Текст книги "Друиды"

Автор книги: Франсуаза Леру

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 13 страниц)

Тогда Неде попросил у Кайера щит. «Горе мне, – сказал Кайер, – мне запрещено с ним расставаться». И Неде сотворил против него глам дицин, и три прыща выскочили у того на щеках. Вот какова была эта сатира: «Горе, смерть, краткую жизнь Кайеру, – да поразят Кайера боевые мечи… Кайер под землей, под стеками, под камнями…» На следующее утро Кайер пошел к источнику. Он поднес руку к своему лицу и обнаружил на нем три прыща, вызванные сатирой: Изъян, Хулу и Уродство, красный, зеленый и белый. Чтобы никто не видел его унижения, он бежал в Дун Кермнай к Кахеру, сыну Этарскеле.

Неде принял королевскую власть в Коннахте после Кайера и был королем один год… Неде въехал на колеснице в крепость (где укрылся король Кайер), и собаки шли по следу Кайера до камня позади крепости. Кайер умер от стыда, увидав Неде. Когда настала его смерть, скала раскололась (?) и вспыхнула пламенем; осколок скалы отскочил в глаз Неде и вошел ему в голову…».[382 – Stokes, Three. Ir. Gl, XXXVI и sqq, и ср. 24-25.]

И в другой раз, согласно тексту, «Сватовство к Луайне и смерть Атирне», прыщи приводят к гибели и жертву, и виновных: «Когда прознали Атирне Айлдисах и два его сына, что была она обещана Конхобару, то явились к девушке и решили просить у нее даров. Когда же увидели они Луайне, то все трое полюбили ее и возжелали так, что лучше было им расстаться с жизнью, чем не быть вместе с девушкой. Один за другим принялись они умолять ее и говорили, что умрут и каждый из них сделает ей глам дицин, если не будет она им благоволить.

«Не подобает вам говорить так, – ответила девушка, – ибо должна я стать женой Конхобара».

«Не в силах мы остаться в живых, если не соединимся с тобой, – сказали они».

И все же отказалась девушка возлечь с ними. Тогда спели они ей три песни поношения, что оставили на ее лице три нарыва – Стыда, Упрека и Позора, что были черного, красного и белого цвета. Точас испустила Луайне дух от стыда и позора».[383 – Изд. Stokes, Rev. celt, 24, 272 и далее, _ Пер. С В. Шкунаева.]

После чего филид Атирне и оба его сына почли за лучшее бежать; тем не менее, им не удалось скрыться от гнева благородных людей Ульстера: Атирне кончил тем, что был убит вместе со всей семьей, а дом его был сожжен…

Однако прыщ, фурункул или язва могли возникнуть на лице дурного человека и сами по себе: «Сенха, сын Айлиля, не мог вынести неверного приговора, чтобы не выскочили у него за это три прыща»,[384 – Ancient Laws, I, 24.] – говорится во введении к «Сенхус Мор». Когда злой гений уладов, Брикриу, «пытался скрыть свои мысли, на лбу у него выскочил багровый фурункул, размером с человеческий кулак. Он сказал Конхобару: „Она (то есть, скрытая им мысль) выйдет этой ночью из фурункула, о Конхобар“».[385 – Ogam, XI, 65.]

Подобным же образом Даллан («маленький слепец»), филид, произнесший несправедливую сатриру на Аэда, короля Брейфне, в «Прогулке в дурной компании» (§ 2-32), был удивлен тем, что не нажил себе иных неприятностей, так как вместо возмездия к нему возвратилось зрение. Однако три дня спустя он умирает, и приходится искать ему замену, так как он стоял во главе филидов. Другой филид, Дубтах так защищает себя от обвинения в несправедливости: «Я свидетельствую моими щеками, чье белое достоинство не будет запятнано, что я принимаю здравое решение».[386 – Ancient Laws, I, 10.]

В то время как прерогативой друида, «владыки жертвоприношения» и капеллана, было давать королю советы, филид – прорицатель, судья или врачеватель, – был обязан, главным образом, заботиться о здоровье короля, о его душевном равновесии и о. его исторических и научных познаниях. Филид Форголл, к примеру, должен был с первого дня ноября (Самайн) по первый день мая каждый вечер по воле короля Монгана рассказывать какую-нибудь историю. Когда этот последний оспорил однажды незначительную деталь повествования, то с великим трудом избежал угрозы сатиры, которая лишила бы его жены, королевства и собственной свободы, столь велико было могущество филида: «Филид сказал, что побьет его своими сатирами; он высмеет его отца, его мать и его деда; он споет такое заклинанье против всех вод страны, что не удастся больше поймать ни одной рыбы в ее заливах; он споет такое заклинанье против лесов, что они не принесут больше ни одного плода; и он споет такое заклинанье против равнин, что они не будут больше ничего родить».[387 – K. Meyer, The Voyage of Bran, I, 46.]

Воспоминание и толкование

В оправдание того уважения, которое оказывалось филиду, считалось, что он должен быть сведущ во всем. Если он не знал чего-либо, то ему самому следовало принять меры. Чтобы восстановить в полном виде великий эпос «Похищение быка из Куальнге», которого уже никто не мог рассказать целиком, преемник Даллана,[388 – См. наст. изд. стр. 145-146, 181.] Сенхан Торпейст прибегает к серьезным средствам: «Собрались однажды поэты со всей Ирландии вокруг Сенхана Торпейста, дабы выяснить, знает ли кто-нибудь из них „Похищение Быка из Куальнге“ целиком. Но сказал из них каждый, что ему известна лишь часть.

Тогда спросил Сенхан, кто из его учеников с его благословения отправится через страну лета,[389 – Ирландское название Армориканской Бретани.] чтобы найти целиком текст Похищения, за который один мудрец на востоке обещал книгу Кулмена[390 – Kulmen – «Коровья шкура», название книги, ср. с Lebor na huidre, «Книгой Бурой Коровы», названной так за свой переплет. Смысл этой фразы неясен.] Эмин, внук Кинена, отправился тогда в путь вместе" с Муиргеном, сыном Сенхана. И случилось так, что путь их лежал мимо могилы Фергуса, сына Райга. Подошли они к могильному камню у Энлоха в Коннахте. Сел Муирген на тот могильный камень, а остальные оставили его и отправились искать дом для ночлега. Спел Муирген тогда песнь камню, будто к самому Фергусу он .обращался… Вдруг окутал Муиргена густой туман, и три дня и три ночи никто не видел его. И тогда явился перед ним Фергус во всем великолепии своем, с каштановыми кудрями, в зеленом плаще, в тунике с капюшоном, расшитой алым, с мечом с золотой рукоятью, в сандалиях с бронзовыми пряжками. Рассказал ему Фергус все Похищение целиком, от начала и до конца.[391 – Windisch, Ir. Texte, V, LIU. – Пер. Т. Михайловой. «Как было найдено Похищение Быка из Куальнге».]

Таким образом, можно понять, отчего кельты античности проводили ночи у могил, своих героев, чтобы получить пророчество.[392 – Никандр из Колофона, у Tertulieri. De anima, 57.]

Друид испытывал меньше затруднений, когда речь шла только о том, чтобы растолковать сновидение. В начале своей жизни король Катхайр увидел во сне женщину замечательной красоты, которая родила сына на склоне холма, где дерево с чудесными плодами тянулось ввысь до самых облаков. С момента рожденья сын был сильнее своей матери, и ей с трудом удавалось уберечься от него: Катхайр «проснулся тогда, позвал своего друида Бри, сына Байркида, и сообщил ему это известие. „Я сейчас растолкую все это, – сказал Бри. – Девушка – это река, носящая название Слайнне… Хозяин постоялого двора, что был его отцом, – это земля, на которой живет сто человек всякого рода. Тот, что находился в утробе женщины в течение восьми сотен лет, – это озеро, рожденное рекою Слайнне, и оно возникнет на твоем веку. Сын, что сильнее своей матери, – это день, в который родится озеро: оно поглотит всю реку… Великий холм у них над головой, – это твоя власть над всем. Дерево цвета золота и с плодами, – это ты сам, властвующий над Банбой (другое название Ирландии). Музыка, что слышалась в ветвях дерева, – это твое красноречие, гарантирующее и исправляющее решения гойделов. Ветер, качающий плоды, – это щедрость твоя, с которой раздаешь ты драгоценности и сокровища“».[393 – Rev. celt, XV, 420-431.]

Еще более оригинален сон Муйрхертаха, в котором друид распознает предвестье его смерти: «Проснулся король и велел передать о своем видении своему молочному брату, Дуб Да Ринду, сыну друида Сайгнена, и тот так истолковал видение:

«Это – корабль, на котором ты находишься, корабль царствования на море жизни; ты – кормчий власти. Гибель корабля – конец власти и жизни твоей. Гриф с когтями, унесший тебя в свое гнездо – это та женщина, которая с тобой и которая опьяняет тебя, влечет тебя на свое ложе и держит тебя в Клетехском доме для того, чтобы он сгорел над тобой. Гриф, погибший вместе с тобой, – это женщина, которая погибнет ради тебя. Вот – изъяснение твоего видения»».[394 – Rev. celt, 23, 422. Пер. А. А. Смирнова. «Смерть Муйрхерртаха, сына Эрк».]

Филид должен быть мудрым и прозорливым панегиристом: уже в самом начале «Битвы при Маг Туиред», когда воины начинают биться, ясновидящие (fisig) и мудрецы (fireolaig) используют свою магию, а филиды получают знаки и включают в легенды будущие подвиги героев.[395 – Eriu, VIII, 42.]

История «Похищения быка из Куальнге» была «предсказана» при воспевании подвигов, которые предшествовали ей: «Конхобар удалился с триумфом и победой; он прибыл в Эмайн и рассказал свои истории (королеве) Мугаин, от начала до конца. Он велел своему филиду Ферхертне, сыну Дергердне, сына Гарба, сына Фер Росса Руайда, сына Рудраига, сочинить ему спешно поэму в память об этих приключениях. Тот запел, и его искусство открыло ему, каковым будет дальнейшее развитие Похищения…».[396 – Windisch, Ir. Texte, III, 519.]

Их проницательность проявлялась в самых неожиданных сферах: две женщины, в одну и ту же ночь произведшие на свет одна – двух девочек, а другая – двух мальчиков, решили устроить обмен с помощью денег и компенсации: мать двух мальчиков уступала одного из них той, что была удручена рождением двух девочек. Но в роковой момент крестин, «сперва окрестили мальчиков, а. затем девочек, и во время крестин друид сказал: „Не стыдитесь, женщины, ибо эти два мальчика – близнецы, и эти две девочки – близняшки…“».[397 – ZCP, II, 134.]

Ни один друид никогда не тревожится за действенность своих способностей, – как раз напротив. Вот как друид из «Битвы при Маг Туиред» обстоятельно и долго объясняет, чего можно ждать от него в битве с черными демонами,, каковыми являются фоморы: «Молвил тут друид Фигол, сын Мамоса:

"Напущу я три огненных ливня на войско фоморов, и отнимутся у них две трети храбрости, силы и доблести. Не дам я излиться моче из тел лошадей и людей. А каждый выдох ирландцев прибавит им храбрости, доблести, силы, и не истомятся они в битве, хотя бы продлилась она до исхода семи лет ».[398 – Пер. С. В. Шкунаева.]

Если приходилось обратиться к зловещим предсказаниям, то друид с полным спокойствием сообщал их заинтересованному лицу, даже если тот был королем Ирландии: «Диармайду представили его друидов, и он спросил у них, как он умрет. „Из-за убийства, – ответил первый друид, – ив ночь твоей смерти на тебе будет рубаха, сотканная из одного семечка льна, и плащ, сделанный из шерсти одного барана“. – „Мне легко будет избежать этого“, – сказал Диармайд. – „Ты будешь утоплен, – добавил второй друид, – и захлебнешься ты в ту ночь в пиве, сваренном из одного зернышка“. – „Ты. умрешь от ожога, – сказал третий друид, – от сала ни разу не опоросившейся свиньи, которое будет у тебя на блюде“. – „Все это мало, правдоподобно“, – ответил Диармайд…», что де помешало всему, что предсказали друиды, в точности исполниться:, король был смертельно ранен, утоплен и живым сожжен уладами.[399 – Silva Gadelica, I, 80.]

При необходимости короля просили подождать до тех пор, пока друид не будет в состоянии дать подходящее толкование: «Однажды, когда Конн (верховный король Ирландии), одолев всех королей, пребывал в Таре, он, по своему обыкновению, рано утром, перед восходом солнца вышел на королевскую крепостную стену Тары. Его сопровождали три друида: Маол, Блок и Блуикне, и три его филида: Этайн, Корб и Кезарн. Он каждое утро поднимался со своими людьми на крепостную стену по той причине, что хотел помешать обитателям сида без его ведома пройти в Ирландию. В том месте, куда он приходил обычно, ему случилось наступить ногой на камень, и камень вздрогнул. Он закричал под ногой короля, и крик его был слышен повсюду, и в Таре, и в Брегии. Конн спросил у своих друидов, что означали крики камня, как он называется, откуда он взялся, куда направляется и по какой причине оказался в Таре.

Друид ответил Конну, что сможет назвать имя камня только по истечении пятидесяти трех дней»…

Через пятьдесят три дня он действительно сообщил, что это был камень Фал, королевский камень, ибо, как он сказал: «Камень закричал сегодня под твоей ногой… и число криков, которые он испустил, – это число королей твоего рода, навсегда…».[400 – O'curry, Manuscripts Materials, Appendix, 620. О друидах Тары см. также: R. А. В. Macalister, «Тага: a Pagan Sanctuary of Ancient Ireland», Londres, 1931.]

* * *

Все эти документы ясны. Забота о точности и, главным образом, национальная гордость побуждали летописцев-преемников филидов (чаще всего, в начале эпохи христианизации, эти монахи были принявшими обращение филидами) изображать в своих описаниях архаическое и анахроническое общество. Таким образом они сохранили для нас память о религиозной структуре, о которой наша эпоха с трудом может составить себе представление.

Надо ли добавлять, что индивидуальное воображение играло во всем этом ничтожную роль? Ирландия жила за счет бесконечно повторяющихся тем, в которых ничего не менялось за исключением имен персонажей и подробностей места и времени. Ирландский сказитель не изобретал чудес: его повествование было передано ему священной традицией, которую он воспринимал и передавал далее. В крайнем случае, он мог приукрасить ее, но сам не творил ничего. Последнее замечание, очень важно: Катбад, Мог Руитх, Даллан, Сенха – все это легендарные персонажи первостепенного значения, с которыми друиды, практически, и не пытались сравниться. Точно так же и воины: если герой Кухулин мог «повернуться внутри собственной кожи», заставить свой глаз выкатиться из орбиты или, напротив, запасть глубоко внутрь головы, все бойцы Ирландии отнюдь не претендовали на совершение подобных же подвигов… Тем не менее верно и то, что описанный в этих великих людях идеал отражает и раскрывает фундаментальные представления, которыми руководствовалось все «воинское» сословие или все сословие «друидов».

Глава IV

ПРОСТРАНСТВО И ВРЕМЯ ДРУИДИЗМА

Отдельные фрагменты приемов священнодействия, которые нам удалось подметить и разглядеть среди легендарных преувеличений, безусловно, опирались на систематическое и гармоничное мировоззрение, на связное учение. В этом учении нам удается выделить несколько главных черт, и прежде всего – определенное представление о пространстве и времени в их связи с обществом: понятие центра, крупные ориентиры праздников, структура календаря служат нам в этом наиболее важными вехами.

I. «ОМФАЛ» И «НЕМЕТОН»

Понятие равновесия выражается географически стягиванием сакральных черт свойств к срединному пространству: это не случайно, что битуриги, «цари мира», жили в центре Галлии, а ирландское королевство Миде (Meath), «середина», образованное за счет изъятия части территории четырех первоначальных провинций, стало местом расположения столицы верховного короля Тары. Одно из важнейших поселений, основанных галлами в Цизалытайской Галлии, Милан, носит название Медиолана, «святилища центра».[401 – См. «Ogam», XII, 403-404, 531-532 Й XIII, 142.]

Понятие святилища, или неметон, в сущности, очень близко к понятию «омфала».[402 – Этимологию слова неметон см. в исследовании: Ch. J. Guyonvarc'h, «Notes d'etymologies gauloises», – «Ogam», XII, 185-197.] Оба эти понятия предстают либо связанными друг с другом, либо отождествляемыми, как, например, в топониме Мезунемус (Mezunemusus) (Медионеметон);[403 – Rev. celt, 34, 423.] в галатском наименовании друнеметон, священный лес, служивший местом собрания «совета» всего народа;[404 – Strabo, XII, 5; 1.] а также в передаче на латыни, в sanctissimum templum (священнейшем святилище) у бойев Италии,[405 – Liv., XXIII, 24, 11.] равно как в locus concecratus (освященном месте) карнутов, территория которых считалась, также «центром Галлии».[406 – Caes, В. С, VI, 13.] В мифологическом плане наиболее знаменитым кельтским «омфалом» являлся остров Аваллон, откуда однажды должен был возвратиться король Артур, чтобы избавить своих подданных от иноземного гнета.[407 – Et celt, IV, 255 op. cit.] Различия в формах традиции легко объясняются приспособлением ее к местным условиям и менталитету.

С другой стороны, неметон[408 – Cm. Ogam, XI, 1.] тесно связан с деревом. Этим, безусловно, объясняется то, что священные деревья часто ассоциируются со знаменательными событиями: «Та ночь, в которую родился Конн, была благословенной для Ирландии, – именно тогда родились дерево Торту, тисе Росс».[409 – Bataille de Mag Lena (Cath Maighe Lens), изд. Jackson, p. 51.]

Эти дерево Торту и тисе Росс входят в число пяти главных деревьев Ирландии; еще одно из них, – тисе Мугна – мог укрыть под. своей сенью тысячу человек и три раза в год дарил жителям равнины Мугна три священных, плода: желудь, орех и яблоко.[410 – Metrical dindshenchas, III, 144-146.]

Помимо того, «лес» и «святилище» являются совершенно эквивалентными понятиями, и друиды, по словам Лукана, отправляли богослужение именно в лесу: «Вы живете в высоких святилищах посреди удаленных священных лесов» (nemora alta remotis incolitis lucis).[411 – Lucan, Pharsal, I, 452-454.] Кельты теснейшим бразом связали себя с лесом, – будь то выбор этнонимов (эбуроны, «люди тисса», видукассы, «сражающиеся деревом» и т. п.) или размещение крупнейших святилищ (лес Марселя, уничтоженный Цезарем и оклеветанный Луканом;[412 – Lucan, Pharsal, III, 399 sqq.] святилище в Англези, уничтоженное римлянами), либо, наконец, включение символов леса в мифы.[413 – P. Le Roux, loc. cit, 1-10 и 185-205.] Лес мог быть даже «городом»: дом Амбиорикса, как указывает Цезарь, «стоял в лесу, так как вообще галлы для защиты от жары строят свои жилища большей частью вблизи лесов и рек».[414 – Caes, B. G, VI, 30. – Пер. M. M. Покровского.]

Действительно ли дело было лишь в том, чтобы найти укрытие от зноя? То, что видел Цезарь, представляло собой княжескую резиденцию в ирландском стиле, «город», именно так, хотя и весьма приблизительно, можно передать значение ирландского «dun» (галльское «dunum»), в котором преобладали земляные и деревянные постройки. Важно, однако, то, что религиозное понятие «центра» примыкает к понятию «столицы», в которой проживает вождь и его советники – религиозные, светские и военные.

II. ПРАЗДНЕСТВА

Деревья, отмечавшие границу священных мест или венчавшие их собой, служили ориентирами для собраний или советов (oenach), и самое название дерева могло использоваться для обозначения такого собрания, как, например, для оенах Маиге Адаир (oenach Maighe Adhair), упоминаемого в «Анналах Четырех Наставников» (981 год).[415 – Silva Gadelica, II, 542.] Торжественные праздники справлялись четыре раза в год в этих различных священных местах, где происходили церемонии и всевозможные игры, в которых, разумеется, весьма значительная роль отводилась друидам. Поэтому нам следует кратко охарактеризовать их.

«Имболк» (Imbolc)

Очистительный праздник (префикс «imb-» и «folc», «ливень»),[416 – См.: Vendryes, Rev. celt, 41, 243.] справлявшийся 1-го февраля и почти совпадавший со Сретеньем, Имболк, был рано поглощен днем святой Бригиты, и является наименее изученным из всех ирландских церемоний. Его можно сопоставить с некоторыми римскими празднествами, справлявшимися в феврале («februare» – «очищать»), после тягот и скверны после того, как зима достигла своего апогея: «Отведать всякой пищи по порядку, – вот, что следует делать в Имболк; – омыть руки, ноги, голову, – так я говорю».[417 – K. Meyer, Hibemica Minora, 49.]

«Бельтайн»

Весьма важный праздник Бельтайн, или «первое мая», о котором мы уже упоминали в связи с жертвенным огнем,[418 – См. наст. изд. стр. 154-158.] открывал собой наступление летнего периода, светлого, времени года, и предписания относительно его оправления были просты: «Я говорю вам, особенный праздник, – богатства Бельтайна – это пиво, капуста, сладкое молоко – и молоко, створоженное на огне».[419 – К. Meyer, указ. соч., 49.]

Согласно «Книге Захватов», первая мифологическая раса высадилась на зеленом острове именно в Бельтайн: «Однажды во вторник он (Партолон) достиг Ирландии, в семнадцатый день луны во время майских календ» (§ 209).

Также в Бельтайн прибыли на остров и Туата Де Даннан, и этот праздник справляется в центре Ирландии, в Миде, в резиденции верховного короля. Друиды должны были отслеживать, в точ-ноетаглй соблюдается солярный символизм праздника, поскольку это обеспечивало могущество верховной королевской власти: когда святой Патрик, несмотря на королевский запрет, возжигал свой пасхальный огонь в Успехе, что являлось в глазах ирландцев ужасающим святотатством, друиды предупреждали короля, что если до утра этот огонь не будет погашен, то «тот, кто зажег его… будет царствовать во веки веков», (ille qui incendit… regnabit in saecula saeculorum).[420 – Tripartite Life, II, 278-279.] Можно, тем не менее, усомниться в том, что друиды в своих нападках на святого использовали столь многообещающие выражения.

Лугназад

Лугназад, или «свадьба Луга»,[421 – В целом, бог Луг изучен пока лишь в общих чертах (см. наши Примечания о кельтском Меркурии в «Ogam», IV, 289 sqq, et V, 3, p. 9 sqq.), но уже ясно, что это божество, не поддающееся никакой классификации, управляет всем пантеоном галльских и кельтских богов в Ирландии, так же, как и в Галлии и в Испании, где мы встречаем это имя в форме «Лугу-» во многих топонимах и теонимах. Матерью Луга является кормилица Тальтиу.] англицизированный вариант – Ламмас (Lammas) справлялся 1 августа в Тальтиу (Теллтаун), также расположенном во владениях верховного короля Ирландии, на территории Миде: «Поведайте, что положено в Лугназад – во все времена: – отведать всякого достославного плода, – пища из овощей в Лугназад».[422 – К. Meyer, op cit, p. 49.]

Праздник и место его проведения были связаны с анонимной богиней: «Тальтиу, дочь Маг Мор („Великой Равнины“) благородной – дочери Эоху сурового, сына Дуй – слепца; – она приходит во главе войска Фир Болг – в Каилл Куан после великой битвы».[423 – Metrical Dindshenchas, IV, 147; Rennes – Rev. celt,, 16, 5a.]

Некоторые религиозные обряды, совершавшиеся в это празднество, были запрещены христианством: «Три кражи с помощью предательства, – которые запрещает Св. Патрик: – кража быка под ярмом, убиение молочных коров – сожжение хлевов, убиение (?) первенца».[424 – Metrical Dinshenehas, IV, 156.]

По случаю Лугназада в Теллтауне, также, устраивалась ярмарка,[425 – O'Curry, Mann., III, 530.] во время которой организовывались лошадиные бега,[426 – Rev. celt, XV, 312.] а иногда даже женщины соревновались между собой в беге.[427 – O'Curry, op. cit, 538.] Жители Лейнстера, со своей стороны, все три года справляли «праздник Карман»,[428 – См. наст. изд. стр. 174-175.] который выпадал на день Лугназада, на календы августа, в шестой день того же месяца, в качестве погребальных игр в честь Карман. Он действительно заслуживал подобного почитания: некогда Тальтиу раскорчевала лес вокруг ее будущей могилы.[429 – Metr. Dind., IV, 148-150.] Считалось, что празднование этого праздника обеспечивало обилие хлебов и молока, поскольку Карман покровительствовал плодородию, а также брал всех участников празднества под свою защиту, предохраняя от набегов из других провинций.[430 – Livre de Ballymote, fol 193 sqq.; O'Curry, III, 528.]

«Самайн»

Наконец, в Самайн, 1 ноября, «рыба, пиво, орехи, колбаса – вот, что положено в Самайн – огонь в веселом стане на холме, – сбитое молоко, хлеб и свежее масло».[431 – K. Meyer, 49.]

Это был самый важный праздник в году, который начинался с воспоминаний о лете и проводов лета, знаменуя собой начало зимнего шестимесячного периода (до Бельтайна). Празднество длилось семь дней,[432 – La maladie de Cuchulainn, – Ogam, X, 286, § L] отмечавшихся играми, обильными пиршествами, и королевским пиром, на котором отведывали мяса откормленных за год свиней. В этот праздник сюзерену платили подать и приносили дары;[433 – Arch. f. Celt Lex., II, 366, 978.] версия «Старины Мест» из Маг Слехт указывает еще на то, что помимо всего вышеперечисленного: «Ему (идолу Кромм Круаху) бесславному, – должны были они убить своих несчастных первенцев, – с множеством стенаний, опасностей (?), – пролить их кровь вокруг Кромм Круаха; – молока и хлебов, – вот чего они тотчас просили, – треть их хороших плодов, и велики были ужас и шум».[434 – Meyer – Lutt, The Voyage of Bran, II, 302, 4-5.]

Если верно понять содержащуюся в тексте аллюзию, речь шла не о принесении в жертву младенцев, как весьма часто полагают, но, скорее, детенышей домашних животных.

Особое значение праздника Самайн состояло в собраниях королей, вождей и народа: «Всякий человек из уладов, не пришедший в Эмайн, в ночь Самайна терял рассудок: на следующее утро ему делали курган, готовили могилу и могильный камень».[435 – Ogam, XI, 61.]

В ту же самую ночь друиды возжигали огонь, что сопровождалось запретом, под страхом смерти, зажигать какой-либо другой огонь прежде огня короля. Но главным образом устраивались веселые пиры, и всеобщее опьянение в Самайн является распространенным мотивом в эпических текстах.

Такие торжества с обильными возлияниями иногда заканчивались очень печально: в Самайн у уладов не больше сил, чем у женщины во время родов,[436 – Thurneysen, Sageh Aus dem alten Irland, 21.] и случалось, король на нем подвергался «ритуальному умерщвлению»: его топили в бочке с вином и живьем сжигали в королевском доме.[437 – Ogam, VII, c. 38 и Rev. celt, 23, 396-430.] Самайн печально знаменит, в особенности тем, что является в Точности тем моментом, когда открывается сид и «все сверхъестественное устремляется наружу; готовое поглотить людской мир».[438 – M.-L. Sjoestedt, op. cit, 71.] Бессмертное приходят в мир людей, а герои получают доступ в сид: в этот краткий период происходят сраженья, браки людей с обитателями сида, уплата всевозможных долгов. Бога и герои, в частности, Кухулин, умирают в Самайн; все мифологические сражения, как, например, «Битва при Маг Туиред», все знаменательные мифологическо-эпические события концентрируются вокруг него, в нем обретают свое предвестье и в нем же – свой эпилог: кажется, все время словно бы сжимается в нем. Впрочем, в эпосе временная протяженность значит не больше, чем протяженность пространственная: когда Кухулин был поражен птицами из Другого Мира, он проболел один год, но эта болезнь опечалила тех, кто о нем заботился, лишь на несколько дней, в противоположность тому, что вышло с Браном, чье путешествие длилось многие века.[439 – См. наст. изд. стр. 211-212.] Не следует ставить кельтам в упрек их хронологическую непоследовательность и беспорядочность: они ничего не означают.

Мысль и наука друидов, разумеется, не чуждалась такого представления о времени: всякий праздник являлся итогом, был самодостаточен; он образовывал полный цикл, замкнутый временной период, приравниваемый к вечности мира богов с той же легкостью, что и к краткой человеческой жизни. Один день и один год имели одно и то же временное значение; Дагда, одолживший свое подземное королевство сыну Мак Оку на один год и один день, потерял его на все времена,[440 – Cath Finntraga, ХII-ХIII.] а король Финнахта. давший Лейнстеру отсрочку по выплате борома[441 – См. выше.] на один день и одну ночь, на деле, отказывается от него безвозвратно.[442 – Silva Gad., I, 404.]

III. ВРЕМЯ И КАЛЕНДАРЬ

Но время человеческое и время мифическое очень отличались одно от другого, и друиды, разумеется, не приминули познать и научиться управлять человеческим временем по его жестким законам, то есть, с помощью календаря. Кельтские праздники устанавливают превосходное деление религиозного и литургического года с учетом равноденствий, и у нас нет оснований не доверять Цезарю, когда он повествует о том, что: «Кроме того, они много говорят своим молодым ученикам о светилах й их движений, о величине мира и земли, о природе и о могуществе и власти бессмертных богов».[443 – Caes. B. G., IV, 14. – Пер. M. M. Покровского.]

Помпоний Мела указывает: «Друиды заявляют, что они знают величину и форму земли и мира, движение небес и звезд и то, что хотят боги».[444 – Pomp. Mela, III, 3.]

Имеются и более точные указания, – согласно Цезарю: «Галлы исчисляют и определяют время не по дням, а по ночам: день рождения, начало месяца и года они исчисляют так, что сперва идет ночь, а за ней день».[445 – Caes. B. G., XI, 18, 2. – Пер. M. M. Покровского.]

И согласно Плинию: «Они определяют свои месяцы и годы по луне, так же, как и свои века, протяженностью в тридцать лет».[446 – Plin. Nat. Hist, XVI, 249.]

Ирландия также вела отсчет по ночам: aidche Samria, «ночь Самайна», – так порой указывается в текстах; wythnos, «восемь ночей», pym-thegnos, «пятнадцать ночей», – говорят по-валлийски, чтобы обозначить неделю или две, тогда как по-бретонски «назавтра» будет antronoz, «по ту сторону ночи». Кроме того, галлы называли себя сынами темного бога Диспатера (Dispater): «Галлы все считают себя потомками [отца] Дита (Dis Pater) и говорят, что таково учение друидов».[447 – Caes. B. G., XI, 18. – Пер. M. M. Покровского.]

Установлено, что галльский календарь, обнаруженный во фрагментах в Колиньи (Эн) в конце прошлого столетия, представляет многочисленные структурные и лексические соответствия с данными, полученными в Ирландии, что только усиливает впечатление единства учений. В частности, в галльском календаре, реконструированном с большим трудом, обращает на себя внимание одна совсем короткая фраза: (trinoux (tion) Samon (i) sindiu (os)), которую мы уже предложили переводить как «три ночи Самониоса (Самайна) [начинаются] сегодня».[448 – Ogam, IX, 337-342, pi. 1.] Более того, в этом лунно-солнечном календаре единицей времени всегда выступает ночь, а расположение месяцев и лет в нем прекрасно согласуется с веками друидов, протяженностью в тридцать лет, о которых упоминает Плиний.

Однако уместным будет вспомнить о разделении на светлые дни и темные дни, которое, судя по смыслу, производит друид Катбад, когда сообщает ученикам, каков «знак дня»;[449 – См. наст. изд. стр. 94.] или когда он просит Нес, готовую произвести на свет будущего короля Конхобара, сделать, если она в состоянии, так, чтобы рождение произошло в определенный момент.[450 – См. наст. изд. стр. 177.] Все приемы прорицания, в особенности тот, который заключался в «бросании дерева», помогали различать дни счастливые и несчастливые; а календарь из Колиньи, помимо двух выражений prinni lag и prinni loud,[451 – См. наст. изд. стр. 149-170.] содержит два слова: mat и anmat. Корень «mat» обнаруживается как в бретонском «mat», так и в ирландском «maith», что означает «хороший» (светлый), а префикс an – сохранился в качестве приставки со значением отрицания и в современных кельтских языках.