, стал еще красивей, чем прежде. Теперь у тебя вид… как бы это сказать… ну, в общем, более интересный.
И они, точно пара молодых людей, искушенных и уверенных в себе, переглянулись с понимающей и даже торжествующей улыбкой, какой доселе им еще не доводилось обмениваться.
На обратном пути они остановились возле кафе «Перекресток» и распили вдвоем бутылку «J & B»[14]. Когда они подъехали к воротам Крессонады, Людовик выскочил из машины и какими-то дикими прыжками понесся к дому, обнимая по дороге деревья и перемахивая через загородки газонов, словно через спортивные барьеры. Добравшись до своей комнаты и взглянув в зеркало, он послал самому себе улыбку, которую мог бы расценить – будь он на это способен – как похотливую.
4
Парижский поезд прибыл на вокзал Тура точно в назначенное время – в 16:10. На перроне уже минут двадцать томились в ожидании двое мужчин, принаряженных и в галстуках; тот, что моложе, толкал перед собой пустую багажную тележку. Анри Крессон, который патологически не выносил ожидания, уже раз десять продефилировал взад-вперед по перрону мимо сына, выполнявшего здесь роль «check-point»[15].
Только смутное представление о приличиях удерживало Анри Крессона на вокзале Тура. Он надеялся, что Фанни успешно исполнит назначенную ей роль, хотя не был до конца уверен в своей затее. Их единственная встреча – на свадьбе детей – прошла в мрачной атмосфере: бракосочетание состоялось четыре месяца спустя после смерти Квентина Кроули, и Фанни была похожа на привидение; ее лицо, ее глаза выражали одну лишь безграничную скорбь. Эта очень скромная свадебная церемония, устроенная в Париже, запомнилась Анри Крессону как тоскливый, нескончаемый кошмар. И только счастливое лицо Людовика хоть как-то озаряло, оправдывало этот невеселый обряд.
Поезд остановился, и Анри обратил взгляд на вагоны первого класса, проехавшие далеко вперед. Там он увидел женщину – нет, в высшей степени элегантную даму, которая, не глядя по сторонам, спускалась по ступенькам, улыбаясь какому-то бедолаге, с трудом тащившему за ней огромный чемодан и, судя по всему, готовому благодарить ее за оказанную милость. В поезде было два вагона первого класса; тот, в котором приехала Фанни, находился в голове состава. Император кресс-салата, сухофруктов и прочих лакомств побежал трусцой к стройному силуэту; дама, поправив шляпку в стиле Греты Гарбо, долго пожимала руку своему незнакомому несчастному попутчику, который, поставив у ее ног последнее, десятое место багажа, едва успел запрыгнуть на подножку вагона, – поезд уже тронулся. Тем не менее она еще долго махала ему вслед; и только когда состав исчез вдали, она снова поправила шляпку, сняла солнечные очки и обвела взглядом перрон; ее карие глаза с удлиненным разрезом сияли так же ярко, как ослепительная приветливая улыбка красиво очерченных губ. «Счастливое лицо… почти счастливое», – подумал Анри Крессон, незаметно для себя ускоряя шаг.
Фанни, известная как одна из лучших сотрудниц великого кутюрье Кемпта, славилась также своим обаянием, мужеством и сердечностью. Она умела наслаждаться жизнью – по крайней мере, так было вплоть до смерти ее супруга, – но и теперь, когда скорбь утихла, поддерживала этот свой имидж, хотя в глубине души все еще слегка горевала.
Анри наконец подбежал к Фанни и схватил ее руку с энтузиазмом и даже с благоговением – довольно редким для него чувством.
– Анри Крессон, – представился он с поклоном.
– А я Фанни Кроули. Простите, я не сразу вас узнала.
– Я тоже, – взволнованно признался Анри. И добавил с искренним сочувствием: – Вы и тогда были красавицей, но в то время вы так горевали…
Он качал головой скорбно, как профессиональный плакальщик, и темные насмешливые глаза Фанни Кроули посветлели, в них мелькнула нежность. Она легко погладила его по щеке рукой, и обоим вспомнилось, как они проходили по мрачному холлу отеля, где состоялся свадебный обед, и по таким же унылым залам мэрии. Но оба тут же дружно отринули это воспоминание, как забывают неудачный спектакль.
– По-моему, когда-то у нас были дети, которые поженились? Куда же они подевались? – со смехом спросила Фанни.
Это напомнило Анри Крессону, что он делает на этом перроне – с этой незнакомкой, с этой красивой незнакомкой.
– Людовик! – закричал он.
И, обернувшись, увидел, что его незадачливый сын сражается с заблокированной багажной тележкой, не в силах двинуть ее ни вперед, ни назад. Напрягая все силы в борьбе с этим злополучным механизмом, молодой человек осыпал его ругательствами – тихими, но вполне отчетливыми.
– Вот бездельник! Сейчас я ему покажу… Подождите меня!
И Фанни увидела, как Анри решительно направился к сыну, покачав головой, вытянул еле видный шпенек из ручки тележки и рывком откатил ее назад, чтобы взять разбег. Увы, от этого резкого толчка тележка подпрыгнула и свалилась на рельсы. Людовик едва успел подхватить налету падавшего отца, тот уцепился за него, и они исполнили вдвоем дикую, но спасительную жигу. Потом наконец кое-как утвердились на ногах, испуганно переводя дух, и, только услышав веселый женский смех, окончательно пришли в себя.
– Господи боже мой, как вы меня напугали! – воскликнула Фанни. – Значит, это и есть Людовик? Не могу поверить: когда мы познакомились, вы выглядели эдаким ковбоем, но не робким студентом. По-моему, вы похудели, или я ошибаюсь?
– Верно! Парень потерял десять кило, – вмешался Анри, горестно кивнув.
– Ну, лучше уж потерять их, чем набрать, – ответила она. – Эти ужасные транквилизаторы кого угодно заставят растолстеть и состарят. А вы, наоборот… Не будете ли так любезны взять одну из этих странных тележек, чтобы загрузить мой багаж?
Людовик воздел руки к небу, в отчаянии от своей недогадливости, и побежал со всех ног под укоризненным взглядом отца на другой конец перрона.
– Не пугайтесь, – сказала Фанни Анри Крессону, – я всегда путешествую с целой грудой чемоданов, что наводит ужас на тех, кто меня принимает, но, как правило, раскрываю от силы один из них.
Людовик бесследно исчез, и Анри занервничал.
– Ну куда он делся? А вы, наверно, устали… Ох, ну до чего же он глуп, этот парень!
– Не забудьте, что я приехала как раз для того, чтобы напомнить всей Турени, что он совсем не глуп.
И тут в поле их зрения появился торжествующий Людовик, только совсем не с той стороны, откуда они его ждали, а с противоположной; теперь он уже явно освоился с тележкой и, остановив ее рядом с ними, начал сваливать туда чемоданы, саквояжи и шляпные картонки.
– Ничего себе, вот это багаж! – воскликнул он.
Анри Крессон вздрогнул, сочтя это за грубость, но тут Людовик добавил:
– Нам повезло! Это значит, что вы погостите у нас подольше.
И молодой Крессон обратил к Фанни лицо – неправдоподобно юное, с такими беспомощными глазами и пухлым ртом, готовым к улыбке и ясно говорившим о его доброте, что Фанни Кроули подумала: «Как он изменился! Теперь он намного симпатичнее, чем тот зять, которого я знала прежде».
Она проследила за тем, как он заталкивает часть ее вещей – остальные оставили на вокзале, их должны были привезти позже – в кабриолет своего отца, и опять поправила шляпку. Анри Крессон распахнул переднюю дверцу, и Фанни села в машину, конечно показав при этом ноги, которые Анри Крессон, конечно, не преминул окинуть зорким плотоядным взглядом опытного соблазнителя.
