Текст книги "Четыре стороны сердца"

Автор книги: Франсуаза Саган

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 7 страниц)

Смех Филиппа постепенно замирал. Зато смех Людовика, словно наливаясь какой-то таинственной силой, становился все более свободным, более звучным, более мужским, более нежным. А ее собственный – что это с ним? Он показался Фанни типично светским, фальшивым, немолодым – ничего общего со смехом обоих свидетелей, – жиденький и нелепый, как она сама. В нем уже не было прежней свободы и молодого безумия, отличавших ее в юности, – только робость. Зато этот новый смех, этот новый голос Людовика свидетельствовали о его мужественности – силе, решимости, но также и неосмотрительности, которая была лишь ценой его желания, но ни в коем случае не свойством его натуры и ни одной из его масок.

* * *

Последующие часы – казалось, сулившие долгий веселый вечер – свелись к пятнадцати минутам из-за ложного открытия Филиппа и подлинного – Фанни.

Один только Людовик пребывал в самом что ни на есть радужном настроении. Его не огорчило даже то, что Фанни отодвинулась, когда он прижался к ней плечом. Он-то был уверен, что завоевал, и закрепил, и назвал поименно все, что их теперь связывало. Да, Фанни поняла и приняла его чувства, но боязливо отстранилась от его твида, словно от кокона, с которым, впрочем, давно уже свыклась. Просто Людовик не принял во внимание взгляд своего дяди – вернее, названого дяди, короче, просто Филиппа, – который был в его глазах олицетворением скуки и мифомании, но которого нежно любила Сандра. Заблудшая овца, трепло, но при этом в общем-то кайфовый мужик.

Людовик так и не отделался от множества давно устаревших выражений, усвоенных в интернатах, закрепленных в парижских кафе, а потом, как ни странно, обнаруженных в психиатрических клиниках, сменивших те, прежние заведения. Он говорил «клевый чувак», что означало «отличный парень». Он говорил «забойная фемина!», имея в виду внешность женщины. И называл «крутым мэном» своего фабриканта-отца. Правда, Людовик уже давно никак не высказывался по поводу своей супруги Мари-Лор – «потрясающей девушки», как он назвал ее при первой встрече. Что касается Сандры, она была для него «классной бабой». Одна только Фанни избежала всяческих характеристик, всяческих эпитетов, всяческих обсуждений. Что в данном случае было крайне подозрительно.

По вечерам после ужина «дети», как Сандра называла Людовика, Мари-Лор, Филиппа и Фанни, обычно прощались поцелуями в щеку; это был один из редких моментов инстинктивного сплочения, – такое чувство возникает у людей, которые живут под одной крышей, когда над ними довлеет тягостное присутствие властной хозяйки дома. Беззаботность, страх, непонимание – наследие детских лет – способны, как и солидарность, объединять также и взрослых людей. Но вот знаменательный факт: тем вечером Филипп, вместо того чтобы чмокнуть Фанни в щеку, поцеловал ей руку, как зачинщице – а значит, особе, достойной уважения в его глазах, – новой драмы, столь неожиданной в этой глуши, с ее гнетущей роскошью и скукой. И второй знаменательный факт: целуя в плохо выбритую щеку своего зятя Людовика, Фанни держалась так напряженно, что это сразу бросилось в глаза Филиппу и стало еще одним свидетельством ее виновности. А Людовику это вечернее прощание позволяло коснуться губами мягкой, душистой щеки Фанни, благоухавшей парфюмом, который он впервые вдохнул на Турском вокзале и который с тех пор считал единственным женским ароматом, имеющим право на существование.

Тем вечером Людовик особенно остро ощущал себя юным, счастливым, влюбленным; чувствительность его как будто притупилась, и теперь слепота по отношению к своему чувству казалась уже не такой фатальной, как обычно.

Ему хотелось смеяться. «Смех – признак любви», – сказал кто-то; и в самом деле, ничто так не высмеивает или не убивает мораль, как смех. Людовик убрал руку с талии Фанни, которой машинально коснулся, обнял ее за плечи, придвинулся вплотную, нагнулся к ее лицу, хотя ее щека и так уже была совсем близко, и потянулся губами к ее рту. Она не могла оттолкнуть его, резко отстраниться, чтобы избежать столкновения лбами или подбородками, единственное, что ей оставалось, – это слегка повернуть голову или чуть откинуться назад, чтобы он мог поцеловать ее только в краешек губ. Что Фанни и позволила ему сделать из чисто эстетического опасения и что Людовик сделал совершенно естественно, под взглядом все того же Филиппа, который считал себя шпионом-психологом, а не вульгарным соглядатаем. Впрочем, поцелуй был максимально беглым, потому что Фанни тут же отвернулась, промолвив ледяным тоном: «О, пардон!» – и вышла. Филипп, насвистывая сквозь зубы какой-то насмешливый мотивчик, последовал за ней, а Людовик последовал за Филиппом.

14

Сандре Крессон почудилось, будто она слышит собачий лай и клацанье когтей по паркету вместе с тяжелой поступью супруга. Но сама мысль о том, что в этих покоях à la Людовик XV могла очутиться собака, вызвала у нее легкий смешок.

– Вы знаете, Анри, мне кажется, я схожу с ума…

Из соседней комнаты донесся голос ее мужа:

– Вот как?..

В его голосе не слышалось ни удивления, ни гнева. Нужно заметить, что бедняга очень устал от переживаний. Сандра села, опираясь на подушку.

– Мне почудилось, будто какая-то собака лает и даже проходит через мою спальню, – сказала она, прыснув со смеху.

– Да что вы говорите!..

– Вы мне не поверите…

– Молчи, молчи! Лежать! – крикнул Анри. – Лежи на кровати и молчи!

Сандра, потрясенная этими словами и этим «тыканьем», в ужасе послушно замолчала.

– Извините, но… лежать, говорят тебе, лежать! – донесся до нее приглушенный голос Анри.

– Боже мой, Анри, вы прекрасно знаете, что я не могу ходить, увы…

– Да кто вас просит ходить, черт подери!… Уф, еще раз извините, Сандра, я жутко устал, и мне, наверно, приснился страшный сон. Сейчас закрою дверь, чтобы не мешать вам спать…

И священная дверь между двумя спальнями, неизменно открытая, дабы соединять эти два одиночества, с грохотом захлопнулась. К этому звуку добавилось все то же клацанье, приглушенное и непонятное, – разве что Анри стал увлекаться кастаньетами. От него можно было ожидать чего угодно… 15

Комната Фанни, открытая, ежедневно проветриваемая, заваленная множеством красивой одежды, лежавшей на стульях и на ковре, уже приняла провинциальный вид; запахи трав и большие листья платана дерзко врывались внутрь между распахнутыми ставнями, открывавшими взгляду матери Мари-Лор темно-синее небо в брызгах падающих звезд и влажную землю, которая источала свой всегдашний нежный аромат.

Филипп сопроводил Фанни до самой двери комнаты, поцеловав ей напоследок руку с двусмысленной улыбочкой, которая привела ее в крайнее раздражение. Но он и не подумал обижаться: завтрашний день принесет новые комедии. Итак, Фанни прошла по комнате, бросила на себя в зеркало тревожный, недовольный взгляд и села у окна, облокотившись на подоконник. Большой лист платана, улучив момент, приник к ее лицу – мягкий, чуточку шершавый, как пиджак Людовика… лукавого, готового на все, обольстительного Людовика, этого юного дурачка, в одно мгновение ставшего мужчиной, который не позволил Фанни, при всей ее опытности, уклониться от этого плеча, от этой руки, от этого шага вперед или назад, от этого неловкого шага, вынуждавшего ее избежать его поцелуя.

И вдобавок, вместо того чтобы как-то спастись от нескромного взгляда Филиппа, она прижалась к своему возлюбленному, своему злополучному зятю! А тот, освобождая ее, снова коснулся губами ее лица, и, не будь с ними рядом этого назойливого кретина Филиппа, они могли бы еще немного посидеть вдвоем под этим беспечальным сентябрьским небом.

И тут в дверь постучали. Фанни громко сказала: «Войдите!» – думая, что это Филипп, или Анри, или какая-то очередная глупая выходка Сандры. Но нет: в комнату уверенно вошел Людовик – вошел и с видом заговорщика приложил палец к губам. Возмущенная Фанни все же понизила голос:

– Что вам здесь нужно? Вы можете мне объяснить, по какому праву?..

И осеклась, почувствовав, насколько это нелепо – задавать такие вопросы молодому человеку, тридцатилетнему, хотя она никогда не думала о Людовике как о зрелом мужчине, не говорила с ним как со взрослым. Да и с кем могла бы она так говорить, кроме Квентина – Квентина, который рассмеялся бы, увидев, как Фанни, в смятом платье, защищает свою честь перед каким-то молокососом, явно сбежавшим из психушки?!

Людовик стоял перед ней, с пиджаком на руке, с растрепанными волосами, с блестящими глазами, и она вдруг с удивлением поняла, что никогда не замечала, как он красив. «Да ведь он красивый мужчина, очень красивый мужчина», – холодно подумала она. Прежде она находила в нем сходство с Билли Бойдом^[27], сейчас видела перед собой князя Мышкина.

Тем не менее она, «как всегда», усадила его в изножье, а сама отсела на другой конец кровати. Длинные ноги Людовика доставали до ковра на полу, свои Фанни поджала под себя. Как бы это объясниться с ним поделикатнее, не обидев?

– Людовик, мне не хотелось бы унижать свою дочь, – начала она. – Она такая, какая есть, тут ничего не поделаешь, но…

– Она хуже всех, – прервал ее Людовик.

И устремил взгляд на ноги Фанни.

Та нервно укрыла их, попутно отметив кошмарное уродство скользкого покрывала. Людовик с холодной усмешкой посмотрел ей в лицо.

– Оно всегда было таким, – сказал он, – даже совсем новое. Я его помню с самого детства. Тетя Марта купила его к своей свадьбе, она выходила замуж за Андре, папиного старшего брата. Андре погиб в сороковом году здесь, в наших краях, во время отступления, вместе с другим братом – Марселем.

– Какой ужас! – растерянно пробормотала Фанни.

– И наш отец унаследовал завод в свои девятнадцать лет. Это он выстроил тот уродливый корпус на равнине и этот дом. Помните, он сказал: «Первая мировая хотя бы делала из людей героев, но эта!..» Вы должны ему простить эти слова… Их вдовы – мои тетки – вернулись к своим матерям разбогатевшими, но успели внести свою лепту в украшение этого дома. Потом здесь жила моя мать, – правда, я ее не знал, слышал только, что она насмехалась над этим «украшательством». Ну а позже появилась Сандра – тут сыграло роль соседство наших владений, да и деньги, конечно, и она вышла за отца.

– Бедная Сандра… – сказала Фанни; к ней уже вернулось хладнокровие. – Она здесь несчастней всех, разве нет?

– Нет, – твердо возразил Людовик, – сначала самым несчастным был я, зато теперь я самый счастливый человек на свете.

– А почему вы были так уж несчастны? – строго спросила Фанни, но ее тон как будто ничуть не испугал Людовика.

– Потому что никто меня не любил и никто мной не занимался.

– А вы не могли бы рассказать мне о своих детских злоключениях завтра?

Людовик так резко соскочил с кровати, что Фанни съехала вниз по скользкому покрывалу. Он успел подхватить ее и снова усадил на постель, точно куклу. В распахнутом вороте его белой рубашки виднелась загорелая шея, блестящие волосы отросли почти до плеч, а стройное тело… а упрямый, прохладный рот…

Видимо, память Фанни пришла в полное смятение или в полное расстройство, позволив ей приникнуть к нему, и вскоре ее лицо было покрыто долгими, умоляющими поцелуями, сладкими для него и для нее. Их губы блуждали по их телам, смешивая желание и благоговение, порыв и уступчивость, робкий отказ и упрямую покорность. Странное действо, творившееся в этой странно потемневшей и призрачной комнате, где они оба трепетали так же сильно, как лист платана, как звезды, падающие с ночного небосклона.

* * *

Когда Фанни проснулась («Да спала ли я?» – подумалось ей, как после всех настоящих ночей любви), Людовика рядом уже не было, он ушел. На какой-то миг Фанни пронзила ужасная мысль: он больше не придет, он ее покинул – осмелился покинуть, даже не предупредив! И этот страх – признала она, зевая и потягиваясь, – был страхом собственницы, лишившейся своего достояния, и несомненным признаком любви. Она несколько раз повторила: «Несомненным… да, несомненным», пытаясь облечь свои чувства в слова, но ощущая лишь томную, сладкую усталость, владевшую всем ее телом.

Чувственность Фанни лежала в ее верности. И утра после ночей с Квентином никогда не походили на все последующие, кроме нынешнего – впервые, через много лет после тех, – и это благодаря мальчишке, годившемуся ей в сыновья! Она и думать не хотела о том, что Людовик намного младше, что он муж ее дочери Мари-Лор, так уронившей себя в ее глазах, и что его считают полупомешанным. Ей вспомнилось, как он сказал: «Я вас люблю», когда она подчеркнула, что знает: не он вел ту злополучную машину в день несчастного случая, и уж она-то об этом не забыла. «Я вас люблю»… – эти слова он не уставал твердить и вслух, и шепотом, особенно нынешней ночью. Так что же такое мужчина, который вас любит, если не этот, с его небритыми щеками, с его молчанием, перемежаемым невнятными, но нежными словами, с его нетерпением и страхом, попеременно владевшими им?!

Фанни тщательно выбрала сегодняшний наряд – платье, сшитое для нее известным кутюрье, который, как она знала, не любил женщин, но мог всех убедить в обратном благодаря этому своему шедевру. Обычно она неохотно вставала и принимала ванну, ей не хотелось смывать запах своего любовника, смешанный с ее собственным. И сегодня, когда она спустилась по лестнице и увидела за столом всех обитателей Крессонады, ее не удивили и не встревожили всеобщие комплименты, которыми они ее осыпали. Эти банальные похвалы, скорее, позабавили ее. Она не удостоила любезной улыбкой Людовика, который встал, чтобы усадить ее; загорелый, румяный, темноволосый, с томными глазами и приоткрытым ртом, он слегка наклонился к ней, и его веки затрепетали под ее взглядом.

– Ах, какая женщина! – воскликнул ее ровесник, «пернатый хищник», единственный, кого она могла бы совратить, не рискуя вызвать настоящий скандал.

– Вот именно, – подхватил Филипп без всякой задней мысли, ибо он, несмотря ни на что, любил женщин и ему тоже когда-то случалось баловать некоторых из них мелкими услугами за завтраком. На какое-то мгновение он испытал смутную тоску по тем временам.

– Да, высший класс! – признала Мари-Лор; зависть, внезапно прозвучавшая в ее голосе, была лишена всякой двусмысленности.

– И правда! – вскричал Людовик с бурным восторгом, который мог выдать его чувства, не будь он таким искренним.

«Она моя! – думал он. – Еще два часа назад она лежала в моих объятиях, говорила мне…» И его душили слезы благодарности, гордости и счастья.

– После завтрака я вас повезу на осмотр пещеры Со. Надо же показать Фанни что-нибудь, кроме Тура, – объявил Анри и, увидев вопросительные взгляды присутствующих, добавил: – Нынче воскресенье, и я вызвал с завода свой «Бичкрафт»^[28]. До сих пор она видела только здешние магазины.

– Ну, зато, я думаю, Фанни уже видела самое лучшее, что есть в Крессонаде, – объявил Филипп с такой восторженной улыбкой, что никто не уловил скрытого ехидства этой фразы, даже та, в кого он метил.

Да и чего было опасаться – после такого изумительного чая?! Что это за сорт? В ответ на ее вопрос, Мартен, зардевшись, назвал «Липтон». Поистине, этим утром Фанни, сама того не замечая, заставляла краснеть всех, кто сидел за столом, от невольной жгучей зависти, какую иногда вызывают у окружающих счастливые баловни судьбы.

И Фанни, и Людовик, не сговариваясь, старались избегать друг друга во время этого странного полета над Туренью, коварно задуманного Анри Крессоном. Такую экскурсию он до сих пор устраивал лишь для самых богатых японских фабрикантов или самых сонных корреспондентов. Перелет – с немилосердной тряской – длился два часа, тогда как поездка на машине заняла бы не больше тридцати минут. Но самолет был секретным оружием Анри Крессона, хотя «пернатый хищник» так и не освоил искусство пилотирования («Слава святому Христофору!»^[29] – восклицали его знакомые и подчиненные). Таким образом, Фанни провела замечательный, хотя и несуразный, день. Прогулка ей нравилась; усталость после ночи любви и присутствие Людовика, сидевшего позади нее, сообщали приятное ощущение безопасности. Как и большинство женщин ее возраста, она видела в каждом из своих любовников прежде всего защитника, – чувство, давно уже незнакомое следующему поколению.

– Как это прекрасно… как прекрасно! – то и дело восклицала Мари-Лор – иногда к всеобщему изумлению, исключая Филиппа, который давно подметил, что обманутым женщинам, знают или не знают они об этом своем статусе, нравится разыгрывать восторженных маленьких девочек.

Впрочем, она была права: старинные замки, реки, холмы, голубое небо на исходе лета, вся Турень, лежавшая внизу, раскрывали перед ними свои сокровища, и даже технические пояснения Анри не портили эту картину. «Как же прекрасна Франция, – думала Фанни, – и как прекрасна моя любовь…» В салоне пахло вереском и жасмином: самолет иногда снижался так, что их аромат проникал внутрь и им можно было наслаждаться.

В какой-то миг, при воспоминании о ночи с Людовиком, Фанни обуяло такое острое желание, что она обернулась и села рядом с ним, не смея, впрочем, коснуться его даже кончиком пальца. И это табу, эта невозможность станет одним из самых сексуальных воспоминаний о ее любовном приключении. Внезапно она подумала: «Он безумец, а я развратница». Эта мысль, никогда, ни разу доселе не посещавшая ее, вдруг встала перед ней с убийственной ясностью ложных представлений, которые можно примерять к себе лишь в случаях усталости и сомнений, доведенных до крайности. Она посмотрела в сияющие, устремленные на нее глаза. Наверное, ей нужно было сейчас искренне ненавидеть его, чтобы он это почувствовал, чтобы его взгляд померк, помутился, чтобы она вернулась к прежнему, более реальному образу себя самой и Людовика – иными словами, к образу заблудшей женщины, оказавшейся вдали от Парижа и влюбившейся в деревенского верзилу, комплексующего из-за своей одинокой жизни.

16

До знаменательного праздничного приема оставалось еще шесть дней, и в доме все без исключения задавались одним и тем же вопросом: хватит ли Сандре упрямства, чтобы встать и выйти к гостям? Она грозилась домочадцам сделать это, невзирая на багровый цвет своего лица и на шумные возражения Анри.

Людовик и Фанни встречались каждую ночь, после совместно проведенного дня, и Филиппа это уже начало нервировать. Но он отлично знал, что в этом провинциальном кругу боязнь скандала была куда сильнее любопытства. А еще он знал, что рискует быть выброшенным за дверь все тем же Анри, доселе необыкновенно любезным и обходительным; ему уже не раз доводилось попадать в такие ситуации, и это очень скверно кончалось для свидетелей (в том числе и для него самого), так что…

В конечном счете самым прозорливым из гостей Крессонады оказался пес Ганаш. Пленившись с первой же минуты женщиной, которую все звали Фанни, – воплощением аромата, мягкости и женственности, – он очень скоро понял, что она делит свою привязанность – конечно, временами – между двумя обожателями, причем сам он оказался на втором месте, после худого верзилы по кличке Людовик, прекрасного бегуна на длинные дистанции, доброго, но слишком рассеянного. Двое других хозяев его вообще не замечали. Так что единственной заботой Ганаша была необходимость уворачиваться от коварных пинков Мартена. Ну а самым главным хозяином, которого он обрел в этом просторном, неожиданно обретенном жилище, был человек, называемый Анри, с громовым голосом и властными замашками (хотя в душе и сентиментальный), слишком часто отсутствующий, но, несомненно, повелитель здешних мест. Повелитель над всем и всеми, кроме другого человеческого существа, обитающего – увы! – слишком близко от комнаты хозяина. Это была дама, испускавшая тяжкие вздохи и еще другие звуки, доселе никогда им не слышанные. Вот там-то и таилась главная опасность, не напрасно же хозяин Анри научил его избегать ее комнаты и пробираться к нему на ночь через узенькую дверцу коридора. И только в саду, на террасе и реже в машине хозяин Анри открыто признавал их особые отношения, величая Ганаша «мой старичок», или «милая моя дворняга», или прочими, не менее глупыми прозвищами, и эти слова, произносимые с ворчливой нежностью, согревали сердце бездомного пса. В голосе Анри собака явственно чуяла, увы, человеческие отзвуки своего собственного лая. Они лаяли одинаково, но это заметил только один человек – чуткая Фанни. 17

Небеса словно издевались над людьми: то баловали их приятным предосенним солнышком, то угнетали тяжкой, удушливой жарой, то заливали грозовыми дождями. Погода менялась каждые два часа, и Турень походила на Нормандию. Все казалось зыбким и в доме, и за его стенами. Не менялся один только Людовик: взгляд Людовика, свитер Людовика, руки Людовика, счастье Людовика – все было здесь, рядом, и Фанни не могла – да и не хотела – отказываться от этого. Нет ничего легче, как возбудить в другом человеке влечение или страсть, но самое жгучее счастье состоит в том, чтобы делать лишь одно – смотреть и видеть. Так вот, никто и никогда не смотрел на Людовика с желанием превратить его жизнь в долгий, нескончаемый подарок. Никто не хотел баловать его, развлекать, развивать его способности. Так же как никто не пожелал лечить его – ни от воображаемого безумия, ни от безнадежного одиночества. Одна только Фанни уделяла ему время, помогала советами, отдавала всю себя.

А широкие тенты над террасой трепетали под ветром, пропитывались солнцем и дождями. Дни проходили один за другим, похожие как две капли воды, и так же проходили их ночи, всегда слишком короткие, всегда слишком желанные. А как же Квентин… как быть с Квентином? Разве имела она право любить кого-то так же пылко, как Квентина? Пройдет еще несколько дней, затем этот прием, на котором Людовик будет реабилитирован (может быть), а потом она уедет, и снова начнет работать, и забудет своего слишком юного, ненормального любовника.

Лежа в широченной, типично провинциальной кровати рядом с уснувшим Людовиком, Фанни плакала, сама не зная почему. От усталости, упрямо думала она, или от неопределенности, от смутного чувства унижения, от сомнений: ведь он ни разу не заговорил о сомнении, об отъезде, о разлуке. Да и она – из деликатности, из боязни – тоже не говорила с ним об этом. Их взгляды сливались так же нерасторжимо, как тела; но когда он раскуривал сигареты – для себя и для нее, – они лежали и шептались, как два подростка, которым запретили курить, и чувствовали себя способными только на это.

Для них оставалась тайной причина страстной привязанности Ганаша к Анри и Анри к Ганашу; она смешила их, а иногда заставляла вслушиваться в хриплое дыхание Сандры, доносившееся из дальней комнаты, и в мужественный храп Филиппа, этого коварного соглядатая. Такого осведомленного, такого сдержанного и такого раздражительного. А Мари-Лор с удвоенным пылом осыпала сарказмами каждого члена семьи, хотя никто ее не слушал.

* * *

Наконец-то настал вечер торжественного приема, и погода, к всеобщему удивлению, выдалась великолепная. Небо сделало подарок людям, с самого утра встретив их голубизной и на весь день сохранив эту лазурь, только к вечеру мягко перешедшую в темноту.

Мало-помалу гости из Турени, из Парижа и прочих мест прибывали в одинаковых автомобилях, для которых была подготовлена специальная стоянка. Члены семьи в смокингах и вечерних платьях выглядели довольно нелепо. Анри долго колебался между двумя фраками – слишком узким и слишком широким. У Филиппа был всего один костюм, довольно потертый, но безупречного покроя, сшитый в Лондоне еще во времена его светских безумств. Что касается Людовика, то он надел смокинг, который ему очень шел, хотя и стал чуть широковат после пребывания в клиниках. Он выглядел вполне уравновешенным, а темно-каштановые волосы и блестящие глаза под цвет шевелюры, в сочетании с робкой, обаятельной улыбкой, пленяли, после тайного трехлетнего отсутствия, и старых, и новых друзей Крессонады. «На самом деле он рыжий, как его мать, умершая так рано», – повторял Анри с нелепой гордостью невежества. Теперь, тридцать лет спустя, он признавал, что его юная жена, единственная любовь его жизни, была рыжей до самой смерти, даже если он ни за что не признал бы этого при ее жизни, когда любил ее, когда знал наизусть все оттенки ее темно-рыжих шелковистых волос, в которые иногда зарывался лицом прямо средь бела дня. И доселе кто-то неведомый иногда жалобно, глухо стонал, когда он думал о ней или что-то напоминало ему о ней. Кто-то поверженный и, на его взгляд, почти нелепый, кто-то, кому нечем гордиться…

Примечания

1

Турень – историческая область Франции в долине р. Луары, столица – г. Тур. (Здесь и далее примеч. перев.)

Вернуться

2

Приверженность современным требованиям (англ.).

Вернуться

3

Древнегреческий философ Платон в диалоге о любви «Пир» словами комического поэта Аристофана ввел в нашу жизнь понятие о двух половинках яблока. Согласно Аристофану, некогда люди состояли из двух половинок – мужской и женской, звались они андрогинами, или «мужеженами», и обладали огромной силой. Но, возгордившись, они решили покорить Олимп, за что навлекли на себя гнев Зевса, который приказал своему сыну Гефесту разрубить их на две половинки. С тех пор эти половинки разыскивают друг друга.

Вернуться

4

Фред Астор (1899–1987) – американский актер, танцор, хореограф и певец, звезда Голливуда, один из величайших мастеров музыкального жанра в кино.

Вернуться

5

Эррол Флинн (1909–1959) – знаменитый голливудский актер австралийского происхождения, кинозвезда и секс-символ 1930–1940-х гг.

Вернуться

6

«Jet People» – американский глянцевый журнал, посвященный светской жизни и знаменитым людям, основан в 1951 г.

Вернуться

7

Представители династии Валуа царствовали во Франции с 1328 по 1589 г., затем их сменили Бурбоны (1589–1792, 1814–1830).

Вернуться

8

Имеются в виду т. н. графы Парижские – представители Орлеанского королевского дома, претенденты на французский престол.

Вернуться

9

Поселки, глубинка (англ.).

Вернуться

10

Отрывок из стихотворения Шарля Бодлера «Танцующая змея» (Цветы зла, 1857, XXVIII) в переводе Ирис Виртуалис (Ирины Бараль).

Вернуться

11

Под Аустерлицем объединенные войска Австрии и России потерпели поражение в битве с армией Наполеона (1805).

Вернуться

12

Площадь Клиши находится в Девятом округе Парижа, по соседству с площадью Пигаль; этот район славится своими эротическими увеселительными заведениями и борделями.

Вернуться

13

Спок (англ. Spock) – персонаж телесериала «Звездный путь» (США).

Вернуться

14

«J & B» — марка шотландского виски.

Вернуться

15

Пропускной пункт (англ.).

Вернуться

16

Имеется в виду Нойшванштайн – романтический замок с высокими башнями и длиннейшими лестницами, построенный в Альпах по приказу короля Людвига Баварского во второй половине XIX в.

Вернуться

17

Имеется в виду роман французского писателя Франсуа Мориака «Клубок змей».

Вернуться

18

«24 часа Ле-Мана» — старейшая из ныне существующих автомобильных гонок на выносливость, проходящая ежегодно с 1923 г. в окрестностях французского города Ле-Ман.

Вернуться

19

Джулиус Генри (Граучо) Маркс (1890–1977) – один из пяти братьев Маркс, популярных комедийных артистов (США), игравший в т. н. комедиях абсурда, с метанием тортов, драками, пощечинами и прочими трюками.

Вернуться

20

Поль Элюар (1895–1952) – французский поэт, автор более ста поэтических сборников. Один из них – «Жаркая жажда жить» – вышел в 1946 г.

Вернуться

21

Напротив, вопреки всему (ит.).

Вернуться

22

Отель-Дьё (фр. Hôtel-Dieu – букв. Божий дом) – здания исторических больниц (как правило, для неимущих пациентов) в некоторых городах Франции и во франкоязычных странах.

Вернуться

23

Имеется в виду знаменитый «Триумфальный марш», исполняемый шестью прямыми трубами, которые композитор Джузеппе Верди заказал к премьере своей оперы «Аида» (1871).

Вернуться

24

Фовизм (дикая живопись) считается самым первым авангардным стилем XX века. Свое название это направление получило в 1905 г. и просуществовало всего несколько лет. Самые яркие представители этого стиля – Анри Матисс, Андре Дерен и Морис де Вламинк – завораживали и шокировали зрителей кричащими красками.

Вернуться

25

Ганаш (фр. le ganache) – тупица, дурак.

Вернуться

26

Намек на роман Стендаля «Красное и черное».

Вернуться

27

Билли Бойд (р. 1968) – шотландский актер и музыкант, известный прежде всего ролью Перегрина Тука в кинотрилогии «Властелин Колец».

Вернуться

28

«Бичкрафт» (Beechcraft King Air) – турбовинтовой самолет американского производства. Первый полет был совершен в 1963 г.

Вернуться

29

Святой Христофор – святой покровитель путешественников.

Вернуться