Текст книги "Четыре стороны сердца"

Автор книги: Франсуаза Саган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 7 страниц)

А ведь он мог бы ей рассказать: «Как же мне доставалось, когда я просил этих сволочных врачей назвать мой диагноз, а они держали меня взаперти, обвиняли в хроническом слабоумии и говорили, что я опасен для общества. И никто, никто не защитил меня, не утешил, не вызволил оттуда, – ни мой отец, ни моя жена. У меня все отняли, вплоть до уверенности в себе, в том, что я смогу снова наслаждаться жизнью. И с тех пор постоянно унижают. Вот почему я теперь вынужден спать со шлюхами, чтобы хоть как-то скрасить свое одиночество».

Фанни резко отвернулась и снова наиграла тот же пассаж.

– Это Шуман, – пояснила она дрогнувшим голосом. – Кажется, тема одного из его квартетов. Красивая мелодия, правда? Трогает до глубины души, вы согласны? Знаете, я ведь не умею играть, совсем не умею… Есть некоторые люди, которых я люблю…

Они сидели между окном и роялем. Своевольное солнце дерзко врывалось в комнату сквозь ставни, золотило волосы Людовика, широко раскрытые глаза Фанни, устремленные на правую руку, на медовый, горький мотив Шумана.

– Я открыл для себя эту музыку только сегодня, здесь, – вдруг объявил Людовик. – И это нормально, потому что сегодня я впервые открыл для себя любовь и могу наконец любить кого-то. Любить… вас, – твердо сказал он. – Теперь я не смогу без вас жить.

– Но… послушайте… это же несерьезно, – пролепетала Фанни, пытаясь засмеяться и отодвинуться от него.

Однако ей удалось лишь запрокинуть голову, лицо, которое тотчас настиг жадный рот Людовика. Он оперся обеими руками на банкетку, прикасаясь к Фанни только губами, которые находили ее щеку, лоб, шею, покрывая их почтительными, но настойчивыми поцелуями с трогательной нежностью, которая вызывала у нее невольные стоны. А он все твердил: «Я вас люблю, я люблю вас», и его голос наконец-то звучал уверенно. Между ними не было ничего, что побудило бы Фанни оттолкнуть его – ибо он не касался ее, не удерживал, – всего лишь это лицо, эти губы, касавшиеся ее то здесь, то там, это смутное ощущение, что все происходящее естественно, – и это волшебное спокойствие, и эти бурные толчки крови в венах…

* * *

Близился вечер, но они забыли обо всем на свете. Людовик бессвязно лепетал какие-то слова – восторженные, изумленные слова благодарного обладателя (уже), подсказанные тем, что придавало ему в глазах Фанни новое обаяние, – проснувшейся мужественностью, волей, а теперь еще и благоговейным трепетом – подарком любви и наслаждения, когда им случается сойтись вместе.

Эту ситуацию – безумную, по мнению Фанни, – ее тело, однако, восприняло так естественно, что она неудержимо смеялась, пытаясь объяснить причину своего смеха Людовику, сперва удивленному, а вскоре покоренному и завороженному, как он отнесся бы к любому проявлению чувств, исходившему от нее. Лежа на боку рядом с ним, она угадывала сквозь сомкнутые веки статную фигуру этого мужчины, бархатистость его сухой кожи, широкие плечи, силу, а главное, уверенность в себе. Она не думала ни о его возрасте, ни о своем и, уж конечно, не считала это препятствием, принимая просто как мелкий факт, такой же незначительный, как разный цвет их волос. А он восхищался каждой частицей ее тела, даже самыми крошечными его недостатками, словно чудесным открытием, нежданным подарком судьбы. И она упивалась этим взглядом, прикованным к ней так жадно и так неотрывно, что критика или робость были тут совершенно ни при чем.

Так же как дверь в пяти метрах от них, ведущая в салон и к вполне возможному скандалу.

* * *

За ужином они сидели с довольными, слегка усталыми лицами, и их ленивые, томные жесты насторожили Филиппа. Он слишком хорошо знал эти признаки наслаждения, даром что ему были незнакомы признаки любви.

Анри Крессон явился с повязкой на правой руке, причем непрерывно задевал ею за все солонки и перечницы и ругался, правда довольно сдержанно, соблюдая приличия, запрещавшие ему сильные выражения в присутствии трех дам – гостьи, невестки и законной супруги Сандры.

– Несчастный случай на производстве, и все из-за этого кретина – импортера из Токио, которому заблагорассудилось осмотреть нашу лущильную машину, новое чудо техники, она обошлась мне в двести тысяч долларов! – объявил он, угрожающе размахивая ножом перед Филиппом и Людовиком, испуганно таращившими глаза. – Я стал ему показывать эту… гм… проклятую машину, подошел слишком близко и задел рукой разделочный ремень… Ну да ладно… в общем, он поранил мне кисть.

И он простер над столом руку, демонстрируя повязку.

– Какой ужас! – воскликнула Фанни. – Слава богу, вы еще легко отделались!

– Вот именно, – плаксиво ответил Анри, скривившись, как от жгучей боли.

– Нужно быть осторожней, отец, – вмешалась Мари-Лор, ничуть не взволнованная, как и Сандра. – Но что понадобилось этому японцу в нашей туренской глуши?

– Да, действительно, – подхватила Фанни, – это ведь так далеко от Японии. Вам следовало бы пригласить его на ужин.

– Да их тут семеро, они представляют самых крупных импортеров семян в Японии и Азии.

– Целых семеро! – воскликнул Людовик, внезапно очнувшись. – Ничего себе! Если к ним приплюсовать еще и наш дурацкий прием, то у нас здесь прямо-таки эпицентр светской жизни!

И он разразился таким радостным хохотом, что все остальные застыли в изумлении, кроме Фанни, которая рассмеялась вслед за ним. Что касается Анри, то он нахмурился и мрачно заметил:

– Напоминаю тебе, мой мальчик, что этот «дурацкий прием» организован специально ради тебя. Чтобы доказать нашим знакомым, что ты вернулся из своих больниц нормальным человеком, а не психом. Хотя лично я в этом не уверен.

– Ну, это мы еще посмотрим! – отбрил Людовик, не переставая смеяться.

– И еще хочу тебе напомнить, что, пока ты там развлекался с медсестрами, я здесь вкалывал с утра до вечера!

Наступило продолжительное молчание; все сидели, опустив глаза, и только Анри, слегка смутившись, плаксиво продолжал:

– В этом доме только я один и работаю. Ну и конечно, вы, моя дорогая, – добавил он, схватив и поцеловав руку Фанни.

Людовик рассмеялся еще громче:

– Увы, отец, с сестричками мне не повезло. Святые женщины, такие мускулистые, энергичные, – добавил он, обернувшись к Фанни с насмешливой миной озорного школьника, решившего завоевать внимание публики.

– Ну, ты, кажется, свое наверстал с юными помощницами мадам Амель, разве нет? – ядовито спросила Мари-Лор. – По крайней мере, так мне доложили.

«Она шипит, как ядовитая змейка», – подумала Фанни, у нее вдруг закружилась голова. Встав, она выпрямилась и гневно бросила:

– Я нахожу этот разговор крайне неприличным. Во всяком случае, он не для моих ушей. Прошу меня извинить…

И она вышла.

Филипп вежливо приподнялся со стула, Людовик перестал хохотать, и даже Анри Крессон слегка оробел.

Невидимое, но явное согласие между Фанни и Людовиком, а затем раздражение Фанни еще сильнее встревожили Филиппа. И возможно, даже Мари-Лор. Она тоже встала и последовала за матерью, впервые продемонстрировав таким образом семейную солидарность, которой доселе никто не замечал.

Мужчины остались одни. Анри пробормотал несколько фраз – видимо, извиняясь, но его не услышали. Тогда он поднялся, бросил: «Доброго вечера» – разъяренным тоном, каким командуют: «В постель!» И теперь за столом сидели только двое – Людовик, уставившийся в пол, и Филипп, уставившийся на Людовика.

– Как вы думаете, завтра будет хорошая погода? – спросил Филипп.

– Понятия не имею. Да и кто может знать…

– Ваша очаровательная теща, по-моему, очень на это надеется. Должен заметить, что эта женщина полна оптимизма. Воплощение нежности – в ее-то возрасте…

– Я не знаю, сколько ей лет, – ответил Людовик, снова улыбаясь, как будто не мог удержаться, и это вызвало у его названого дяди смутное раздражение. Филипп никак не был связан с Фанни и, хотя относился к ней с изысканной учтивостью, прекрасно видел, что она смотрит на него, как смотрят на старую фотографию или на мумию, каковой он иногда и сам себя ощущал.

8

Когда Фанни снова увидела Людовика, она поняла, что это уже не прежний странный субъект без возраста и характера и, уж конечно, не робкий сирота, а мужчина, которому она теперь почему-то принадлежала. Больше всего ее тревожила его незлобивость – он и не думал гневаться или обижаться, когда с ним говорили свысока, с неумолимой враждебностью людей, которые нанесли кому-то смертельное оскорбление и сами же ненавидят за это свою жертву. Его снисходительность – или забывчивость? – только усугубляла подозрения окружающих. Фанни боялась, что причиной их враждебности могут быть самые низменные соображения, например материальные, и новая привлекательность этого человека блекла перед такой гипотезой.

Она решила поразмыслить об этом ночью и даже, может быть, уехать поутру, но в любом случае подробно все обсудить с Людовиком. Однако, едва улегшись в свою провинциально-пышную кровать – с бутылкой минеральной воды «Эвиан», стоявшей рядом, на ночном столике, точно строгая дуэнья, – Фанни преспокойно заснула. И под ее сомкнутыми веками мелькало одно и то же видение – Людовик, его смеющееся лицо, почти вплотную к ее собственному, его золотистые глаза, сияющие от счастья. Она не понимала себя. Когда она впервые, много лет назад, увидела Квентина, с его сочными губами, с его внешностью типичного британца, в ней мгновенно вспыхнула любовь, вспыхнула страсть. Людовик же внушал ей только сочувствие и интерес. Так что же это с ней творится?!

Но что бы с ней ни творилось, она уже крепко спала и не услышала, как ее воздыхатель бросает в закрытые ставни мелкие камешки. И это наверняка было к лучшему.

* * *

Наутро, когда Фанни вошла в столовую, Людовик уже стоял там, устремив взгляд на дверь, все с той же, вчерашней улыбкой, и ее поразили его глаза, сиявшие нетерпением и восторгом. У нее сжалось горло от неожиданной нежности; она остановилась на пороге, попутно отметив, что Мари-Лор ест свои тосты, сидя к ней спиной, и, значит, не может видеть выражение ее лица. Впервые она почувствовала себя виноватой перед дочерью и, садясь за стол, ощутила сильное желание устроить Людовику сцену за его нескромное поведение, как будто он накануне изнасиловал ее, сделал ей ребенка. Словом, за то, что он усугубил ситуацию и без того достаточно мрачную, если учесть настрой всех присутствующих.

– Доброе утро, – с улыбкой сказала она, обращаясь к сидящим за столом с вежливостью, которая была у нее в крови.

В ответ она услышала разноголосые «добрые утра», в том числе из уст Филиппа, которого сначала не заметила; он сидел за столом, кутаясь в слегка поношенный халат. Анри уже отбыл на завод, а Людовик, казалось, грезил наяву.

– Боже мой, мама, неужели вы и сегодня намерены заниматься этой адской работой?

Мари-Лор снисходительно взглянула на вельветовые брюки и шелковую блузку Фанни.

– При вашей фигуре вам следовало бы чаще носить брюки, они вас молодят еще больше. Да-да, поверьте, – добавила она, словно кто-то намеревался оспорить этот комплимент.

И Фанни радостно улыбнулась:

– Ты так думаешь? – Но тут же приняла озабоченный вид и, бросив на дочь растроганный взгляд, посоветовала: – Что касается тебя, моя дорогая, носи лучше платья. Ты всегда выглядишь такой очаровательной, с твоей тонкой талией, в плиссированных юбочках и туфельках с узким носком…

– Ну, сейчас я все-таки переоденусь, – сердито ответила Мари-Лор, указывая на свой костюмчик от Шанель. – Мне пора ехать на гольф.

Она обиделась на замечание Фанни по поводу ее нарядов, особенно в присутствии Людовика, который восхищался ее обликом, невзирая на свои неприкрытые измены, хотя сегодня не отрывал взгляда от ее матери. Фанни и в самом деле выглядела сейчас на удивление молодо, и упоминание о ее подлинном возрасте могло привести к нежелательным последствиям. Она встала из-за стола.

С тех пор как Людовик вернулся из лечебницы, Мари-Лор зачастила в гольф-клуб, где в послеобеденное время встречалась с несколькими друзьями-иностранцами, по ее выражению – «каким-то чудом сбежавшими из „Рица“»; отсутствие мужа она объясняла тем, что он «восстанавливается», – этот неопределенный и скорее тревожный термин лучше всего оправдывал его отсутствие – по правде говоря, весьма желаемое. Она часто вздыхала, думая об одном своем поклоннике – американце с солидным состоянием, хотя, увы, не очень благородного происхождения. Ну в самом деле, нельзя же после трехлетнего безупречного полувдовства удовлетвориться каким-то промышленником из Миннесоты! После гольфа она вернется в Крессонаду, позвонит, как всегда, друзьям, но еще, как и каждый день, мэтру Пересу и мэтру Сенью – нынешнему и будущему защитникам ее наследства, вернее, части состояния Крессонов. А потом еще часок побеседует с Филиппом – она кое-что начала обсуждать с ним после того, как побольше узнала об эскападах обоих Крессонов, отца и сына.

* * *

В тот день кабриолет Людовика – подарок отца к его возвращению из больницы – ждал их с Фанни перед террасой. Молодой человек вприпрыжку сбежал по ступеням.

– Главное, не забыть цветы для Мари-Лор! – крикнул он. – Я уже всем рассказал, что мы едем за покупками.

Казалось, он в восторге от собственной двуличности. Фанни просто не знала, что ей делать с этим ненормальным! Он клялся, что обожает ее, занимался с ней любовью именно так, как ей нравилось, и уже несколько лет считался невменяемым. Так чего же она хотела от этого человека? Не презирать его. А впрочем, по какому праву?

Вокзал был не так уж далеко. Достаточно сесть в поезд – и она раз и навсегда избавится от поведения, от выходок этого человека, способного сделать ее всеобщим посмешищем.

– Ключи у тебя? – спросил Людовик.

– Да, – сухо ответила Фани и, порывшись в сумке, вынула их.

Открыв дверцу, она сунула ему ключи и села на пассажирское место. Прежде он просил ее вести машину: не дай бог, если что… и она, как правило, соглашалась; вот и сейчас он нагнулся и с тоскливым беспокойством посмотрел на нее сквозь стекло. Но она не дрогнула. За прошедшие две недели это стало у них правилом: мужчина, который клялся ей в любви, обладал ею, не должен вести себя таким образом, заставляя ее, Фанни, весь день сидеть за рулем. А главное, не должен позволять своей жене обращаться с собой как с ничтожеством. Вначале она его жалела, но теперь… теперь она жалела только себя. Себя, которая сидела в машине рядом с этим молодым человеком, в общем-то неполноценным; себя, которая была вынуждена зарабатывать на жизнь, которая жила без мужа и которая пожертвовала своим отпуском ради этого бессердечного буржуазного семейства.

– Что-нибудь случилось?

– Поехали, Людовик. Будь добр, садись за руль, я устала.

С этими словами Фанни откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

После недолгой паузы она услышала, как Людовик садится рядом с ней, прогревает мотор и нажимает на педаль газа. Машина плавно тронулась с места. Фанни продолжала сидеть с закрытыми глазами, желая показать, что доверяет ему, но главным образом действительно от усталости.

– Я не знаю, где тут дворники, – произнес веселый, почти торжествующий голос. – Никак не вспомню…

Она разомкнула веки, с минуту смотрела на озабоченное, но невинное лицо, обращенное к ней, потом включила дворники левой рукой.

– А тебе не страшно ехать со мной? Я боялся тебя просить об этом, но, знаешь, я ведь потихоньку тренировался после твоего приезда.

– Совсем не боюсь. Почему я должна бояться?

И она снова закрыла глаза.

Людовик молча довез Фанни до Тура – города соблазнов, где стал изображать раба в каждом магазине: покорно возил за ней тележки, громко одобрял каждую покупку. Его окружал рой продавщиц, крайне заинтригованных скупыми рассказами мадам Амель о молодом Крессоне. Настоящий джентльмен, – может, и ненормальный, но посмотрите, как заботливо он относится к своей теще и какой любезный, не то что его супруга – злобная ведьма!

Они стояли в центре большого универмага, и Фанни никак не могла решить, покупать ли ей фарфоровые вазы, которые планировалось расставить на столах; наконец она заплатила и указала Людовику на ценник:

– Что ты скажешь?

– О, тебе же дали полную свободу действий, вот и действуй. А цена не имеет значения, – добавил он, таща ее за рукав к выходу. – Это же для того, чтобы пустить пыль в глаза здешним шишкам; вот увидишь – для собственных приемов они накупят точно таких же!

– Ну, на их приемы я, слава богу, не попаду, – со смехом ответила Фанни, пока Людовик усаживал ее в машину и складывал, следуя ее указаниям, покупки в багажник; сейчас он никак не походил на смиренного больного, одурманенного медикаментами или презираемого близкими.

Итак, она сидела в этой неудобной машине, как вдруг Людовик, прямо посреди улицы, нагнулся и поцеловал ее в волосы, быстро и не скрываясь. Фанни резко выпрямилась:

– Вы с ума сошли, Людовик Крессон! Что скажут жители Тура?!

– А пусть говорят что хотят. Мы ведь в любом случае уедем отсюда и будем путешествовать, правда же? Я ведь совсем никуда не ездил и ничего не видел. Но это, конечно, в том случае, если вы любите путешествия.

Фанни в полном отчаянии откинулась на спинку сиденья. В эту минуту она отдала бы все на свете, чтобы оказаться в отеле, пусть даже в этом Туре, который ей так не нравился, запереться на ключ в номере, прийти в себя и вернуться в Париж, в свою «Крессонаду» площадью в сто квадратных метров. «А впрочем, – подумала она, – что тут страшного? Подумаешь, какая драма! Я просто сделала глупость, приехав на три недели в эту провинцию, чтобы выручить дочь, которая меня смертельно раздражает, потом совершила еще одну глупость, уступив этому мальчишке, затравленному своей родней, и что же – неужели с любовью навсегда покончено?»

Однажды, после смерти Квентина, Фанни случилось провести ночь с человеком, который уже назавтра заставил ее раскаяться в своей уступчивости – так открыто он торжествовал, так нагло кичился этой победой. Хуже того, он оскорбил само ее представление о любви, внушенное ей когда-то Квентином и предполагавшее определенное уважение к партнеру. За эти годы Фанни довелось видеть вокруг себя множество мужчин, наделенных тонким умом, которые тем не менее обращались со своими женами и любовницами как последние негодяи; видела она и очаровательных женщин, которые не стеснялись рассказывать о гнусностях мужей и возлюбленных своему парикмахеру. Общество отринуло пуританские представления о любви – вместо них воцарилась противоположность, именуемая свободой, которая крайне удивила Фанни, когда она ее обнаружила, поскольку Квентин и ее собственная слепота всю жизнь ограждали ее от этого. И теперь ей была отвратительна сама мысль о том, что неспособность любить сочетается с необузданным стремлением демонстрировать всему свету свои любовные похождения.

* * *

Весь день Фанни и Людовик разъезжали по улицам Тура, покупая все необходимое согласно списку, который Фанни прилежно составила три дня назад и который теперь казался ей и нелепым и неуместным. Она рассуждала о погоде, о подробностях этого приема, о внешности жителей Тура, и Людовик, не переча, коротко поддакивал ей. Но, поворачиваясь к нему, она видела унылое, встревоженное лицо человека, убежденного в том, что он провинился. Правда, он не понимал, в чем именно, и потому больше молчал; боязнь старила его, искажала его черты. В нем уже не осталось ничего от вчерашнего юного, безмятежного и счастливого любовника. Снова он выглядел одиноким, отчаявшимся, неожиданно повзрослевшим (таким делает человека безысходность, как будто его загнали в угол – в угол комнаты, в угол жизни, спиной ко всем надеждам на будущее) – и одиноким, опять, как прежде, одиноким, безнадежно одиноким. Еще вчера он надеялся спастись от этого одиночества, но теперь понимал, что обречен на него до конца жизни, и уже не пытался сопротивляться.

Он нравился Фанни, и при мысли об этом ее охватывала дрожь. Пленительная красота его гладкой кожи, длинных полуопущенных ресниц, тревожных глаз, больших рук, сжимающих руль, таких сильных, но, как ни странно (она уже знала это), таких чутких и нежных, – все, что она открыла в нем вчера, сегодня заставляло ее отворачиваться, как в самые пылкие мгновения ее страсти к Квентину.

И чем больше она об этом думала, тем больше дивилась себе, боялась себя.

Такая близость, такое неудержимое влечение к кому-то с первого же объятия… да разве это возможно?! Они сошлись на чужой территории, без страха, без любопытства, без колебаний. Теперь им оставалось только одно – уповать на судьбу, и так ли уж было важно, старше она его на десять лет или младше, грозит ли это скандалом, владеет ли он своим рассудком и противоречат ли все ее привычки, вся жизнь случившемуся – тем двум часам в комнате, где стоит рояль?!

9

Этим вечером застольная беседа текла довольно вяло. Анри Крессон задавался вопросом, отчего туристы непременно желают посещать одни и те же достопримечательности, в частности Нотр-Дам, – сам он находил этот собор чересчур громоздким, унылым и переполненным скульптурами.

– И потом, – добавил он, – эти кошмарные головы, торчащие со всех сторон… как их там зовут, этих чудищ, понатыканных снаружи?

– Гаргульи, – ответил Людовик.

– А ты-то откуда знаешь? – удивился Анри, словно сын открыл ему страшную тайну устройства атомной бомбы.

– Вот именно! Откуда такая богатая эрудиция? – удивилась Мари-Лор. – Кстати, гаргульи, о которых тебе кто-то сообщил, по-моему, прежде были не каменные…

– Верно, все – кроме одной. На которой я женился.

Невозмутимое заявление Людовика было встречено продолжительным ледяным молчанием. Анри, крайне довольный отпором сына, покраснел и открыл было рот, чтобы высказать свое мнение – наверняка неуместное, но решающее, – как вдруг у них над головами раздался мерный глухой шум. Сидящие за столом замерли, вытаращив глаза, с вилками в руках. Над столовой располагалась спальня Сандры, которой с некоторых пор было запрещено вставать; она лежала в постели, а за ней ухаживала ночная сиделка, настолько же тщедушная, насколько грузной была ее пациентка.

– По-моему, это шаги призрака короля, «Гамлет», акт первый, – дерзко прокомментировал вконец осмелевший Людовик.

– А ну замолчи! – прикрикнул Анри, вскочив с места. – Нужно немедленно уложить ее в постель. Доктор Мюрат… или Марат… как его там… еще вчера строго наказал ей не вставать. Филипп, ну-ка поднимись туда и заставь ее лечь, а я сейчас, следом за тобой. Давай-давай, шевелись, старина!

Его шурин, скорее послушный, чем озабоченный, побежал наверх.

А Мари-Лор медленно приходила в себя после выпада Людовика.

– Да что это с ней? – вопросил Анри, имея в виду свою супругу.

Он встал и медленно направился к лестнице, Фанни пошла следом за ним.

Но их остановил голос Мари-Лор:

– Послушайте, ваша жена уже целую неделю ходит по комнате. Она решила сделать вам сюрприз ко дню приема.

– Не может быть! – вскричал Анри с искренним огорчением. – Она не должна… не имеет права! Даже врач… как его там… ну, который из Отель-Дьё^[22], сказал мне, что нельзя…

– А ей на это наплевать, отец.

– Да, но она выглядит… у нее лицо… как переспелый помидор, как сырое мясо… Не дай бог, грохнется в обморок, когда подадут десерт, или еще черт знает что отмочит!.. Нет, нет и еще раз нет! А Фанни? Разве гостей будет принимать не Фанни? Я уже объявил всем моим друзьям, что в Крессонаде в кои-то веки их будет встречать красивая дама! – И он поспешил добавить: – У Сандры, конечно, тоже есть достоинства… другие…

Фанни, шокированная донельзя, вскипела:

– Да разве можно так говорить о своей жене?! Во-первых, я охотно передам ей бразды правления, а во-вторых, вы позволяете себе так выражаться…

– Да ладно, это я не со зла, – пристыженно ответил Анри. – И потом, это же правда… ну, то есть… сами знаете, мужчины… – Он плотоядно ухмыльнулся, что ему совсем не шло, и добавил с обычной своей изворотливостью: – Это ж я так просто, для красного словца. Неужто вы никогда не слышали, как мужчина сравнивает женщину с сырым или жареным мясом? Может, и несправедливо, но уж точно не по злобе…

– Нет, никогда не слышала! – твердо ответила Фанни. – В моем присутствии ни один мужчина не сравнивал свою супругу с сырым или жареным мясом.

При этих словах ее одолел нервный смех, и она, приняв неприступный вид, поспешила выйти из комнаты.

– Никогда! – повторила она уже на лестнице. – Никогда!

И, добравшись до площадки, почти побежала к своей комнате.

А Мари-Лор, Людовик и Анри остались втроем, с притворно-беззаботным видом вслушиваясь в звуки там, наверху. Наконец шаги в комнате над их головами стихли.

– Мартен, – спросил Анри, как будто двое других, сидевших за столом, были глухими, – вы ведь ничего не слышите там наверху, верно?

– Нет, не слышу, месье, – ответил дворецкий, протягивая Анри сырную тарелку, которую тот брезгливо оттолкнул.

– Но вы же наверняка слышали их только что, минуту назад?

– Нет, месье, – повторил Мартен все так же бесстрастно.

И они враждебно воззрились друг на друга.

– Ладно, давайте-ка унесите этот сыр! Никто его не хочет.

Мари-Лор (которая терпеть не могла сыр) из духа противоречия подняла было руку, чтобы подозвать дворецкого, но, взглянув на свекра, тут же опустила ее на стол.

– Как бы то ни было, – сказал Анри, – Филипп оказывает благотворное влияние на свою сестру: она, видимо, снова легла в постель!

– Если только он не уложил ее каким-нибудь приемом джиу-джитсу, – предположил Людовик.

Мари-Лор, впервые со дня возвращения мужа, посмотрела на него с одобрительной улыбкой, на которую он никак не отреагировал. Его взгляд был с интересом устремлен на отца: Анри явно колебался между своим долгом по отношению к Сандре и сильным желанием уклониться от него. Наконец он принял решение и, вскочив с места, стремительно направился в прихожую. Людовик и его жена остались наедине, но через минуту и они поспешили встать из-за стола. Что же касается Филиппа, тот так и не вернулся в столовую, а потому не смог насладиться комплиментами семьи по поводу его дипломатических способностей.

* * *

В одиннадцать часов вечера мадам Амель принимала в маленькой гостиной, украшенной салфеточками, двух своих протеже, сидевших одна на диване, другая в кресле, и выслушивала их жалобы. Первая поимела дело с незнакомым клиентом – настоящим сексуальным маньяком, от которого избавилась только благодаря умению быстро бегать. «Никогда не связывайся с туристами или незнакомцами!» – в сотый раз повторила мадам Амель, протягивая ей эластичный бинт, чтобы стянуть лодыжку, подвернутую на тротуаре. Вторая, так же испуганно съежившись, с надеждой взирала на Сильвию Амель, которая присела к маленькому секретеру, чтобы настрочить категорический отказ старому другу, имевшему наглость прислать этим утром письмо с требованием мзды в размере двухмесячной прибыли. Сейчас лицо мадам Амель, оглашавшей внушительный список своих покровителей-чиновников, напугало бы не одного вымогателя-сутенера. Именно в такой гнетущей атмосфере оказался внезапно явившийся Анри Крессон, – впрочем, она вполне соответствовала его настрою. Сегодня голые ножки, шампанское и игривые взгляды только разозлили бы его. Он потребовал, чтобы мадам Амель срочно уделила ему немного времени и дала несколько советов, поскольку еще совсем недавно он имел случай оценить скромность и здравомыслие своей старой знакомой. «И кстати, – добавил Анри, – я давно собирался оплатить новый орга́н для церкви Святого Евстахия (вотчины мадам Амель), на который наши скряги никак не соберут денег». Мадам Амель тут же оторвалась от своей огнедышащей прозы, свернула письмо, выставила обеих злополучных девиц в спальню и плотно прикрыла за ними дверь.

Анри Крессон, сидевший среди салфеточек, выглядел быком – отважным, но опрометчиво украшенным кокардами и выпущенным на свободу еще до начала корриды. Он залпом выпил две порции коньяка и обратился к своей закадычной подруге:

– Тут вот какое дело. Вам известно, что у Сандры недавно случился очередной апоплексический приступ, и теперь наши профессора велели ей лежать. Поэтому моя свояченица… то есть родственница… ну, в общем, мать моей невестки, мадам Фанни Кроули, любезно согласилась принимать гостей вместе со мной и сыном. Она очаровательная женщина.

– Это верно, – согласилась мадам Амель. – Я ее видела в «Трех дельфинах», она покупала складные стулья для вашего приема и показалась мне в высшей степени любезной и элегантной – настоящая парижанка! И такая моложавая… Интересно, сколько ей лет?

– Э-э-э… понятия не имею, – признался Анри. – Но сколько бы ни было, я считаю ее молодой, красивой, обходительной, веселой и аппетитной. Очень-очень-очень аппетитной…

– Несомненно… – подтвердила мадам Амель, не понимая, куда он клонит.

– Она работает в Париже у одного известного кутюрье – забыл его фамилию. Работа, конечно, престижная, но совсем недоходная…

Тут Анри на миг осекся, а потом решительно закончил:

– Короче, я решил на ней жениться.

Сильвия Амель, которая посвятила начало вечера двум перепуганным девицам, теперь принимала в своей гостиной главного промышленника их края, работодателя для сотен людей, а следовательно, поставщика сотен клиентов для нее, и этот человек явно потерял голову. Может, он просто пьян? Она встала с кресла и спросила, стараясь говорить как можно мягче:

– Месье Крессон, разве вы не женаты?

– Женат, и слишком давно! – вскричал Анри Крессон, также поднявшись с места. – Но вы же прекрасно знаете: моя жена – настоящая фурия. Это всему городу известно. А потом, у нас, черт возьми, существуют разводы!

И он снова сел. Мадам Амель плеснула себе коньяку.

– А она об этом знает?

Имелась в виду Сандра, но Анри лишил свою законную супругу первенства:

– Нет… Фанни еще ничего не знает, и Сандра тоже; словом, никто не знает – я решил сперва обсудить это с вами.

Оправившись от шока, мадам Амель сказала:

– Поверьте, я крайне польщена вашим доверием… Быть вашей первой советчицей – большая честь. Но если я правильно поняла, пока ничего не сделано?

– Будет сделано в ближайшие дни, – заверил ее Анри.

– Но разве мадам… э-э-э… мать вашей невестки уже согласилась?

– Еще нет, я с ней пока ни о чем не говорил, но женщины, знаете ли, чувствуют такие вещи… – сказал он с видом опытного психолога, что убедило мадам Амель лишь наполовину. – Я тут подумал, а не объявить ли эту новость на нашем приеме, сразу всем, кроме Сандры, конечно, – она ведь будет сидеть у себя в комнате… Отличная мысль – сразу две хорошие новости на десерт: мой сын не сумасшедший, а я женюсь на очаровательной женщине…

Вид у Анри был крайне довольный.

«Господи боже мой, – подумала мадам Амель, – да он просто свихнулся!»