355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Франк Тилье » Монреальский синдром » Текст книги (страница 8)
Монреальский синдром
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 17:02

Текст книги "Монреальский синдром"


Автор книги: Франк Тилье


Жанр:

   

Триллеры


сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

15

Добраться до больницы удалось только к десяти вечера, и, когда Люси вошла в палату, девочка уже спала. Какими стали привычными вся эта стерильная обстановка, медсестры, бесшумно скользящие по коридору, каталки, нагруженные памперсами и бутылочками, потрескивание ламп дневного света… Да и вид матери, которая, устроившись в большом коричневом кресле с подголовником, орудует джойстиком…

Мари Энебель ничуть не походила не только на чью-то бабушку, но даже и на чью-то маму: обесцвеченные прядки коротко острижены и умело взъерошены, одежда – супермодная. Она была в курсе выпускавшихся для детей игровых приставок – всех этих Wii, PlayStation, Nintendo DS, она лихо оперировала словом «гаджет» и могла часами сидеть за какой-нибудь «Большой академией мозга» или каким-нибудь «Зовом долга», либо развивая свои мыслительные способности с помощью хитрых головоломок, либо стараясь прикончить как можно больше врагов. Опасность заразиться интернет-зависимостью в наши дни не имеет возрастных ограничений.

Дочь не была удостоена даже улыбки, Мари просто встала и взяла в руки свою ярко-красную кожаную сумку.

– Между обедом и ужином Жюльетту опять два раза вырвало. Врач наверняка отругает тебя как следует.

Люси поцеловала спящую дочурку – хрупкую, как иголочка из слоновой кости, – и обернулась к матери. На экране телевизора действие «Зова долга» замерло на паузе: Мари только что укокошила из пневматического ружья трех солдат и явно нервничала.

– Выругает? За что?

– За то, что тайком подкармливаешь ребенка шоколадом и печеньем! Ты считаешь их дураками? Им каждый день попадаются такие родители, как ты, – не желающие их слушать.

– Но малышка же не ест ничего другого! А у меня сердце разрывается, когда вижу, как меняется ее лицо, стоит внести в палату это омерзительное пюре!

– Скажи, ты способна понять, что желудок ребенка не принимает сейчас ни капельки жира? Способна? И вообще – почему тебе всегда только и надо, что нарушать правила?

Мари Энебель завелась. Просидеть целый день взаперти с этим телевизором, с этим ревом вокруг, с этими играми, от которых никакой радости – только раздражают. Нетушки, тут не отдохнешь, в этой больнице, тут тебе не трехзвездочный пансион в Сен-Мало!

– У тебя отпуск, ты вроде могла бы наконец провести хоть немного времени с девочками. Так нет – одну ты отправляешь в лагерь, а в то время, когда другую выворачивает наизнанку, прогуливаешься… То в Бельгию покатишь, то в Париж!

У Люси уже не хватало сил терпеть, слишком ее измотали последние часы и эта самая «прогулка».

– Мама, ты прекрасно знаешь, что в августе у меня будет еще один отпуск и мы с девочками поедем отдохнуть втроем. Это давно задумано, это случится обязательно, и мы в это время будем принадлежать друг другу, больше никому.

Мари двинулась к двери, но на пороге остановилась:

– Мне казалось, у тебя есть жизненные приоритеты – к сожалению, я ошиблась. А теперь мне нужно поспать. Потому что, если я правильно поняла, несколько часов спустя мне предстоит сюда вернуться, да? К счастью, бабуляМари всегда на подхвате, верно?

Она вышла в коридор. Люси провела рукой по усталому лицу, выключила телевизор. Злобный пиксельный солдат пропал мигом – как не бывало. Люси вспомнились слова реставратора Клода Пуанье: изображение насилия настигает нас где угодно – и вот оно, даже в палате детской больницы. Разве мало ужасного происходит на улицах, зачем этому ужасу проникать еще и в святая святых – в семью?

Сгущались тени, но на этот раз они успокаивали.

Люси надела пижаму, придвинула кресло к кровати и тихонько устроилась рядом с Жюльеттой. Завтра утром она пойдет на работу и расскажет руководству об этой истории с бобиной, и даже если ни один прокурор не согласится возбудить уголовное дело в связи с фильмом более чем пятидесятилетней давности… Хорошо ему говорить, комиссару Шарко: передайте пленку в лабораторию, проведите обыск у Шпильмана! Как будто это так просто. Откуда он взялся, этот чудной комиссар в бермудах и туфлях на каучуке? Люси никак не могла освободиться от странного впечатления, которое произвел на нее Шарко: наверное, на счету аналитика разгадка большего количества преступлений, чем ей самой довелось увидеть за всю свою жизнь, но почему-то он не хочет этого показать. Ни в какую. Что за кошмары роятся у него в голове? Каким было самое страшное дело, какое ему пришлось расследовать? Имел ли он дело с серийными убийцами? Со сколькими?

Ее собственная голова была переполнена жуткими кадрами, но в конце концов она уснула, держа за руку своего ребенка.

Внезапно и резко зажглись лампы под потолком. Люси не совсем проснулась и решила не открывать глаза: может быть, в энный раз зашла медсестра – убедиться, что все в порядке, нормальное дело. Она свернулась клубочком, но из намерения еще поспать ничего не вышло – от прозвучавшего в палате громового голоса остатки сна окончательно испарились.

– Энебель, подъем!

Люси тихонько проворчала: нет, не может быть, чтобы это был…

– Майор, вы?

Перед ней и впрямь стоял Кашмарек, начальник управления полиции, где она служит. Сорок шесть лет, характер железный, главное, чем отличается от остальных, – прямота и суровость. Мертвенный свет неона смазывал черты его квадратного лица, углублял затененные области. Кашмарек посмотрел в сторону кровати, где, почти невидная под простыней, спала девочка:

– Ну и как она?

Люси попыталась завернуться в покрывало поплотнее, неудобно же, если шеф увидит ее почти без одежды. Они не настолько близки.

– Только не говорите, шеф, что вы пришли сюда осведомиться о самочувствии моей дочки! Что случилось?

– А ты как думаешь? Поехали, у нас убийство. Ммм… не совсем обычное…

Люси никак не могла взять в толк, зачем шеф сюда-то пришел. Она слегка выпрямилась и сунула ноги в тапочки-зайки.

– Необычное, но какого рода?

– Говорю же, сразу не определишь. Сегодня нам позвонил разносчик газет, который каждое утро, ровно в шесть, заходил к одному из своих клиентов выпить чашечку кофе. Так вот, нынче утром он обнаружил этого своего клиента повешенным на кухонной люстре. Со связанными за спиной руками. И, между прочим, выпотрошенным…

– Простите, майор, – прошептала все еще ничего не понимающая Люси, – только я-то тут при чем? Я же в отпуске, и…

– Во рту у повешенного была твоя визитная карточка.

16

Когда Люси припарковалась и вышла из машины, полицейские автомобили и фургончик лаборатории криминалистики еще стояли вдоль тротуара на улице Гамбетта. Она не могла оставить Жюльетту до возвращения матери, а та появилась только в девять, ну и надо было хоть немножко поговорить с малышкой, объяснить, что очень скоро они поедут в Вандею, где построят на берегу океана сотни замков из песка и вдоволь наедятся мороженого.

Но сейчас – стоп! Никаких замков из песка, никакого мороженого – всему такому вход в ее голову запрещен! Замкам из песка и мороженому придется уступить место куда как менее приятному: смраду и грязи места преступления.

Кашмарек был уже тут. Еще в больнице Люси успела рассказать ему о фильме – так же, как раньше комиссару Шарко. Узнав, что его подчиненная встречалась с парижанином, узнав, что она за спиной у начальства звонила в Центральное управление, начальник управления регионального дико разозлился, просто взбесился. Ладно, они сведут счеты потом.

Люси вошла в гостиную реставратора кинопленки Клода Пуанье, и в горле у нее встал комок. Комната в свете мощных галогеновых ламп – они были необходимы, чтобы не пропустить ни единой улики, – выглядела безжизненной. Тот или те, кто зря потратил время у Люка Сенешаля и у Шпильмана, здесь преуспел: коллеги, производившие обыск в доме реставратора, не обнаружили никаких следов таинственной бобины. Люси, прикусив губу, покачала головой:

– Клод погиб из-за меня. Это я привела сюда убийц. Если бы не я, он жил бы себе и жил, а теперь…

Люси присела на корточки, погладила кошку, которая терлась о ее ноги, вздохнула:

– Что с тобой теперь будет?

Кашмарек сунул под нос подчиненной фотографии:

– Теперь уже ничего не исправишь, что сделано – то сделано. И мы здесь не для того, чтобы плакать.

Люси снова печально вздохнула, но спорить не стала, взяла из рук шефа снимки с места преступления и принялась их рассматривать. Десятки прямоугольничков, запечатлевших смерть, жуткое зрелище, до рвоты жуткое. А Кашмарек комментировал, тыча пальцем в отпечатки:

– Его связали, заткнули ему рот и повесили. Вон там, на крюке от люстры. Шею обмотали пленкой. С трудом могу себе представить, чтобы это мог сделать один человек. Тут такие высокие потолки, что должны были, думаю, действовать как минимум двое: один поднимает жертву, другой вешает.

– Комиссар Шарко, занимающийся граваншонским делом, тоже выдвинул гипотезу о двух убийцах… Похоже, мы здесь имеем дело с теми же субъектами.

Майор указал на кресло:

– На сиденье нашли пустую коробку от пленки. Фильм, с помощью которого повесили жертву, называется «Сокровище повешенного» [8]8
  «Сокровище повешенного» – французское название американского фильма «Закон и Джейк Уэйд» (1958).


[Закрыть]
– старый вестерн. У жертвы на втором этаже целая коллекция вестернов: там их около сотни. Нет, ты представляешь: «Сокровище повешенного»! Надо признать, убийцы не лишены чувства юмора.

Люси мутило, с утра, кроме чашечки кофе, у нее маковой росинки во рту не было. Она вспомнила, что сказал тогда Клод: «Можете не сомневаться, что уйду я из этого мира, зажав в пальцах кусочек кинопленки»… И ведь даже не думал, что предсказание сбудется почти дословно… Ох, до чего же ей нехорошо, и собственные проблемы с мамой и дочкой только все усложняют. Счастье еще, что тело увезли, – таким, обезличенным, зрелище все-таки легче вынести.

Криминалисты обвели на полу мелом все подозрительные места, и передвигаться по дому стало можно только по намеченным ими дорожкам. Под кухонной люстрой Люси увидела лужу крови. Капли крови – словно тут прошел кровавый дождь – остались везде: на стенах, на плитке, на ножках стола.

– Повесив, они выпотрошили его, как потрошат рыбу, потом набили живот вместо кишок пленкой. Судмедэксперт категорически утверждает, что к тому времени Пуанье уже был мертв: об этом свидетельствует петехия, точечные кровоизлияния в глазах. Причина смерти жертвы – асфиксия, но пока непонятно, при повешении или раньше.

Кошка проскользнула к входной двери и замяукала. Люси выпустила животное погулять и вернулась к фотографиям. На одной из них – старик с разрезанным от шеи до лобка телом. Кишки, упавшие с более чем метровой высоты, разбросаны по полу. Глаз нет (и тут, стало быть, вылущили), вместо них – два кусочка кинопленки, втиснутые в пустые орбиты. Можно подумать, на жертве очки с дымчатыми стеклами.

– Глаза…

– Изъяты.

Люси отметила про себя еще одно сходство с делом о трупах в Граваншоне, которое ведет Шарко. В обоих преступлениях, как и в фильме, особое значение придается глазам… Все больше и больше оснований думать, что убийцами Пуанье были те же люди, что зарыли пять трупов в Верхней Нормандии.

Кашмарек со вздохом провел ладонью по коротко остриженным волосам, взял пакетик с вещдоками и протянул его Люси, уже натянувшей резиновые перчатки.

В прозрачном мешочке лежали два почти одинаковых на вид кадрика, вырезанные из кинопленки. Люси нахмурилась, поднесла срезки к лампе:

– Тут ничего не рассмотришь как следует. Похоже, крупный план… Удалось определить, из какого фильма были вырезаны эти кадры?

– Пока нет. Их передадут нашим компьютерщикам, чтобы увеличить, а потом, если понадобится, покажут специалистам-киноведам. Это наверняка имеет значение.

Люси продолжала вглядываться в прямоугольнички с перфорацией.

– Шестнадцатимиллиметровая пленка. На такой же был снят украденный фильм.

Майор указал пальцем на фотографию лица жертвы.

– Твоя визитка была у него во рту, и добром это не кончится. Надо, чтобы в твоем доме несколько дней подежурили наши ребята.

Люси покачала головой:

– Ни к чему. Эти преступники, они – как волчья стая. Они выследили нас – Людовика и меня, они все время шли за нами по пятам… Вчера я с трудом заперла свою дверь: кто-то основательно повозился в замочной скважине. Скорее всего, они навестили и меня, не только Людовика и… и реставратора. – Люси вздрогнула, подумав, что случилось бы, если бы они пришли, когда она была дома. – Ну и они же в конце концов победили, добились чего хотели: заполучили бобину, дали нам об этом знать, пометили, так сказать, территорию. А теперь, когда они завладели тем, что искали, они, вполне возможно, исчезнут и – ищи ветра в поле.

Она посмотрела на бригаду криминалистов с их порошками и пинцетами.

– Что-нибудь нашли: следы, отпечатки?

– Вероятнее всего – только жертвы. На данный момент – ничего явного, очевидного. И мало надежды на соседей: улица сплошь торговая, народу на ней живет всего ничего, и по ночам сюда никто не ходит.

– Время смерти установлено?

– По первому впечатлению – между полуночью и тремя часами. Замочная скважина почти не повреждена. Пуанье, похоже, еще не ложился спать, постель не смята.

В гостиной не осталось никаких следов борьбы, все вещи стояли на местах. Люси отлично представляла себе двух крепких ребят, сорвавших зло на беззащитном старике. Могли ведь взять фильм и уйти, но нет, они не сделали этого, они решили все «подчистить», не оставить ни единого следа, ни единого свидетеля или свидетельства. И вдобавок позволили себе поразвлечься – выстроить вот эту мизансцену, достойную фильма Дэвида Финчера. Совершить хладнокровное убийство не так-то просто: надо уметь контролировать свои порывы, надо, чтобы тебе было плевать на запреты, которые диктуют нам общество, религия, совесть… надо, в конце концов, игнорировать сами основы, на которых держится человеческий дух. И они все это смогли. Они убили, выпотрошили старика, вытащили у него глаза из орбит, а после этого еще и порылись в его коллекции вестернов, чтобы раздобыть там реквизит для своей эффектной мизансцены. Что за безумие скрывается за этим преступлением? Что за мотив заставляет убийц пренебрегать любыми границами?

Люси поднялась на второй этаж. Портреты вдоль лестницы остались нетронутыми, и она старалась не встретиться взглядом с женщиной на фотографиях. Мэрилин…

Коллеги осматривали каждый сантиметр каждого помещения. Люси заглянула в проявочную: допотопные кинокамеры, бобины с пленкой, емкости с проявителем и фиксажем. Потом она вместе с майором вошла в мастерскую реставратора и увидела рядом с просмотровым столом перевернутый стул.

– Вы сказали, от полуночи до трех часов ночи… Что же он такое открыл, Клод Пуанье, из-за чего засиделся так поздно?

Люси приблизилась к столу, стараясь не ступить на площадку, огороженную желто-черными лентами. Один из криминалистов продолжал выкладывать перед объектами бумажки с номерами и фотографировать каждый.

– Индикатор времени просмотрового устройства на нуле. Должно быть, перед тем, как унести пленку, с которой работал, пристально вглядываясь в кадрики, Пуанье, убийцы ее перемотали.

Люси обернулась. Увидела в глубине комнаты вырванные провода, раздавленный сканер.

– О, черт!

– Что такое?

– Клод обещал мне оцифровать фильм, и я очень на это надеялась. А ноутбук исчез. – Она щелкнула пальцами. – Но, может быть, он все-таки успел отправить мне видеофайл или сетевой адрес – куда он загрузил фильм? Мне надо проверить свой почтовый ящик. С вашего мобильника можно выйти в Интернет?

– У меня новейшая модель айфона.

Кашмарек протянул аппарат. Люси молилась о том, чтобы увидеть послание от Пуанье, ей хотелось продолжить путешествие с изувеченной женщиной, девочкой на качелях, ей хотелось выбраться за рамки изображения, проникнуть в сознание кинематографиста, понять, в чем заключалось и чем было вызвано его художественное, а может, и вполне реальное безумие, но, когда она зашла в свой почтовый ящик, там оказалось лишь несколько сообщений с сайта знакомств, больше ничего. Ее затопило отчаяние от собственной беспомощности.

– Здесь ничего нет. – Она вздохнула и тусклым голосом произнесла: – Надо связаться с бельгийцами. Пусть допросят сына жертвы, пусть составят фоторобот, пусть обыщут – снизу доверху – дом Шпильманов, пусть узнают, откуда у старого коллекционера взялся этот фильм. Надо добраться до истоков. На сегодняшний день это один из немногих возможных способов добраться до проклятой бобины.

– Сейчас всем этим займемся.

Взгляд Люси переходил с просмотрового стола с опустевшими моталками на корзинку с визитными карточками, которую еще не успели забрать, но вот-вот заберут криминалисты, и обратно.

– Если только…

Она посмотрела на телефон в глубине комнаты.

– Понимаю, о чем ты думаешь, – отозвался Кашмарек, – но мы точно следуем заведенному порядку. Список входящих и исходящих звонков жертвы уже составлен, все телефоны будут пробиты, со всеми, кто звонил Пуанье или кому он звонил сам, мы поговорим, только ведь всякому овощу – свое время.

– Отлично. Среди друзей Клода есть один историк кино, и, может быть, он сумел узнать актрису, которой в фильме разрезали глаз. Да, вот еще… – Люси вынула из кармана и протянула шефу визитку. – Пуанье должен был связаться еще и с этим человеком, специалистом по воздействию образов на мозг, его фамилия Беккер.

Кашмарек положил карточку в карман.

– И Беккером займемся.

– Чертова короткометражка выбивает из седла, так сказать, «обезвреживает» одного за другим всех, кто с ней соприкасается: Влада Шпильмана, Сенешаля, теперь вот и Клода Пуанье. Надо брать это дело в свои руки.

– А твой отпуск?

– Какой теперь отпуск! Конец отпуску. Переоденусь, сбегаю к Людовику Сенешалю, скажу, что его друга убили, и будем работать вместе. Я хочу найти сволочей, которые это сделали!

17

Когда пассажирский лайнер А320 приземлился в международном аэропорту Каира и открылась передняя дверь, Шарко показалось, что лицо его обдало жаром из пылающей печи. Духота, запахи дыма и керосина, просто перехватывает горло. Стюард объявил: температура за бортом плюс 36 градусов по Цельсию, пассажиры – в основном туристы – заохали. Едва ступив на египетскую землю, полицейский уже знал, что возненавидит эту страну.

Как и было условлено, комиссар при французском посольстве встречал парижского комиссара у подножия трапа. Эффектный мужик! Светло-бежевые брюки, рубашка в колониальном стиле, квадратное, как основание пирамиды, лицо, темные волосы, загорелый, коротко подстриженный…

Микаэль Лебрен внимательно вглядывался в пестрый поток прилетевших пассажиров и легко мог бы сойти за грозного таможенника. Они пожали друг другу руки – Шарко при этом позаботился о правильном месте для своего большого пальца – после чего Лебрен чуть отодвинулся.

– Надеюсь, полет был приятным. Разрешите представить вам Нахед Сайед – одну из работающих в посольстве переводчиц. Нахед будет сопровождать вас, когда вам понадобится выйти в город, и облегчит ваши переговоры с местной полицией.

Шарко слегка поклонился. Руки у Нахед оказались нежные, тонкие, ногти – коротко остриженные. Длинные черные, свободно падающие волосы подчеркивали колдовское очарование глаз, и ничто в этой тридцатилетней на вид женщине не соответствовало представлениям Шарко о египтянках: занавешенных никабом, [9]9
  Никаб– женский головной убор с узкой прорезью для глаз, обычно черного цвета.


[Закрыть]
покорных, живущих в тени мужа.

Едва оказавшись в бесконечных коридорах зоны прилета (слава богу, там-то были кондиционеры!), они приступили к обсуждению бумажных дел. Лебрен посоветовал новоприбывшему запастись египетскими фунтами прямо в аэропорту, потому что в городе мелкие купюры раздобыть будет трудно – понятно же, город живет туризмом, потом, после обмена любезностями с таможенником, который придрался к маленькому паровозику и банке соуса-коктейля в багаже француза, комиссар смог наконец забрать свои вещи, и они вышли наружу, где удалось продолжить разговор относительно спокойно. К концу беседы Шарко понял, какую роль Микаэль Лебрен играет в этой стране. Этот тип был не только правой рукой посла Франции во всех вопросах, связанных с безопасностью в Египте, но еще и главным советником по техническим вопросам начальника каирской полиции, генерала, украшенного многими звездами, причем узкой его специализацией были дела о международном терроризме. Пока длилась беседа, Нахед, отойдя в сторонку, слушала с почти отсутствующим видом.

Продвижение среди гула толпы, в дикой жаре и духоте – уже этого одного французскому комиссару хватало, чтобы чуть ли не шататься, и он молился хотя бы об одном: пусть Эжени так и останется в дальнем углу его сознания, пусть она останется там. Вот только надежда была слабой: с учетом всех обстоятельств и полного отсутствия у него интереса к египетской архитектуре, девчонка, конечно, не преминет явиться и станет досаждать ему.

Их ожидал «мерседес-фантом» – самая большая машина из всех, какие есть в этой стране. Шарко попробовал настоять на том, чтобы Нахед села впереди, но она отказалась. Мощный автомобиль выехал из Гелиополя и рванул по шоссе Салах-Салем, по которому должен был доставить пассажиров в центр Каира. Прямо перед ними под небом цвета меди дрожала в воздухе черная масса города.

В дороге Лебрен предложил парижанину воды. Шарко потихоньку восстанавливался, пользуясь тем, что в машине с кондиционером можно дышать полной грудью.

– Ваш начальник, Мартен Леклерк, не хочет, чтобы вы теряли время попусту, поскольку завтра вечером должны лететь обратно, и он предложил, чтобы вы отправились в комиссариат прямо сегодня. Лично я предпочел бы немного отложить визит, вы могли бы тогда отдохнуть и посмотреть город, но…

– Мартену Леклерку неизвестно значение слова «отдых». Так как же мы поступим?

– Я отвезу вас в отель на улице Мухаммед-Фарид, это недалеко от Центрального комиссариата. Вы сможете освежиться, а Нахед подождет в вестибюле. В любом случае она будет сопровождать вас, куда бы вы ни пожелали пойти. Думаю, для вас реально оказаться в комиссариате часам к четырем пополудни, и главный инспектор Каирской полиции Хасан Нуреддин вас примет.

– Получу ли я там доступ ко всей информации?

Микаэль Лебрен смотрел на него свысока, разговаривал через губу. Движение на шоссе становилось все интенсивнее, вокруг лимузина неслись, обгоняя друг друга, автобусы и битком набитые такси, шум стоял оглушительный.

– Сейчас, в связи с забоем свиней, мы оказались в несколько затруднительном положении. Когда стал распространяться вирус свиного гриппа, в Народной ассамблее одержала верх большая группа депутатов, добивавшихся полного истребления животных, и с конца апреля не счесть, сколько было стычек между животноводами и силами правопорядка. Так что вы прибыли не в самый удачный момент. К тому же мои отношения с главным инспектором тоже не назовешь очень уж дружескими. Ему принадлежит верховная власть в гувернорате, [10]10
  Гувернорат – административно-территориальная единица в Египте, в данном случае – в Каире.


[Закрыть]
и правит он железной рукой. Но можете быть уверены: Нахед, как никто, вам во всем поможет, потому что они с Нуреддином достаточно близко знакомы.

Шарко взглянул в зеркало заднего вида: Нахед сидела прямо, как сфинкс, не опираясь на кожаный подголовник. Когда их взгляды встретились, женщина отвернулась, стала смотреть в окно, и Шарко сразу понял, что хотел сказать Лебрен этим своим «достаточно близко знакомы».

Им наконец открылся Каир – с жарким своим сердцем, с пульсирующей мышцей, которую Сюзанне так хотелось потрогать собственными руками. Шарко печально смотрел на отведенные футбольным клубам земли за бесконечными прилавками с фруктами, на окружавшие университетские здания минареты совершенной архитектуры, на крытые позолоченной медью мечети – от кровельного золота расходились в воздухе лучи, и в них плясали пылинки…

Здесь, в этом городе, царит просто бешеный какой-то хаос, Париж, по сравнению с Каиром, кажется чуть ли не деревней. Двадцать миллионов жителей копошатся, как бактерии в носовом платке. Продавцы автомобильных запчастей кидаются прямо на середину забитой машинами дороги, люди снуют повсюду, и иногда им помогают перейти на другую сторону местные «хароны», выбравшие эту услугу для себя профессией. М-да, неглупые тут ребята, подумал Шарко, находят себе способы заработать…

По обочинам усталые ослы тащили повозки, нагруженные горами тканей, усталые люди толкали тачки с кирпичами, а бок о бок с ними двигались старые черные такси – местный вариант «фиата»… По тротуарам, не менее опасным, чем мостовые, бежали существа с занавешенными лицами, зажав мобильные телефоны между щекой и уже пропыленным, прежде белоснежным хиджабом.

– Вы, наверное, заметили, что король здесь – пешеход, – с улыбкой сказала Нахед. – Но, конечно, тот пешеход, который сел за руль машины. По Каиру невозможно ездить, не гудя каждую минуту, и тут надо иметь здоровые уши, иначе дорогу не перейдешь.

Шарко впервые услышал ее голос: приятное сочетание французской изысканности и арабской неги.

– Но как можно жить изо дня в день в таких условиях?

– О, у Каира – великое множество лиц, не только это! И лишь в самых глубинных артериях нашего города можно расслышать, как бьется его сердце.

– Именно там, в глубинных, как вы сказали, артериях, и нашли шестнадцать лет назад тела трех убитых девушек?

Шарко всегда отличался умением остудить пыл в разговоре – дипломатичность не была сильной его стороной. Он повернулся к Лебрену:

– Можете рассказать мне об этой истории – в конце концов, я ведь ради нее и прилетел сюда?

– Я начал работать в Египте всего четыре года назад – в нашем деле приняты частые переезды с места на место, и, правду сказать, еще не познакомился с этим делом.

Шарко сразу понял, что собеседник не желает мараться, он-то дипломат…

– А этот ваш Нуреддин, он отвезет меня при необходимости на места преступлений? – гнул свое французский полицейский.

– Вам, комиссар, надо знать вот что: страна двигается вперед, и египетское правительство терпеть не может оглядываться на прошлое. Да и на что вы надеетесь – через столько лет?

– Понятно, но вы – вы сделаете это, если будет нужно?

Комиссар Лебрен посигналил, хотя в этом не было необходимости. Ага, парень нервничает, хотя… хотя кто бы не нервничал в этом аду из грохота и стали…

– Не может быть даже речи о том, чтобы мы куда бы то ни было отправились без согласия Нуреддина. С одной стороны, у нас в посольстве не любят подобных выходок, организация египетской полиции и дела, которые она ведет, – все это содержится под грифом «строго секретно», это сведения, не подлежащие огласке, государственная тайна. А с другой стороны, у вас все равно не хватит времени.

Шарко принужденно улыбнулся.

– Вероятно, краткость моей поездки сюда – всего два дня – объясняется именно строгой секретностью. И предполагаю, что Нахед прикомандирована ко мне не только для перевода. – Он повернулся назад: – Правда, Нахед?

– У вас богатое воображение, комиссар! – сухо ответил Лебрен.

– Ой, вы даже не представляете, какое богатое!

Улица Мухаммед-Фарид. «Мерседес» остановился у гостиницы «Happy City»: [11]11
  «Счастливый город» (англ.).


[Закрыть]
три звезды, розово-черный фасад.

– Здесь все стандартно и чистенько, – заметил Лебрен. – Большинство отелей Каира сейчас набиты битком: в июле всегда особенный наплыв туристов.

– Мне лишь бы ванна была…

Комиссар при посольстве протянул свою визитную карточку:

– Буду ждать вас вечером, в половине восьмого, в ресторане «Максим», это на другой стороне площади Талаат-Харб, недалеко отсюда. Там поют песни Пиаф и можно угоститься французскими винами. Если захотите, расскажете мне о встрече с Нуреддином.

Конечно! Они решили ничего не пускать на самотек.

Оказавшись на улице, Шарко тут же весь взмок – жара стояла страшная. Гул моторов, взвизги клаксонов, запах выхлопных газов были невыносимы. Он вздохнул, достал из багажника свой чемодан, обернулся – Эжени, в том же платье, в каком была в прошлый раз, стояла у дверей гостиницы, скрестив на груди руки, и с недовольным видом глядела, что выделывают машины на магистрали, достойной сравнения с Елисейскими Полями.

– …миссар?

Лебрен ждал, протянув ему руку. Шарко очнулся и нервно пожал ее. Комиссар при посольстве бросил взгляд на то место, которое так пристально рассматривал только что французский полицейский. Там никого не было.

– Последний совет. Нуреддин – отнюдь не слабак и не мямля. Он из тех людей, которые считают, что противостояние ему лично – предательство по отношению к Египту, надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать. Ну и не грубите, держитесь поскромнее.

– Думаю, в стране великих пирамид должно быть не так уж трудно держаться поскромнее…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю