Текст книги "Четыре стороны сердца"
Автор книги: Франсуаза Саган
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)
– А что касается Людовика, то он, бедный малыш, вырос без матери и относится к Фанни с большой теплотой.
Мадам Амель, помнившая о единодушных и подробных комплиментах своих подопечных в адрес Людовика, с его теплотой и вдобавок личным обаянием, откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза, притворяясь, будто серьезно размышляет над этой ситуацией, на самом деле совершенно безумной, чреватой одними только кровосмесительными дуэлями и жестокими убийствами.
– Месье Крессон, на вашем месте я все же выждала бы несколько дней после приема, чтобы решить все это. Нельзя, чтобы мадам Крессон… Сандра… узнала эту новость последней.
– Ха-ха, недаром же говорят, что последними все узнают рогоносцы. О, пардон… Я не всегда удачно выражаюсь – это единственный мелкий недостаток, в котором меня упрекает Фанни.
У Анри был такой довольный вид, что мадам Амель оставалось лишь поддакнуть:
– Ну разумеется, это уже мелочи. Но скажите: разве у нее самой нет других… э-э-э… привязанностей в Париже?
– Даже если и есть, я с этим разберусь! – свирепо воскликнул Анри.
Они с мадам Амель уже практически прикончили бутылку коньяка, обменявшись тостами и пожеланиями счастья друг другу, после чего она все же рискнула сказать:
– А вам не кажется, что вместо женитьбы на вашей очаровательной Фанни вы могли бы обеспечить ей прекрасную, беззаботную жизнь в Париже, не устраивая драм у себя дома, не доводя до истерик вашу супругу и не вызывая сплетен в обществе?
– Фанни не кокотка, мадам Амель! На таких женщинах только женятся!
– А может, стоило бы для начала с полгодика пожить с ней так, чтобы убедиться, подходите ли вы друг другу? Вы ведь знаете: между разводом и вторым браком должно пройти не менее трехсот дней…
Но Анри был неумолим.
– Тогда мы поженимся на Таити, или в Андорре, или в Люксембурге, и потом, здешний мэр – мой друг…
– А понравится ли ей жить в деревне? – спросила мадам Амель; у нее уже слегка мутилось в голове (коньяк и психологический шок делали свое дело).
Анри призадумался:
– Она сказала мне, что было бы неплохо придать дому общую внешнюю и внутреннюю целостность.
Он с трудом встал, кое-как утвердился на ногах, стряхнул с брюк приставшую кружевную салфеточку и поцеловал руку мадам Амель.
– О господи, уже два часа ночи!.. Тысяча извинений… И еще раз спасибо за ваш совет.
Но какой именно совет он имел в виду среди множества тех, которые надавала ему мадам Амель? Она так устала, так была потрясена, что даже забыла напомнить ему про орга́н Святого Евстафия.
10
Вконец расстроенная, Фанни упала на кровать, даже не раздевшись. Во время ужина на улице лил дождь, но сейчас у нее за окном простиралось чистое темно-синее небо, усеянное тысячами крошечных мокрых и съежившихся звездочек. Она полежала пару минут, слыша только спокойный голос ветра, который медленно вздымал листья платана, иногда складывая их один к другому, точно страницы требника, перевернутые бережной рукой кюре. Потом разделась и приняла ванну, повторяя громко, вслух: «Сырое мясо – ну нет, никогда!» Она вспоминала, как неумолимо смотрела на бедного Анри, который пытался свести к шутке это сравнение – кстати, скорее дурацкое, чем грубое, – и ее одолевал смех.
* * *
В четыре часа утра дверь из коридора скрипнула и в комнату проскользнул Людовик. Он еще не снял дневную одежду – и правильно сделал. Явись он сюда в полной боевой готовности – тщательно побритым, в красивом халате, изображая нарядного, уверенного в себе любовника, она тут же выставила бы его вон. Но сейчас, когда Фанни включила лампу у изголовья, она увидела, что он стоит – растерянный, растрепанный – на другом конце комнаты, у окна, готовый скорее выпрыгнуть наружу, чем броситься к ней в постель.
– Людовик… – сказала Фанни, инстинктивно понизив голос до шепота, хотя ближайшая занятая спальня находилась через две комнаты; она была отведена Филиппу, который, вопреки своему романтическому прошлому, храпел на весь дом, мешая спать остальным, особенно если оставлял дверь открытой.
Людовик стоял перед ней с всклокоченными волосами, в смятой рубашке и, поверх нее, в том же, что за ужином, каштановом пуловере из ангоры. «Его любимый пуловер», – машинально отметила Фанни и сама себе подивилась: откуда ей знать весь гардероб молодого человека? Тем не менее этот каштановый пуловер, рубашка приглушенного красного цвета, вельветовые брюки и почти новые мокасины прочно запечатлелись у нее в памяти. Она знаком велела ему сесть.
– Людовик, сейчас четыре часа утра. А вы так и не сняли костюм, не надели пижаму, не легли в постель…
Ее голос, поначалу веселый, звучал все слабее, по мере того как она теряла интерес к собственным словам. Он прервал ее взмахом руки, почти бесцеремонным, как это сделал бы Анри:
– Я пришел сказать, что если чем-то обидел или шокировал вас, то совсем не нарочно. С самого утра я ищу… и не нахожу вокруг ничего, кроме ваших глаз, вашего голоса, такого непривычного. Я слишком несчастен, вот и все… – С этими словами он поднял голову, взглянул ей прямо в лицо и добавил: – Видите ли, я не думал, что вы меня так любите… так полюбите; мне казалось, что вы просто любите меня, что мы друг другу нравимся…
– Но это правда, – ответила она.
И верно: сейчас, когда он прилег у ее ног на кровати, он ей очень нравился.
– Я никогда никого не любила, кроме Квентина, моего мужа, – продолжала Фанни. – Помимо всего прочего, он был мне защитником, оберегал от мира, от людей… А теперь я осталась одна. Я зарабатываю не так уж много, но мне нужны не деньги, а другое – чувствовать себя защищенной, ты понимаешь?
Людовик кивнул. Он не спускал с нее глаз, но это ее почему-то не стесняло.
– А вот здесь нужно защищать тебя, именно тебя, от всех этих людей, – она махнула рукой в сторону коридора, – которые так с тобой обошлись, которые насмехаются над тобой, опасаются тебя, унижают – вместо того чтобы каждый день просить у тебя прощения… И моя дочь – первая… Теперь ты понимаешь, – сказала она, – почему я не хочу иметь ни сына, ни покорного любовника.
Людовик встал, подошел к окну.
– Ты права, – глухо промолвил он, – но они запугали меня… И пугают до сих пор. Что, если они снова отправят меня туда? Мари-Лор сказала, что для этого достаточно одного телефонного звонка… И потом, когда я находился там, они были единственными, кто приходил ко мне извне, единственными, кто меня навещал; мне казалось, что они пытались вызволить меня оттуда, понимаешь? Мой отец, его жена, моя жена… Если бы не они, я, наверно, до сих пор находился бы там.
Настала долгая пауза. Внезапно Фанни выпрямилась.
– Но ведь это врачи тебя освободили! – гневно воскликнула она.
И тут у нее словно что-то разорвалось в груди. Она позвала: «Людовик!» – и, вероятно, сделала какой-то призывающий жест, потому что миг спустя он уже сжимал ее в объятиях, осушал поцелуями текущие слезы, которых она не замечала, успокаивал, прося забыть все зло, что причинили ему, Людовику, и что было невыносимо ей, Фанни.
– Маленький мой… – лепетала она теперь с нежностью, которую поцелуи Людовика, руки Людовика превращали, сперва медленно, потом нетерпеливо, в лихорадочные жесты.
Лампа была погашена, женщина стянула с мужчины свитер через пылающую голову, рубашку и брюки он сам сорвал с себя, а туфли сбросил, поддев одной другую. Слова любви смешались со слезами, мужской рот жадно прильнул к женскому… Все увенчал звук двух соединившихся тел, как двух листков платана, как двух страниц требника… И ветер, тот самый ветер, что поднимается с рассветом… 11
Анри Крессон вернулся под защиту родного дома и даже своей супруги, тихонько войдя через узенькую дверцу в коридор, ведущий прямиком в его ванную. Он пробрался в спальню на цыпочках так тихо, как только возможно после немалого количества коньяка и сильного возбуждения. Дыхание жены, любовно – или укоризненно? – оставившей приоткрытыми обе двери между их комнатами, доносилось до него то храпом, то посвистыванием. И это свидетельство доверия и здоровья внушало Анри нечто вроде досрочного и благодушного сожаления, довольно близкого к стыду.
Он подошел к своему секретеру, с виду вполне современному, а на самом деле изготовленному его дедом, Антуаном Крессоном, мастером-краснодеревщиком, фанатичным любителем своего ремесла и всяческих секретных устройств. Нужно было нажать на верхнюю часть одного из ящичков, толкнуть его, одновременно сильно пнуть нижнюю часть секретера, ну и так далее, чтобы открыть потайное отделение, где мирно покоилось завещание, спрятанное тем более надежно, что его копия спала таким же мирным сном у парижских нотариусов «Мэтры Локо́н и Локо́н-сын». Анри Крессон бросил документ на кровать, разделся и начал его переписывать.
* * *
На следующий день Фанни снова отправилась за покупками – на сей раз не в Тур, а подальше, в Орлеан, где ей уж точно было обеспечено полное инкогнито. Там она купила «Отчуждение от общества», «Закон и душевные болезни» и еще несколько книг, которые просмотрела, сидя в кафе, перед тем как вернуться в Крессонаду. По возвращении она положила книги, отметив несколько страниц, на кровать Людовика. А попутно, проходя через комнату дочери, увидела роскошную обстановку, изысканные безделушки, привезенные из Парижа, и ее передернуло от возмущения: в отличие от этих покоев, спальня Людовика внизу, куда вела лесенка, напоминала заброшенную солдатскую каморку, хотя он и доселе здесь обитал. Вот когда она ясно вспомнила, каким презрительным тоном ее дочь говорила о Людовике, который все-таки был ее мужем, только прежде она с ним спала и жила, а теперь обращалась как с ненужной, надоевшей вещью. Зато она, Фанни, убедилась в его достоинствах нежного и пылкого любовника.
Уехав в Орлеан под предлогом встречи со старинной подругой, Фанни возбудила всеобщие подозрения – Филиппа, который во всем искал обман, Людовика, который уже затосковал по ней и которому любая ложь Фанни нанесла бы смертельный удар, и Анри, который не понимал, что ей делать за пределами Тура.
Около двух часов дня Людовик пробрался, в отсутствие Фанни, к ней в комнату и подошел прямо к кровати. Она застелила ее покрывалом, и, только откинув его, он увидел на простынях складки и вмятины – следы их долгой ночи. Ставни остались распахнутыми, повсюду были разбросаны вещи Фанни, в ванной лежала ее ночная сорочка. И Людовику почудилось, что это бледно-розовое длинное скомканное одеяние ждет его, как ничья другая ночная рубашка никогда не ждала и не будет ждать. Он взял ее, поднял, потерся о нее щекой, уткнулся в нее лицом.
Внезапно чье-то покашливание заставило его вздрогнуть. Он обернулся и увидел Мартена. Мартен, как всегда, выглядел бесстрастным – или глупым, это как посмотреть. Странное дело: за долгие годы, отмеченные взаимным умалчиванием некоторых фактов, Людовик привязался к дворецкому, считая его безобидным существом, то есть непохожим на других членов семьи. Они долго глядели друг на друга, и Людовик разозлился на себя за этот испуг, разоблачивший его «виновность»; однако делать было уже нечего, и он медленно положил рубашку обратно на стул.
– Какая красивая ткань, – сказал он с завистью, словно ему и впрямь захотелось иметь нечто подобное.
На лице растерянного Мартена отразилось то же чувство, и это ужасно развеселило Людовика. Схватив сорочку, он с хохотом приложил ее к груди Мартена и повернул его к зеркалу, – увы, она не сделала дворецкого, с его лысиной и надменной осанкой, более привлекательным. После секундного созерцания своей фигуры Мартен с бесстрастным лицом вернул молодому хозяину предмет его грез.
– Да, приятное будет впечатление, – сказал он удивленному Людовику.
Тот не сразу уловил запах духов, неизменно выдававший присутствие его мачехи, где бы она ни была, – сложный и победоносный, как трубы «Аиды»[23]. Закутанная в халат с пестрыми разводами, она высилась в дверном проеме, а из-за ее спины выглядывала тучная дневная сиделка, явно не одобрявшая то, что она видела.
– И кто же из вас двоих собирается щеголять в таких пастельных тонах? – мрачно осведомилась Сандра. – Неужели это для нашего приема?
Людовик и Мартен заговорили наперебой, стараясь успокоить ее:
– Да нет, никто… Это просто шутка!.. Я только сказал Мартену, что при крещении он, наверно, выглядел очень мило в распашонке такого цвета… Да он и сейчас выглядит очень мило – смотрите, какое у него невинное, детское лицо…
Людовик то и дело запинался, и Сандра бросила подозрительный взгляд на дворецкого, желая проверить, не осталось ли чего-нибудь детского во внешности ее надменного слуги.
– Я думаю, он в любом случае был не в розовом, а в голубом: мальчик – он и есть мальчик, что ребенок, что взрослый. Ладно, бог с ним… – вздохнув, заключила она и обратилась к Людовику: – Твоя названая мать разве не дома?
– Моя названая мать? – удивился тот, видя таковую перед собой.
– Ну не я же! Я спрашиваю про твою тещу, мать твоей жены Мари-Лор…
– Ах вот что… ну конечно, – с улыбкой ответил Людовик, – теперь понятно.
Мартен незаметно подталкивал его, побуждая выйти из ванной, но мачеха прочно стояла в дверях. Багровый цвет ее лица, даром что чуточку поблекший за последние три дня, все-таки напоминал скорее о фовистах[24], нежели об импрессионистах.
– Фанни… ну конечно Фанни… Как странно, а я и не считал ее родственницей, – пролепетал Людовик.
– Прошу меня простить, мадам, – вмешался дворецкий, который, почуяв надвигавшуюся опасность, подошел к двери.
– А куда это вы спешите, Мартен? Вы так и не объяснили мне, ни тот ни другой, что вы собирались делать с этой розовой тряпкой? Ладно, тем хуже! Я смотрю, эта комната совсем не обставлена, – заключила она, неодобрительно покачав головой. – Я знаю, что у бедняжки Фанни нет в Париже стометровой квартиры, но здесь-то, в этой спальне, я же ей предлагала поставить всю необходимую мебель! Ну и ну…
12
Небо стало бледно-голубым, а на следующий день и вовсе лазурным. И лицо Сандры тоже сменило свой цвет сырого мяса на серовато-синий, весьма напоминающий синяк. Успокоенная этой переменой, она полюбовалась своим красивым, уже не таким кровавым профилем и назначила партию бриджа во второй половине дня у себя в спальне, пригласив Фанни и Мари-Лор (мужчины в этом доме глубоко презирали бридж). Правда, обе дамы уже много лет не участвовали в карточной игре и, следовательно, были слабыми партнершами, в отличие от четвертой участницы – «королевы», в миру носившей имя «мадам де Буайё», – по словам Сандры, «полученное от двоюродного деда Людовика XVI» и, по ее же словам, «способное уберечь от любой гильотины».
Людовик, планировавший лесную прогулку с Фанни, понял, что не увидит ее. Три дамы кое-как, бочком, разместились возле постели Сандры, удобно восседавшей в подушках напротив. А Людовик, решив утешиться, стал играть в теннис у стенки возле комнаты мачехи и нечаянно послал мяч в ее окно, и тот, разбив стекло, вдребезги разнес ее очаровательные фарфоровые статуэтки. За что навлек на себя проклятия Сандры, упреки бедной «королевы», которой мяч попутно испортил прическу, выговор жены, и все это под смеющимся взглядом Фанни, который с лихвой утешил его. В результате он все-таки отправился гулять в лес. Тем временем Анри мирно наслаждался сиестой.
А партия в бридж продолжилась, на сей раз без всяких происшествий. «Королева» играла в карты с утра до вечера и привыкла возвращаться с богатой добычей на красивую виллу своего супруга, некоего Виллабуа, брак с которым она расценивала как последнюю ступень к трону. И теперь была совершенно уверена, что эти две неопытные парижанки обеспечат ей достаточную сумму для оплаты ее швейцарской гвардии. Мари-Лор и Фанни играли против Сандры и «королевы». Увы, во время этой двухчасовой королевской баталии Фанни продемонстрировала дерзкую, блестящую игру, и разгневанная венценосная особа тщетно пыталась ей противостоять. К восьми часам вечера Мари-Лор под унылые причитания Сандры с веселым торжествующим смехом подсчитала вслух выигрыш матери и свой.
– Боже мой, – воскликнула Фанни, – какая чудесная игра! Да это же трехмесячная плата за парижскую квартиру, и все благодаря даме треф (позволившей ей эффектный финальный ход).
«Королева», разбитая в пух и прах, опозоренная и совершенно убитая, расплатилась, попрощалась и поспешила откланяться.
– Н-да, на ее коронации нам фрейлинами не бывать, – пошутила Фанни.
– Я вовсе не хотела затевать эту игру, – жалобно сказала Сандра.
– О, конечно, и тем не менее она обойдется вам в десять тысяч франков, – уточнила Мари-Лор, напоминая прижимистой свекрови, что та должна выплатить свой долг.
Делать нечего, Сандре пришлось раскошелиться. Мари-Лор ее утешила:
– Ничего, мама, зато вы прекрасный партнер, мне было приятно с вами играть.
– Везет в картах – не повезет в любви, – ехидно парировала Сандра. Что вызвало неудержимый хохот у тещи Людовика Крессона, совершенно непонятный ее партнершам.
Фанни разобрал такой смех, что ей пришлось спешно выскочить из комнаты и побежать по лестнице, ведущей в ее спальню.
* * *
Людовик постучал к ней в дверь еще до того, как зазвонил колокол к ужину. Фанни поняла, что книги, которые она ему привезла, навели на него сонливость сильнее, чем любое снотворное. Казалось, причиненное ему зло теперь может исправить только она, и эта мысль на миг привела ее в полную растерянность. Всю свою жизнь Фанни чувствовала себя защищенной, сначала полагаясь на Квентина, затем, после его смерти, на самое себя – конечно, не без трудностей. И уж конечно, она и вообразить не могла, что ей придется защищать права какого-то вполне взрослого мужчины. От этого семейства исходила угроза, хуже которой ничего не было: оно могло под любым предлогом вернуть его в одну из тех адских обителей покоя и безмолвия, откуда он только что вырвался. Вот почему он прятал глаза и избегал любой темы, связанной с предстоящим нашествием непомерного количества гостей, неизвестных ему, готовых его судить, готовых поддержать Сандру в любых происках, направленных против него. И безразличие отца отнюдь не придавало ему уверенности в себе.
Фанни с горечью осознала, что даже Сандра, вставшая на ноги, даже Сандра, с ее теперь уже бледно-розовым лицом, не избавит ее от необходимости опекать этого юного любовника, нелепого, безответственного и беззащитного. Единственной энергией, воодушевлявшей Людовика, была его страсть к ней, но и это чувство ему приходилось скрывать, как мальчишке, – в тридцать-то лет! Фанни, очаровательная, безупречная Фанни нежданно-негаданно оказалась вовлеченной в эту невероятную буржуазную комедию – вовлеченной и виноватой.
Тем не менее она успела с юмором рассказать Людовику о партии королевского бриджа, рассмешила его и в результате начала смеяться сама. Но тут же и рассердилась на себя – она никогда не могла полагаться на прочность или продолжительность своих эмоций, мгновенно переходя от одного настроения к другому; единственно незыблемыми были только ее счастливые чувства. «Вот в этом и заключается все ее очарование», – говаривал Квентин.
Увы, Фанни еще не знала, что пробудила страсть «пернатого хищника» – хозяина дома, отца своего возлюбленного, и что эти несколько недель, посвященных семейному долгу, превратили ее в роковую женщину. Сам факт, что это произошло в Туре, а не в Париже, делал внешний мир с его неурядицами каким-то нереальным. Хотя Фанни знала, что это ощущение нереальности происходящего в высшей степени обманчиво.
Фанни и Людовик явились на ужин последними. Спускаясь по лестнице, они смеялись и шутили; он поддерживал тещу под локоток с покровительственным видом заботливого зятя. Остальные члены семьи с мрачным подозрением воззрились на веселую запоздавшую парочку, явно желая пристыдить или обличить их неизвестно в чем. На секунду Фанни обуял неудержимый хохот – совершенно неуместный в этой столовой, куда в довершение всего тайком пробрался пес Ганаш, улегшийся под стулом Людовика.
– Вы сегодня последние! – недовольно проворчал Анри, но все-таки встал при появлении Фанни. – Филипп, вам не кажется, что ваша сестра, моя супруга, сегодня не такая уж багровая?
– Сандра совсем не багровая, – успокоила его Фанни. – По-моему, сегодня у нее бледное, скорее даже слегка голубоватое лицо. А завтра…
Тут она услышала любезный голос Анри и подивилась его словам:
– …а завтра, если вам и впрямь удастся вистовать против бесстыдного жульничества моей супруги и нашей бедной «королевы», Сандра и вовсе пожелтеет…
– Правила бриджа в этом доме кажутся мне весьма сомнительными, – заявил Филипп. – А я, слава богу, знаю, о чем говорю. Однажды в юности мне довелось всю ночь играть в покер с Джеком Уорнером, королем голливудского кино и голливудского же покера. Я вам разве еще не рассказывал? – И, не дожидаясь ответа, который, как он знал, будет негативным, ибо он только что выдумал этот рассказ, начал: – Там собрались три акулы покера – собственно, три короля Голливуда, – которые допустили меня к своему столу лишь потому, что заключили между собой пари: кто из них обыграет меня вчистую, до последнего доллара. Я тогда многих раздражал в Голливуде, потому что не добивался ролей в кино, – со смехом добавил он. – Просто со мной была женщина – очень красивая, но оставшаяся без гроша, а у меня в тот момент водились денежки. Короче…
Это «короче» вовсе не означало, что Филипп намерен сократить свой рассказ, но тут его очень кстати прервал Ганаш, которого нечаянно пнул Людовик, нервно перебиравший ногами под стулом. Визг собаки и всеобщий испуг прервали повествование, но вызвали неожиданную реакцию Анри Крессона.
– О, какой прекрасный пес! Ты откуда взялся? Решил нас приручить, не спросив разрешения? Ты прав: в этом доме приятно жить, не правда ли, Фанни? – спросил он с плотоядной усмешкой соблазнителя, заставившей ее похолодеть.
– Это самый лучший дом, который ты мог выбрать, – ответила Фанни, погладив Ганаша, и тот, трепеща от радости, обежал вокруг стола, чтобы представиться всем, кто там сидел.
Однако при этом он не подошел ни к Филиппу, ни к Мари-Лор, словно почуял их равнодушие, зато предусмотрительно остановился у ног хозяина дома, и правильно сделал, ибо тот после минутного приступа благоволения уже предвидел крики и возражения Сандры, дрожавшей за свои безделушки, особенно за те, что весили не меньше тонны.
«Ну и ладно, я ведь все равно разведусь, – подумал Анри, – а Фанни, похоже, любит собак. Ах, какая женщина! Какая женщина!»
И он посмотрел на Ганаша: веселая готовность к дружбе, которую он прочел в глазах пса, была такой приятной противоположностью неизменно суровому взгляду Сандры. «О, как я одинок в этом доме!» – подумал он и даже прослезился от жалости к самому себе.
– Хороший пес, – сказал он, нагнувшись к собаке, чтобы скрыть слезы. – Ну а как тебя зовут? Мартен, как его зовут? – внезапно заорал он, чтобы прийти в себя и показать, кто в доме хозяин. – Вы знаете его кличку? Только не вздумайте сказать, что вы впустили под мою крышу неизвестное, безымянное животное!
– Его зовут Ганаш[25], месье, – бесстрастно ответил Мартен.
Это торжественное объявление вызвало у Фанни громкий, неудержимый хохот. Хохот, который, казалось ей, она сдерживала с самого момента приезда, совершенно неуместный в тяжеловесном, причудливом интерьере гостиной Крессонады, – во времена Средневековья от такого кощунственного хохота рухнули бы стены.
Мартен удалился в кухню, донельзя шокированный поведением хозяина, растроганного любовью грязного, вороватого пса. Впервые со дня появления в этом доме он с симпатией подумал о Сандре – вот уж кто мгновенно вышвырнул бы этого Ганаша на улицу!
Но не успел он полностью оценить все достоинства Сандры, как властный оклик Анри призвал его обратно в столовую, и Мартен мгновенно, как в некоторых мультиках, возник там, с десертом на подносе. Все присутствующие, включая Анри Крессона, выглядели подавленными (хотя неудержимый, заразительный смех Фанни мог бы разрядить атмосферу). Анри – «пернатый хищник-претендент» – не нашел в себе достаточно сил и решимости, чтобы известить Фанни прямо здесь, нынче вечером, о том, что он намерен развестись, после чего они поженятся.
Его все выбило из колеи – и неожиданная симпатия к Ганашу, и усталость, и обильная выпивка, и рассказ о «королевском» бридже, и необходимость слушать байку о покере с этим Уорнером. Кстати, зря они не поаплодировали голливудскому триумфу Филиппа, хотя тот и не завершил свой рассказ, но, похоже, все остальные члены семьи тоже были слегка не в себе.
Итак, Анри закурил сигару – последнюю за нынешний день, как он думал. Филипп не курил, зато Людовик привез из своей психиатрической клиники какие-то странные сигареты, несомненно предназначенные только для пациентов, – от них несло то эвкалиптом, то мармеладом. Те немногие избранные, кому довелось попробовать такие, докуривали их до конца, но больше уже никогда к ним не прикасались.
Итак, Анри решил подождать до завтра, а там уж объявить Фанни, какое будущее ее ожидает. Несмотря на усталость, он пылко поцеловал ее руку и шепнул на ухо: «Верьте!» – но она, как истинно светская дама, изобразила удивление.
– Ну, спокойной ночи! – объявил он остальным и обратился к Людовику: – Говорят, ты разбил окно в комнате твоей мачехи?
– Да, и чуть было не оторвал голову «королеве», – со смехом добавила Фанни.
Вот уложить бы ее в постель рядом с Сандрой, красное и белое…[26]
– И кто же это на меня настучал? – нахмурившись, резко спросил Людовик. Мартен, состроив постную физиономию, покосился на Филиппа.
– Лично я спал, – высокомерно заявил тот.
– И все-таки – кто?
Мари-Лор залилась краской ярости и стыда. Она занималась доносительством еще в коллеже, а в лицее Сюффрен одноклассники после подобной истории объявили ей бойкот.
– Послушайте, – поспешно сказала Фанни, – на нашем приеме с удовольствием выступил бы маленький оркестр из Тура.
Анри пожал плечами:
– Неужели вы сочли его достойным такой чести? Я ведь мог бы выписать самых модных музыкантов из Голливуда или Лас-Вегаса, знаете ли. С учетом тамошних связей Филиппа…
– А мне показалось, что турские музыканты прекрасно играют, – заметил Людовик. – Я вчера как раз проходил мимо и слышал.
– А я, – громогласно заявил Анри, – приглашал их к себе на завод, и они играли у нас в актовом зале, очень даже хорошо, и чисто, и с большим усердием.
– Если они будут так же усердствовать здесь, то в гостиной рухнет Венера Милосская, – с улыбкой сказала Фанни, – она и так качается при самом легком сквознячке. А это опасно для гостей. Может быть, ее выводит из равновесия отсутствие рук?
«Она обо всем успевает позаботиться!» – с умилением подумал Анри.
– Что-то я вас не понимаю, – раздраженно бросила Мари-Лор.
– У этой бедной дамы нет рук, разве вы этого не знаете? – ответил Филипп, не скрывая насмешливой улыбки.
Мари-Лор встала:
– Ну разумеется, знаю. Перестаньте меня поучать, Филипп.
И Мари-Лор, игнорируя усмешки Фанни и всех остальных, вышла из комнаты, оскорбленная до глубины души сомнениями окружающих в ее эрудиции, тем более что эрудицию эту никак нельзя было назвать глубокой.
– Я смотрю, твоя жена сверзилась со своего пьедестала, – сказал Анри сыну и скомандовал Ганашу: – А ну иди за мной; если мы с тобой пройдем через комнату Сандры, это плохо кончится.
«Слава богу, я с ней развожусь», – подумал он. И поднялся на второй этаж, сопровождаемый собакой.
Ганаш предпочел бы остаться с Людовиком, а еще лучше – с этой дамой, такой ласковой, такой благоухающей, но грозный приказ Анри заставил пса следовать за главным хозяином, иначе не миновать бы ему ночевать на улице, под дождем.
Итак, Людовик и Фанни остались наедине, и тут их, непонятно почему, обуял смех. Они вышли в сад, сели на самую дальнюю скамью и наконец слегка успокоились; вскоре к ним присоединился Филипп, и они увидели, как в комнате Анри погас свет. Почти сразу же свет зажегся в спальне Сандры. Сидя в темноте, все трое зачарованно, восхищенно и весело смотрели вокруг. Жизнь снова вступила в свои права. Они переглянулись – дружелюбно, но без умиления, и во взгляде Филиппа мелькнуло что-то близкое к сочувствию.
– Не дай бог, если моя сестрица обнаружит в доме Ганаша… – сказал он.
13
И вот именно в этот момент Ганаш, на верху блаженства, впервые огласил темноту звонким лаем, вызвав смех у сидевших перед домом. В ответ все окрестные собаки загавкали еще громче, особенно когда раздались крики разгневанной Сандры. Именно в момент этого переполоха Филипп заметил, что рука Людовика лежит на бедре Фанни. Первый же лай Ганаша позволил ему все понять.
Догадка Филиппа об отношениях Людовика и Фанни оказалась тем более безошибочной, что она была подсказана лишь его интуицией гуляки и бездельника, а также любовью к интригам. Рука Людовика, блуждающая по бедру тещи в момент всеобщего переполоха, поведала ему куда больше, чем самая непристойная сцена. Люди, публика, общество – короче, другие – доверяют своей интуиции именно в силу ее неопределенности, вернее сказать, ее отличия от банальных впечатлений, банальных фантазмов: поцелуй в губы средь бела дня может показаться безобидной шуткой, зато несколько слов, произнесенных шепотом на ухо в темноте, наводят на подозрения. По телевидению или в кино мы видим незаконную любовь во всем ее невообразимо грубом реализме. А в реальной жизни предпочитаем скорее нечаянно застать, нежели точно узнать или, тем более, ясно понять. Очень часто люди испытывают ложные ощущения куда острее, чем подлинные, словно страх перед обманом окутывает вымышленные факты неким ореолом и делает их, в силу самого этого неправдоподобия, более неоспоримыми.
То, что Фанни почувствовала во взгляде Филиппа, могло бы скорее превознести ее, нежели обесчестить. Во всяком случае, она поняла, что теперь он считает непреложным фактом ее связь с Людовиком, но не находила в себе ни сил, ни возмущения, чтобы разубедить его. Небеса то ли вспыхнули, то ли погасли, все вокруг стало фальшивым, предательским и… подлинным.
Да, правда была здесь, между твидом Людовика и шелком ее платья, – сексуальная правда, что блуждала между ними, в этом взгляде, никогда не поднимая потупленных глаз: смерть Квентина, ее редкие любовники, морские курорты, флирт и развлечения, чем дальше, тем более редкие. И вот сейчас этот мифоман, все понимавший превратно, вдруг заставил Фанни осознать снедавшее ее желание и неодолимую тягу к этому мальчику, который вообразил, что влюбился в нее навеки, хотя она и помыслить не могла, что он способен на такое.
Этот мальчик, с неоглядной храбростью простых душ, искренне любил то, чего желал, целиком принимал то, что его воспламеняло, – словом, бросался в омут очертя голову, не раздумывая. С такой наивной верой и отвагой никто – или почти никто – в наш прагматичный век уже не мог или не смел идти к желанной цели.
