Текст книги "Тайная книга Данте"

Автор книги: Франческо Фьоретти

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– А еще это может быть отсылкой к пророчеству Иезекииля, – вмешался Бруно, – там говорится о восстановлении справедливости в стаде верных, ведомых пастухом Давидом, который изгонит со своей земли хищников, то есть воплощение зла, Рысь, Льва и Волчицу. Давид или его потомки, наследники Христа, победят трех чудищ.

– А если Давид и есть тот Пес, – подхватил Джованни, – который защитит свое стадо от хищных зверей Сатаны, то есть Давид-воин, чье оружие – пять камней Завета, тот Давид, которому предстоит победить Голиафа, то тогда отрывок из Чистилища, зашифрованный цифрами 5–1–5, пророчит поражение гиганту – иными словами, Филиппу Красивому – и возвещает пришествие посланника Господня, который победит нового Голиафа. Теперь все ясно! Давид-солдат становится Давидом-предводителем, главой войска Израилева, и оба они предвещают появление Давида-царя, который станет зрачком того самого орла и хранителем Божественного закона, первым в ряду предшественников и провозвестников Христа. Пророчество о пришествии Пса и Властителя свершается на небе Юпитера, а орел являет собой единство справедливости. И тогда числовая аллегория указывает на библейского Давида в трех ипостасях: охранителя стада, главы войска Израилева и, наконец, царя, а кроме того, на фигуру Христа, через число 33, которое раскрывается постепенно: в диком лесу через пророчество Вергилия, который символизирует Разум, потом на вершине нового Синая – словами Беатриче, которая воплощает собой теологию, и, наконец, на небе праведников…

– Ковчег Завета! – прервал Бернар их рассуждения. – Это и есть тайна! В поэме хранится ключ, как найти потерянный ковчег, который Давид принес в Иерусалим и вокруг которого был воздвигнут Храм Соломона.

Бруно и Джованни удивленно повернулись к нему.

– Там, в Иерусалиме, – продолжал Бернар, – мы были хранителями Храма. Ковчег нашли первые тамплиеры в том месте, где он был спрятан Отцами Церкви во время осады, перед тем как Навуходоносор разрушил город. Его нашли в Куполе, в огромной восьмиугольной мечети, которая стояла на месте Храма Соломона. Совсем рядом был наш главный Храм, его называли Templum Domini – Храм Господень. Ковчег – это артефакт, обладающий чудовищной силой, внутри его находятся скрижали, полученные Моисеем от самого Бога. На крышке его изображены два ангела, а между ними стоит Господь Саваоф, явившийся Моисею; он указует ангелам обратный путь в страну отцов. Рыцари ордена хранили ковчег в Храме, пока оставались в Святом городе. А потом Саладин изгнал христиан из Иерусалима, и тогда магистры ордена были вынуждены перенести Ковчег в другое место. Но куда? Это великая тайна, которой после истребления ордена суждено было стать лишь красивой легендой.

Бруно и Джованни не знали, как реагировать на его слова, потому что Бернар был так уверен в том, о чем говорил, что им было трудно понять, где здесь правда, а где вымысел. Меж тем Бернар утверждал, что разгадал тайный смысл квадрата из цифр, нарисованного Джованни, и принялся разъяснять:

– Единица – это главный ключ для понимания послания, скрытого в девятисложниках. Эти стихи – своего рода загадка, они написаны на том языке, на котором чаще всего обращались христиане, живущие в Святой земле: на смеси французского, провансальского и сицилийского норманнского. Я слышал о них в Акре в день битвы, как сейчас помню: прежде чем повести войско к Проклятой Башне, Великий магистр Гийом де Боже приказал Жерару Монреальскому спасти девяти-что-то. Толком я не расслышал. Кончалось на «и», и я подумал, что это могли быть они, девятисложники или строки, так как речь шла о стихах, местонахождение которых хранилось в строжайшем секрете, – видимо, в них зашифровано, где находится новый Храм, то самое место, куда тамплиеры переправили ковчег Завета со скрижалями. А теперь посмотрите… – И он показал на квадрат:

– Этот самый квадрат – наша карта, и все подсказки о том, как пройти по ней, скрыты в поэме, а единица из этого квадрата – ключ: каждая часть поэмы Данте состоит из тридцати трех песен, каждая песнь – из нескольких терцин, а каждая терцина – из тридцати трех слогов. Тогда, если следовать схеме квадрата, единица указывает нам на первые, средние и последние значения из тридцати трех. Таким образом, делим тридцать три песни поэмы на три равные части, получаем по одиннадцать песен. Вычисляем из каждой части начало, середину и конец: первая песня из первых одиннадцати песен, шестая из второй части, одиннадцатая из третьей. То есть в каждой части поэмы нам нужны первая, семнадцатая и тридцать третья песни. Потом выделяем из них первую, среднюю и последнюю терцины, а в каждой из терцин ищем первый, семнадцатый и тридцать третий слоги. Тогда из каждой терцины мы получаем три слога, из каждой песни – девять слогов, то есть девятисложник, из каждой части у нас будет по три девятисложника, то есть из всей поэмы – девять! Именно их и надо было спасти!

Бернар встал, чтобы взять свою рукопись с текстом Комедии, Джованни и Бруно проводили его взглядами, в которых читалось большое сомнение.

– Но откуда Данте узнал о них? – спросил Джованни.

Бернар промолчал, он вернулся на свое место и занялся переписыванием нужных строк из первой песни Комедии. Джованни сказал, что пролог из первой части лучше бы исключить, потому что в первой части имеется тридцать четыре песни, а значит, вступление не считается.

Но Бернар думал, что лучше исключить последнюю песнь, про Сатану: Vexilla regis prodeunt inferni – близятся знамена царя. Стяги Сатаны из первой строки как бы выносят эту песнь туда, где Божественный и человеческий законы не работают, поэтому и считать ее не надо.

– Итак, я начинаю, – сказал Бернар, – первая песнь, первая, средняя и последняя терцины.

Он переписал соответствующие слоги, иные буквы вычеркнул, другие добавил, хотя было ясно, что подсчет слогов вульгарной латыни не подчинялся правилам грамматики. Наконец он заново переписал то, что у него получилось:

Nel mezzo del cammin di nostra vita

mi ritrovai per una selva oscura

che la diritta via via smarrita.

Rispuosemi: Non ото, ото gia’ fui,

e li parenti miei eran lombardi,

manotani per patria ambedui.

Che tu mi meni la; dov’or dicesti,

si ch’io veggia la porta di san Pietro

e color cui tu fai contanto mesti.[34]

А вот и первый девятисложник: Ne l’ип t’arimi е i dui che porti.

– Но в нем нет ни малейшего смысла, – возразил Джованни.

– Я уже говорил вам, – заметил Бернар, – что девятисложники были написаны на французском языке Святой земли. Эти строки кажутся мне слегка видоизмененным переводом на итальянский: «arimer» – это глагол, которым пользовались моряки города Тира, он означает «загружать трюмы», «размещать на корабле», но когда он употребляется как возвратный, то его значение «спрятаться». Поэтому эта строка может означать примерно следующее: «Ты и те двое, которых ты несешь, в одном вы спрятались». Вся тайна в единице! Ну что я вам говорил!

Джованни по-прежнему думал, что вся эта затея не имеет смысла. Но Бруно идея показалась забавной, и он просил Бернара продолжать. Рыцарь проделал все то же самое и с семнадцатой песней:

Ессо la fiera con la coda aguzza,

che passa i monti e rompe i muri e l’armi!

Ecco colei che tutto ‘l mondo appuzza.

Or te ne va; e perché se’ vivo anco,

sappi che i mio vicin Vitali’ano

sedera qui dal mio sinistro fianco.

così ne puose al fondo Gerione

al piè al piè de la stagliata rocca,

e, discaricate le nostre persone.[35]

И наконец, с тридцать третьей:

La bocca sollevò dal fiero pasto

quel peccator forbendola a’ capelli

del capo ch’elli avea di retro guasto.

Ai Pisa, vituperio de le genti

del bel paese là dove ‘l sì suona,

poi che i vicini a te punir son lenti,

trovai di voi un tal che per sua opra

in anima in Cocito già si bagna,

e in corpo pare vivo ancor di sopra.[36]

Затем, отделяя слова вертикальными чертами, выводя какие-то каракули, вычеркивая и заново переписывая, Бернар получил из очередной терцины такие строки:

Ne l’un t’arimi е i dui che porti

e com zà or c’incocola(n). Né

l’abento ài là: (a) Tiro (o) Cipra.

Бруно спросил его: почему он вычеркивает некоторые буквы? Бернар ответил, что когда глухой звук сочетается со звонким, это не вписывается в правила французского слогообразования, поэтому один звук можно спокойно отбросить. Но это правило касается только таких сочетаний. Затем он перешел к объяснению смысла новых строк:

– Е сот zà or c’incocola(n): «comme ça» – это опять по-французски и значит примерно следующее: Те двое, которых ты несешь, покрывают тебя своею рясой. Не знаю, как хорошо вы знакомы с девятой песней Рая, где говорится о серафимах о шести крылах, которые скрывают обличья духов… Обычно ряса – это одеяние монахов. Но здесь говорится об ангелах, и, следовательно, ряса – это шесть серафимовых крыл, которые что-то покрывают, по-моему, это яснее ясного.

– Ковчег Завета! – крикнул Бруно. – Там два херувима! Ковчег описан в Ветхом Завете, в Книге Исхода![37] Он сделан из дерева акации, а поверх выложен золотом, на его крышке по краям изображены два золотых херувима, они переплетаются крылами, так что покрывают собою весь ковчег, как и говорил Бернар. Их лица обращены внутрь. Они покрывают весь ковчег своими крыльями, словно рясой…

– Ты прячешься в одном, и двое, которых ты несешь, покрывают тебя своими крыльями, – подытожил Бернар. – А потом идет Né l’abento ài là: a Tiro о Cipra. «L’abento» – это норманнское слово, означающее точку прибытия, место, где можно отдохнуть.

– Да, – сказал Бруно, – им до сих пор пользуются в Сицилии, а иногда и здесь. Джованни, ты знаешь стихотворение сицилийца Чело Д’Алькамо «Спор»?[38] У него встречается это слово в значении «покой» и – Из-за тебя ни днем ни ночью нет покоя мне. Оно происходит от латинского «adventus», что значит «прибывать, причаливать».

– Итак, что мы имеем: Ты нашел покой в Тире или на Кипре. «Chypre» – это по-французски, при этом в итальянском варианте «е» переходит в «а», – продолжал Бернар. – Наверное, когда Саладин подходил к городу, ковчег удалось переправить в безопасное место. Порт Тир, что в Ливане, оставался тогда единственным городом, где крестоносцам удалось отбиться от мусульман, он был осажден, но смог выстоять. Но все же там было небезопасно: Саладин мог в любую минуту направить туда новые армии. Но на защиту города встал весь христианский мир, даже французский король Филипп Август и английский – Ричард Львиное Сердце. Ричард прибыл туда уже после Филиппа, и знаете почему? Он немного задержался, пытаясь отвоевать у византийцев Кипр. Наверное, тогда ковчег и перевезли из Тира на Кипр, из Святой земли поближе к западным государствам. Сначала он побывал в Тире, потом на Кипре, однако на этом острове он тоже долго не задержался. Мы почти у цели, осталось только вычислить, где он теперь…

Бернар принялся сражаться с первой песней Чистилища:

Per correr miglior acque alza le vele

omai la navicella del mio ingegno,

che lascia dietro a se mar sì crudele;

Com’io l’hct tratto, saria lungo a dirti;

de l’alto scende virtù che m’aiuta

conducerlo a vederti e a udirti.

Quivi mi cinse sì com’altrui piacque.[39]

И записал следующую строку: per cell(e) e cov(i) irti qui.

– И с Кипра он прибыл куда-то через святилища, подземные пещеры и дикие, тернистые места, – перевел он. – Но куда же? Сейчас мы это узнаем! – радостно воскликнул он.

Бруно недоумевающе посмотрел на него, а Джованни, все еще сомневаясь, снова спросил:

– Но откуда Данте стали известны эти строки? Разве это не было великой тайной?

– А может быть, он сам и был Великим магистром, – ответил Бернар.

Его переполняли самые разные чувства, не терпелось поскорее найти подтверждение тому, во что он так верил, ради чего жил.

– Мы уже подобрались так близко, неужели ты не рад? Мы подошли вплотную к разгадке тайны… – Он говорил все громче и громче, почти перейдя на крик.

Бруно и Джованни смотрели на него во все глаза.

– Потише, – одернул его Джованни. – Джильята и София спят.

– Я понятия не имею, – зашептал Бернар, – откуда у Данте оказались эти строки. И чего от него хотели убийцы. Почему они украли рукопись? Наверно, кто-то не хотел, чтобы тайна получила огласку, даже в такой зашифрованной форме. Они пытались помешать Данте закончить поэму, – предположил он и зевнул.

– Может быть, мы отложим дальнейшее расследование до завтра? – пробормотал Джованни, видя, что Бернар уже устал.

– Мы можем продолжить в любой момент. А теперь и вправду пора немного поспать, сегодня я ужасно вымотался. Завтра мы можем пройтись по университетскому кварталу, там можно встретить немало интересных личностей. Что скажешь, Джованни?

Бруно и Джованни поднялись.

– Да, версия о ковчеге действительно захватывает воображение, – сказал Бруно, потягиваясь, – все это так загадочно! Кто знает, очень может быть, что все это не случайно…

– Да, это действительно поразительно! – согласился Джованни. – Доброй ночи. До завтра.

Но Бернар не сдвинулся с места, он даже не повернулся в их сторону. Он переписывал последние строки первой песни Чистилища.

V

Рано утром Джильята встала и направилась в обеденный зал, где обнаружила Бернара, который заснул прямо за столом, зарывшись головой в кипу бумаг. Свеча уже давно догорела. Когда она вошла, он внезапно пробудился и резко поднял голову: на его левой щеке осталось большое черное пятно – то отпечатались чернила с листа, на котором он проспал почти полночи. После того как Джованни и Бруно отправились спать, Бернар еще несколько часов продолжал расшифровывать девятисложники, ему удалось выписать нужные строки из всех песен, которые у них были, и сложить их в стихи. Сон сморил его, когда работа подходила к концу.

Бруно и Джованни проснулись, а за ними вскоре поднялась и София: малышка вбежала в столовую вслед за отцом и сразу кинулась к Бернару:

– А правда, что ты участвовал в Крестовом походе?

– Да, это было давным-давно…

– А ты видел там Ричарда Львиное Сердце?

– Нет, он был в другом Крестовом походе…

– А откуда у тебя это пятно на лице?

– Наверное, это след от раскаленного масла, который остался со времен последней осады…

– А почему вчера его не было?

– Видимо, он появляется только в том случае, если накануне ночью мне снятся пылающие стены Акры.

– А какие книги ты там нашел?

– Книги?..

– Да, книги… Мама сказала, что ты пошел в Крестовый поход, чтобы привезти папе арабские книги.

Джильята схватилась за голову:

– Рано или поздно это кончится тем, что к нам нагрянет инквизиция!

Позавтракав сладкими пшеничными лепешками, все трое отправились на прогулку в центр города, в университетский квартал. Но вскоре Бернар оставил друзей вдвоем. Когда они шли мимо церкви Святого Стефана, они столкнулись с каким-то светловолосым человеком. Внешность выдавала его французское происхождение и принадлежность к рыцарству, одежда указывала на то, что он не из простых: на плечах у него красовался ярко-красный плащ с белой опушкой, на поясе висел большой меч.

– Дан! – радостно крикнул Бернар, едва они поравнялись.

Но лицо незнакомца оставалось непроницаемым. Он остановился и внимательно посмотрел на Бернара. Было очевидно, что прохожий не узнал его, но боится выдать себя, чтобы не обидеть незнакомца.

– Бернар, я Бернар… из Акры, помнишь меня? – подсказал ему бывший товарищ.

– А, Бернар… – ответил тот, все еще не узнавая.

– Это Даниель де Сентбрун, мой побратим и старый товарищ по оружию! Я вижу, ты жив, тебе удалось спастись не только от мамлюков, но и от французского короля! – представил незнакомца Бернар.

– А, ну конечно, Акра… – оттаял наконец тот. – Прошу прощения, что сразу не узнал тебя – такие печальные воспоминания стараешься поскорее вычеркнуть из памяти…

Бернар извинился перед друзьями и удалился вместе с Даниелем, пообещав вернуться домой около шести.

Оставшись вдвоем, Джованни и Бруно продолжили свой путь. Складывалось такое впечатление, будто с Бруно знаком весь город: каждые десять метров им приходилось останавливаться, чтобы перекинуться словечком с очередным знакомым. Здесь многие говорили о смерти Данте, а еще о возобновившейся вражде двух знатных семей и о жестокости капитана народа,[40] Фульчиери да Кальболи, известного своей кровожадностью. Сам Данте упомянул его в одной из песен Чистилища: лет двадцать назад, когда Фульчиери был подестой Флоренции, он уже прославился кровожадными расправами над белыми гвельфами и просто сочувствующими, стараясь угодить черным, которые щедро платили ему за работу. Перебравшись в Болонью, он остался прежним, начав с того, что приговорил к смерти несчастного испанского студента за похищение возлюбленной, семья которой занимала в городе важное положение. Знатные семьи города выказали свое негодование по поводу такого сурового наказания, но на самом-то деле иностранные студенты были просто хорошим источником дохода, так что не стоило их отпугивать. Зато все стали гораздо спокойнее за своих дочерей: многие заняли места в первых рядах, чтобы посмотреть на казнь, которую они считали слишком суровой. В конце концов, особого вреда от нее не будет, мало ли этих испанских студентов: казнят одного, зато наука будет сотне. Похищенная возлюбленная заперлась в своей комнате, ходили слухи, что в день казни она пыталась покончить с собой. Ее официальный жених нашел такое поведение весьма неприличным.

Джованни поинтересовался, не знает ли Бруно некоего Джованни дель Вирджилио, эклогу к которому сыновья Данте нашли в бумагах отца. Он должен был передать ее лично адресату. «Я прекрасно с ним знаком – это один из моих постоянных клиентов, вечно одержимый сотней воображаемых болезней… Да вот и он сам». Неожиданно они столкнулись с высоким и худым человеком, который представился любителем латинской поэзии. И хотя он писал эклоги, его вымышленное имя было Мопс Сиракузский, подходящее скорее автору буколик. Этим именем он и представился Джованни.

Поклонника латинской музы сопровождал молодой студент по имени Франческо, в Болонье он изучал право. Профессор представил его как весьма многообещающего молодого человека, пишущего великолепные дактилические гекзаметры. Юноша был родом из Флоренции, однако теперь его семья проживала в Авиньоне, при папском дворе. Все они были из белых гвельфов. Его отец, сир Петракко, был хорошо знаком с Данте, ибо сразу после изгнания из Флоренции оба оказались в Ареццо. Профессор заговорил о смерти Данте, которую он назвал настоящей катастрофой и причиной великой скорби. Не так давно он адресовал в Равенну две эклоги, в которых уговаривал Данте написать эпическую поэму на латыни, но ответа не последовало.

– Простите, синьор Мопс, – умудрился вставить Джованни, – не вы ли известны за пределами Тринакрии[41] как Джованни дель Вирджилио?

– Не думаю, что я так уж известен за пределами Тринакрии, но я и не нуждаюсь в популярности среди плебеев. Я и пишу на латыни именно потому, что не хочу, чтобы какие-то ремесленники и погонщики ослов болтали на перекрестках о моих стихах, как они болтают о дантовской Комедии, раз уж Данте опустился до того, что стал писать на языке черни. Только латинский язык может вознести нас на Парнас, не так ли, синьор Франческо?

– Дело в том, – продолжал Джованни немного смущенно, – что, будучи в Равенне, я получил от сыновей Данте эклогу, адресованную некоему Джованни дель Вирджилио, которую должен передать ему лично, но он действительно не слишком известен в том кругу плебеев и черни, где вращаюсь я…

– Давайте скорей сюда, – решительно потребовал Мопс, протягивая руку.

Джованни сразу вытащил из сумки конверт и передал ему. Мопс тут же распечатал его с такой жадностью, с какой оголодавший бродяга срывает обертку с еще горячей лепешки.

Он принялся за чтение со слезами на глазах: «Velleribus Colchis prepes detectus Eous…»[42]

– Я же говорил, что он мне ответит. У него просто не было до этого опыта работы с гекзаметрами… – торжествующе произнес Мопс. Потом он на одном дыхании прочел латинскую эклогу, которую написал ему Данте. – Нет, вам этого не понять, – повторял он то и дело, отрывая взгляд от письма. – Данте хотел мне сообщить, – наконец произнес он, – что он не сможет приехать в Болонью, пока здесь находится Полифем, как он его называет… то есть Фульчиери да Кальболи. До тех пор пока он остается капитаном народа, нога поэта не ступит на камни мостовой Болоньи. И правда, с его-то жадностью, за кругленькую сумму он вполне мог бы передать Данте флорентийским черным гвельфам…

– Как жаль! – промолвил Бруно. – Говорят, что, когда срок его мандата закончится, на смену ему поставят Гвидо Новелло да Поленту, правителя Равенны. Он сам поэт и меценат, так что с его появлением климат существенно изменится, и Данте мог бы оказать городу честь своим длительным пребыванием.

– В любом случае здесь, в районе университета, мы не смогли бы оказать ему достойный прием, поскольку для этого необходимо, чтобы его поэма была написана на латыни, – сказал Мопс. – Чем больше я об этом думаю, тем больше… Но если Господу так было угодно… Как видно, лавровый венок предназначен для кого-то другого, не так ли, господин Франческо? Как подумаю, каким бы великим он стал, стоило лишь ему писать на латыни, я локти готов кусать с досады! Не могу взять в толк, зачем он писал на этом тосканском! А знаете что? Он ведь поначалу хотел написать поэму в гекзаметрах, как у Вергилия, ах, если бы он так и сделал! Уже сейчас, благодаря глубине своей мысли, он считается величайшим поэтом… Но, увы, он изменил свой замысел и стал метать свой жемчужный бисер перед грязными свиньями, и теперь какие-то кузнецы да лавочники могут уродовать его строки, распевать их в своих лавках, пока куют железо или расставляют товар, а священные музы в ужасе бегут прочь.

Пока Мопс говорил, его юный друг то и дело кривился и строил гримасы, словно у него разболелись зубы. Джованни решил вмешаться и защитить человека, о котором все чаще думал как о своем отце.

– А мне кажется, Данте правильно сделал, что написал на простом языке, – заметил он, – если бы он сделал по-другому, это пошло бы вразрез с его политическими убеждениями. Написав Комедию на тосканском, Данте тем самым думал о будущем, о том времени, когда латынь уже забудется и все итальянцы захотят говорить на одном языке, подобно французам. Народный язык – это новое солнце, которое взойдет там, где старое закатится.

– Итальянцы? На одном языке? – произнес Мопс так, словно речь шла о чем-то совершенно невероятном.

Тут к ним присоединился еще один прохожий, назовем его жителем Асколи, чтобы не повторять имя Чекко, ибо именно так его и звали.[43] Как оказалось, ему тоже было что сказать о Комедии Данте, но не о форме, а о содержании.

– Хуже всего в этой Комедии то, – начал он, – что Данте не поучает народ, а преподносит ему фальшивые теории. Ведь он не цитирует ни аль-Кабиция, ни Сакробоско.[44] Данте – это псевдопророк, он проповедует ложь. Достаточно и того, что живой человек, пока у него есть тело, никак не может пройти сквозь хрустальные сферы, так как же Данте это удалось? Но неграмотный народ может поверить ему, и тогда это спровоцирует зарождение куда более опасных заблуждений.

– Опасных? И для кого же? – спросил Бруно.

– И потом, если говорить кратко, – продолжал Чекко д’Асколи, – та астрология, которую практикует этот несравненный обманщик, с какой стороны ни посмотри, держится на одном только честном слове. Хотите, проверим? Проще простого: как начинается его поэма? Земную жизнь пройдя до половины? Но если тридцать пять – это половина, то, исходя из этого, Данте должен был умереть в возрасте семидесяти лет. А принимая во внимание, что умер он в пятьдесят шесть, вам придется согласиться, что он не смог предвидеть даже дату собственной смерти. И вам кажется, что такому астрологу можно верить?

– Но он ведь не астролог, а поэт, – возразил Джованни.

– Тогда расскажите нам, что вы знаете о собственной смерти, если вы считаете себя более компетентным астрологом, – добавил Джованни дель Вирджилио.

– Нет ничего проще: это произойдет между семьсот пятым обращением Марса от Рождества Христова, и сто двенадцатым обращением Юпитера, надо только провести некоторые расчеты…

– Но вот так, с ходу, вы назвали временной отрезок в десять лет, – сказал Бруно, прикинув в уме и быстро все подсчитав.

– А Данте ошибся на четырнадцать, делайте выводы…

– И все же, по-моему, вы умрете слишком молодым…

– Не пропустите этого события: я приглашаю вас на мои похороны!

Джованни думал о том, что в Болонье было немало людей, завистливых профессоров или кровожадных политиканов, имеющих массу причин желать смерти Данте.

– Что? Профессора нашего университета? – пожал плечами Бруно, когда они остались вдвоем. – Да с ними даже арифметика не пошла бы дальше единицы, так бы на ней и застряла…

Когда они к обеду вернулись домой, Джильята сообщила им, что Бернар уехал. Он вернулся незадолго до них, собрал свои вещи, оставил записку для Джованни и был таков. Только и сказал, что свидятся они не скоро, но куда направился – о том не обмолвился ни словом. Он уехал вместе со старым другом, Даниелем, которого случайно встретил после долгой разлуки. Джованни взял сложенную записку и развернул. Оттуда выпала монета и покатилась по полу. Когда он потянулся за ней, он увидел, что это венецианский дукат.

Записка гласила:

Дорогой Джованни, прости меня, что уезжаю вот так, не попрощавшись. Передай от меня привет твоим чудесным друзьям, особенно маленькой Софии.

Вчера ночью я закончил расшифровывать послание Данте, и теперь я знаю, где искать святой ковчег, в котором хранятся скрижали Моисея и который царь Давид принес в Иерусалим. Друг, которого я встретил у Санто-Стефано, – мой старый товарищ по оружию, сегодня он уезжает из города с византийскими купцами. Я поеду с ним, часть дороги мы пройдем вместе, а потом я один отправлюсь на поиски нового Храма.

Не забывай о Терино да Пистойе и о Кеше из Сан-Фредиано, удачи тебе в твоих поисках. Когда я найду ковчег, то вернусь в Болонью, чтобы разыскать тебя.

Оставляю тебе этот дукат и прошу оказать мне маленькую услугу. В гостинице, где убили Чекко да Ландзано, есть девушка по имени Эстер. Она не проститутка, а несчастная и очень хорошая мать. Эта женщина заслужила лучшую жизнь. Передай ей этот дукат. Скажи, что это от Бернара, бывшего рыцаря Храма. Передай, что… Впрочем, скажи все, что посчитаешь нужным. Когда я вернусь, я попрошу ее выйти за меня замуж.

Спасибо тебе за все, дорогой друг. Надеюсь на скорую встречу,

Бернар.

VI

Джованни уже склонялся к тому, чтобы забыть эту историю, вернуться в Равенну и продолжить там поиски тринадцати песен, полагаясь на то, что воры их еще не нашли. Теперь, когда казалось, что расследование, по-видимому, зашло в тупик, ему очень хотелось все бросить. Но прежде чем вернуться в Пистойю, стоило все же заехать во Флоренцию и предпринять последнюю попытку найти второго убийцу, того самого, со шрамом, ведь только так можно было во всем разобраться. Но чем дольше он размышлял, тем больше сомневался в том, что все это имеет смысл. Ведь Терино да Пистойя мог быть где угодно. Возможно, он так и остался в Болонье и, кто знает, сам же и убил Чекко да Ландзано, или это мог сделать его заказчик, решивший избавиться от обоих убийц и замести следы. Так что эта поездка во Флоренцию была чистой химерой.

В какой-то момент он даже решил последовать за Бернаром, но для этого надо было хотя бы знать, куда тот направился. Тогда Джованни решил тоже расшифровать стихи по методу, подсказанному Бернаром. Сначала он собрал те строки, которые рыцарь расшифровал при нем, и получил следующее:

Ты прячешься в одном, обнят двумя,

Которых ты несешь, и их крылами.

Ты отдыхал на Кипре или в Тире;

Теперь – в пещерах диких, потайных.

В последней терцине первой песни Чистилища он выделил семнадцатый и тридцать третий слоги:

oh, maraviglia! ché quale elli scelse

l’umile pianta, cotal si rinacque.[45]

Потом он обратился к терцинам из семнадцатой песни: первой, двадцать четвертой и последней:

Ricorditi, lettor, se mai nell’alpe

ti colse nebbia per la qual vedessi

non altrimenti che per pelle talpe,

Già eran sovra noi tanto levati

li ultimi raggi che la notte segue,

che le stelle apparivan da più lati.

L’amor ch’ad esso troppo s’abbandona,

di sovr’a noi si piange per tre cerchi;

ma come tripartite si ragiona.[46]

Собрав слоги, он вывел следующее: Chequeriperpegiachetilapia(n)na. Ничего не понять. Тогда он обратился к тридцать третьей песни:

«Deus venerunt gentes», alternando

or tre or quattro dolce salmodia,

le donne incominciaro, e lagrimando;

Ma perch’io veggio te ne lo …ntelletto

fatto di pietra e, impetrato, tinto,

sì che t’abbaglia il lume del mio detto,

Io ritornai da la santissima onda

rifatto sì come piante novelle

rinovellate di novella fronda…[47]

Но и здесь его работа не принесла никаких плодов: полученные строки не имели ни малейшего смысла:

Chequeriperpegiachetilapia(n)na

Dedoldoma(e)i(m)toiomeda.

Тогда он взялся за первую песнь Рая:

La gloria di Colui che tutto move

per l’universo penetra, e risplende

in una parte pirn e meno altrove.

Trasumanar significar per verba

non si poria, perm l’essemplo basti

a cui espernenza grazia serba.

d’impedimento, giu’ ti fossi assiso,

com’a terra qunete in foco vivo.

Quinci rivolse inver’ lo cielo il viso.[48]

А затем за семнадцатую:

Qual venne a Climenè, per accertarsi

di ciò ch’avea incontro a sé udito,

quel ch’ancor fa li padri ai figli scarsi;

che in te avra s’l benigno riguardo,

che del fare e del chieder, tra voi due,

fia primo quel che tra li altri èpiù tardo.

che l’animo di quel ch’ode, non posa

ne ferma fede per essemplo ch’aia

la sua radice incognita e ascosa…[49]

На сей раз уже получилась какая-то фраза:

Lapevetrarobadimeso Qual со(n)sichechiedochepersa

Первую строчку можно было понять двояко: среди вещей – осиное гнездо, скажи мне, где оно, или же: там я найду осиное гнездо, будь внимателен. Вторая строка показалась ему самой понятной: то, что я прошу, потеряно.

Выходило, что если Бернар и нашел в этом хаосе слогов какое-то указание на конкретное место на карте, то оно должно содержаться именно в тех строчках, которые ему так и не удалось расшифровать. Джованни показал свои достижения Бруно, но и тот не смог предложить ничего путного. Он сложил из слогов вот такой текст:

Che queri per pegi’ à cheti la piana

de dol doma. E i’ toio me da

la pève tra roba. Dime s’ò

qualcos’i’ che chiedo ch’è persa.

Но и это не добавляло ничего нового. «Queri» – глагол вульгарной латыни, означающий «искать». Получалось примерно следующее: