Текст книги "Вице-канцлер Третьего рейха. Воспоминания политического деятеля гитлеровской Германии. 1933-1947"

Автор книги: Франц фон Папен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 51 страниц) [доступный отрывок для чтения: 21 страниц]

22.25 января.Никто даже не попытался облегчить положение Шлейхера. Гугенберг, оскорбленный, как видно, отказом Шлейхера на встрече 13 января ввести его в правительство, решил, кажется, любой ценой оказывать ему противодействие.

22.26 января.Еще большее смятение и новая волна слухов. Альянс немецких националистов и нацистов из «Гарцбургского фронта» сумел, видимо, выработать общую позицию для борьбы со Шлейхером. Широко дискутируется возможность отставки правительства. Можно надеяться, что более умеренные партии постараются настоять на новой отсрочке открытия парламента, чтобы получить еще немного времени для урегулирования кризиса.

22.27 января.Комитет рейхстага по выработке регламента собрался вновь и подтвердил, что рейхстаг соберется, как было условлено, 31-го числа. Существование правительства теперь явно находится под угрозой. Многие печатные органы, выражающие мнение общества, высказывают предположения, что все будет зависеть от того, сможет ли канцлер добиться от президента предоставления ему чрезвычайных полномочий. По-прежнему никому не известно, что эта просьба Шлейхера уже отвергнута. Ввиду трудностей, связанных с передачей власти Гитлеру, со всех сторон снова доносятся предложения о необходимости формирования мной нового правительства. Нацисты заявили, что не станут участвовать ни в каких проектах, предполагающих введение чрезвычайного положения и управление страной без проведения новых выборов и без участия парламента.

Отчитываясь 22-го числа перед Гинденбургом после встречи в доме Риббентропа, я предложил, чтобы Шлейхер использовал любые возможности для достижения какого-то соглашения с рейхстагом, а президент предоставил ему для этого немного больше времени. Тогда еще сохранялись шансы на то, что ему удастся договориться о такой отсрочке. Я выступил против моего повторного назначения канцлером, поскольку чувствовал, что надежды на успех у меня теперь еще меньше, чем два месяца назад. 27 января я снова встретился с президентом и сказал, что не может быть и речи о том, чтобы я мог взять на себя такую ответственность. Это означало бы просто возвратиться к моему плану, предложенному 1 декабря. Я попросил его сообщить Шлейхеру, что я не намерен таким образом подвергать опасности позиции его правительства.

28 января.Шлейхер разыграл еще одну карту. В газете «Tagliche Rundschau», которую он контролировал, появилась «заказная» статья, автор которой намекал на то, что наделение кабинета Папена диктаторской властью может поставить под угрозу самое президентскую власть. В статье сообщалось, что Шлейхер собирается посетить президента с целью формально потребовать от него полномочий для роспуска рейхстага. Если в этом ему будет отказано, то кабинет уйдет в отставку, и президенту придется взять на себя единоличную ответственность за дальнейшие события. В таком случае возникнут три возможности: коалиция между нацистами и партией центра, которая представляется маловероятной ввиду того, что партия центра возражает против получения нацистами портфелей министров обороны, транспорта и внутренних дел; кабинет, образованный «Гарцбургским фронтом», в котором нацисты столкнутся с сопротивлением Гугенберга против назначения Гитлера канцлером; наконец, как того хочет Гугенберг, кабинет Папена с диктаторскими полномочиями, поддерживаемый партией немецких националистов и опирающийся на предоставленную ему президентом неограниченную власть. По мнению автора статьи, последнее решение вызовет катастрофические последствия, поскольку такой кабинет приведет к кризису президентской власти, чего следует избежать любой ценой.

После этой попытки мобилизовать общественное мнение Шлейхер отправился к президенту, но его требование предоставить себе чрезвычайные полномочия снова натолкнулось на те самые доводы, которые президент уже приводил 23-го числа. Гинденбург не согласился на роспуск рейхстага, на что Шлейхер ответил вручением прошения об отставке всего своего кабинета.

Он потерял всякую надежду на организацию парламентского большинства и пришел к выводу, что единственным решением проблемы может быть только образование президентского кабинета во главе с Гитлером. После отставки Шлейхера нацисты определенно заявили, что согласны только на правительство, в котором канцлером станет Гитлер. Весь январь их газеты в самых резких выражениях отвергали всякую мысль о втором кабинете Папена. Сам ход событий после 4 января делает невозможным защищать предположение, что моя встреча с Гитлером в этот день открыла ему дорогу к посту канцлера. Кроме того, в последующие годы социалисты охотно обвиняли меня в том, что именно я лишил Шлейхера возможности хотя бы отчасти опереться на профессиональные союзы. Однако такой большой авторитет, как сам Густав Носке, один из руководителей социалистов, в своих мемуарах совершенно ясно говорит о том, что профсоюзный лидер Лейпарт получил от социал-демократов указание не отвечать на инициативы Шлейхера. Поэтому «ось» Штрассер – Лейпарт, альянс, на котором Шлейхер надеялся построить фундамент своего правительства, был обречен на провал.

Около полудня 28 января меня вызвали к президенту. Он рассказал мне о последнем посещении Шлейхером его резиденции. Еще рано утром ему сообщили о статье в «Tagliche Rundschau», содержавшей намеки на угрозу возникновения кризиса президентской власти и указывавшей на возможность приравнять нарушение конституции к государственной измене. Он сказал мне, что ожидал бы применения таких методов от политикана, но не может простить офицера, который позволил бы себе ими воспользоваться. Возможность формирования мной кабинета в нашей беседе была едва затронута, к тому же только по контрасту с необходимостью обратиться к Гитлеру, которую он рассматривал как неприятную обязанность. Я возможно полно изложил ему свои соображения о том, как можно будет удерживать нацистов в рамках приличий. Эти предложения пригодились, когда через два дня был сформирован новый кабинет. Потом президент попросил меня, в качестве «царского посланца», выяснить возможность формирования в рамках конституции кабинета во главе с Гитлером. Я чувствовал себя обязанным выполнить его просьбу, поскольку мне казалось, что никто другой не сможет добиться от Гитлера приемлемого компромисса. Если портфели министров обороны и иностранных дел будут отданы людям, к которым президент испытывает доверие, то некоторые другие посты можно было бы с чистой совестью передать нацистам. Позднее в тот же день в очередной раз собрался комитет рейхстага по выработке регламента. Комитет согласился перенести на более поздний срок открытие сессии, назначенное на понедельник, 31 января, с тем, чтобы предоставить время на формирование нового правительства.

Моя первая беседа с Гугенбергом состоялась днем 28 января. Он согласился со мной в том, что Гитлер ни при каких обстоятельствах не возьмется за формирование коалиционного правительства большинства. Не было смысла приглашать еще раз Шлейхера, который восстановил против себя все правые партии, сохранив только доверие партии центра. Нам следовало как-то договориться с Гитлером, стараясь при этом насколько возможно ограничить его прерогативы. Гугенберг, в обмен на поддержку партии немецких националистов, потребовал для себя одновременно портфели федерального и прусского министров экономики.

Непосредственно после него я принял Гитлера. Как я и ожидал, он наотрез отказался формировать правительство парламентского большинства. Если президент хочет, чтобы его движение приняло участие в деле государственного управления, то ему должно быть позволено составить президентский кабинет с такими же правами, какие имели Шлейхер и я. С другой стороны, он не склонен выдвигать преувеличенные требования в отношении министерских постов и вполне согласен работать с некоторыми людьми из предыдущих правительств, к которым президент испытывает доверие.

Я сообщил Гитлеру, что миссия, за выполнение которой я взялся по поручению президента, не позволяет мне предоставить ему свободу выбора при определении состава правительства. Он ответил, что президент волен заполнить все министерские посты сам, но только при условии, что назначенные им министры будут независимы от политических партий. Гитлер хотел для себя постов канцлера и рейхскомиссара Пруссии, а член его партии должен был стать одновременно и федеральным, и прусским министром внутренних дел.

Позднее в тот же вечер я встретился с доктором Шеффером из Баварской народной партии. Он сообщил мне, что и он сам, и Брюнинг согласны занять посты в кабинете Гитлера. Я был вынужден сказать ему, что об этом не может идти и речи. Гитлер не собирался формировать правительство большинства и хотел, чтобы его кабинет состоял из людей, не имеющих обязательств перед партиями. Я выразил сожаление, что Брюнинг решился пойти на сотрудничество с Гитлером с таким запозданием, когда это сотрудничество уже стало невозможным. В ответ Шеффер подчеркнул, что участие его самого или Брюнинга в правительстве Папена было бы совершенно невозможным.

Доктору Шефферу еще предстояло выступить в 1947 году свидетелем обвинения при рассмотрении моего дела на процессе по денацификации. На заседании он под присягой подтвердил, что выразил мне тогда свое и Брюнинга согласие принять участие в работе правительства Гитлера, и обвинил меня в том, что я их предложение отклонил. С другой стороны, Брюнинг заявил, что у него никогда не было намерения войти в состав кабинета Гитлера. Оба они одновременно никак не могут быть правы.

Был уже поздний вечер, когда я смог, наконец, рассказать президенту о ходе переговоров. Он, как мне кажется, остался доволен проявленной Гитлером умеренностью и был чрезвычайно рад тому, что такие люди, как Нейрат, Шверин-Крозигк, Гюртнер и Эльтц, сохранят свои посты и в новом правительстве. Он еще раз настойчиво повторил, что министерства обороны и иностранных дел следует передать в руки абсолютно надежных людей. Министром иностранных дел должен был остаться Нейрат, а в поисках кандидатуры будущего министра обороны мы перебрали целый список приемлемых фамилий. Сам я предлагал генерала фон Фрича, с которым я служил вместе в начале моей военной карьеры и чьими способностями восхищался. Гинденбург прямо не отверг его, но сказал, что предпочел бы кого-нибудь, с кем он лучше знаком лично. Наконец он выставил кандидатуру генерала фон Бломберга, которого знал как командующего Восточнопрусским военным округом. Гинденбург считал его одаренным профессиональным военным, совершенно аполитичным и приятным в общении. Во главе германской военной делегации в комиссии по разоружению он продемонстрировал все качества, необходимые для министра. Я был знаком с ним только мельком, но решил, что могу положиться на суждение Гинденбурга. Если, как говорил о нем президент, он старается держаться вне политики, то можно будет надеяться, что он останется глух к зазывным речам нацистов.

Потом Гинденбург предложил, чтобы я убедил Гугенберга соединить оба экономических поста в одном министерстве. Еще он попросил меня выяснить у Гитлера, кого из нацистов он хотел бы назначить в правительство. В самом конце нашей беседы он выдвинул последнее предложение – попросил меня согласиться занять пост заместителя канцлера, поскольку он очень хотел еще хотя бы какое-то время иметь возможность пользоваться моими услугами. Должен признаться, что его предложение меня не удивило, но при этом хочу подчеркнуть, что никогда сам не предлагал ему ничего подобного. Такой ход казался естественной предосторожностью с его стороны, коль скоро он в конце концов решился на шаг, который так его страшил, – на назначение канцлером Гитлера. Решив, что это самое меньшее, что я могу для него сделать, я согласился принять назначение, если нам удастся составить кабинет.

29 января.Еще день, занятый встречами и переговорами. Первыми ко мне явились Гитлер и Геринг. Они сказали, что хотели бы назначить рейхсминистром внутренних дел Фрика, а на тот же пост в Пруссии – самого Геринга. Фрик был известен как государственный служащий высокого ранга и как человек умеренных взглядов, отлично зарекомендовавший себя на посту главы земельного правительства в Тюрингии. Оба мои посетителя утверждали, что в прусской полиции, управление которой в течение десяти лет находилось в руках социал-демократов, следует провести некоторые изменения кадрового состава. Они заявили, что это необходимо для того, чтобы на полицию можно было положиться при проведении эффективных действий против коммунистов, и я, учитывая свой собственный опыт июля прошлого года, счел такой аргумент весьма существенным. Я сообщил Гитлеру, что президент не намерен наделить его полномочиями рейхскомиссара Пруссии и что эти полномочия будут переданы мне как вице-канцлеру. Гитлер принял это решение с кислой миной, но затевать пререканий по этому поводу не стал.

Мои переговоры с Гугенбергом и некоторыми его коллегами из «Гарцбургского фронта» касались в основном тех мер, которые следовало предпринять для борьбы с тоталитарными устремлениями нацистов, но никакого определенного решения принято не было. Я сообщил Гугенбергу, что президент хочет, чтобы он занялся координацией экономических вопросов, и, как мне показалось, он счел выполнение этой гигантской задачи вполне в пределах своих возможностей. Затем он представил мне Зельдте и Дюстерберга, двух руководителей организации «Стальной шлем», которые согласились поддержать новое правительство.

Следует отметить, что «Стальной шлем» всегда выступал как консервативная, стабилизирующая сила в политических баталиях того времени. Он представлял собой весьма многочисленную и хорошо организованную ассоциацию отставных военнослужащих, деятельность которой резко контрастировала с экстремизмом «коричневых рубашек» и коммунистического «Рот Фронта». Поддержка «Стального шлема» могла стать для нас важным подспорьем в поддержании равновесия сил с нацистами. Мы договорились, что их сотрудничество с нами будет подкреплено назначением Зельдте на пост министра труда. «Стальной шлем» всегда славился эффективностью своей системы социального страхования, которая в большой степени была создана стараниями самого Зельдте, и мы были уверены, что это назначение окажется особенно удачным.

Далеко не все мои посетители высказывались так благожелательно. Многие из моих консервативно настроенных друзей умоляли меня отказаться от всякого участия в формировании кабинета Гитлера. Приходилось раз за разом объяснять им, что другого решения в рамках конституции не существует. Политические партии, социалисты в частности, могли еще дать Шлейхеру последний шанс, если бы перенесли открытие рейхстага на более поздний срок. Не сделав этого, они тем самым молчаливо признали, что единственной альтернативой Гитлеру является нарушение конституции.

Тем временем Шлейхер решил разыграть новую карту. Он послал одного из своих агентов, фон Альвенслебена, к Герингу, который, в свою очередь, поспешил с полученным известием ко мне.

В послании Шлейхера говорилось, что моей настоящей целью является только обман нацистов, ввиду чего им будет намного выгоднее объединиться с ним, Шлейхером, поскольку его единственным условием является сохранение за ним поста министра обороны. Альвенслебен указывал способы, которыми можно было бы нейтрализовать Гинденбурга. Шлейхер пошел так далеко, что предложил – в случае, если старый господин проявит неуступчивость – поднять на ноги гарнизон Потсдама. Геринг сказал мне, что они с Гитлером резко отвергли предложенный план и немедленно сообщили обо всем Мейснеру и Оскару фон Гинденбургу.

Такое развитие событий, начавшихся с появления в «Tagliche Rundschau» намеков на возможность кризиса президентской власти, казалось весьма угрожающим. Я поспешил встретиться с Гинденбургом. Сын уже успел сообщить ему эту новость. Он казался совершенно спокойным и не желал поверить, что действующий генерал и канцлер, хотя и бывший, может пойти на такие действия против главы государства. Тем не менее было решено, что абсолютно необходимо назначить нового министра обороны, и Бломбергу была отправлена телеграмма с просьбой немедленно выехать из Женевы в Берлин, чтобы явиться на следующий день к президенту.

Начали распространяться слухи о том, что Шлейхер замышляет устроить с помощью рейхсвера путч для устранения президента. Собирался ли он действительно предпринять такой шаг или хотя бы обсуждал его с начальником штаба рейхсвера генералом фон Хаммерштайном – никогда, по всей вероятности, известно не станет. Но интересно отметить вот что: когда Бломберг прибыл на следующий день на вокзал, его встречал там один из офицеров Хаммерштайна с приказом немедленно явиться к генералу. О его приезде не было известно никому, кроме людей из официального окружения Гинденбурга и меня, так что Шлейхер, должно быть, опять занимался прослушиванием переговоров. Попытка отправить Бломберга к Хаммерштайну провалилась, поскольку на вокзале в то время его ожидал и Оскар фон Гинденбург, который проводил его прямо к президенту. В связи с вероятной угрозой переворота сложилось просто фантастическое положение, и я решил как можно скорее завершить формирование кабинета.

30 января.Бломберг встретился с президентом примерно в 9 часов утра и сразу же был введен в курс дела. Президент особенно настаивал на необходимости изменить избранный Шлейхером курс и удержать армию от вмешательства в политику. Примерно в половине одиннадцатого десять членов предполагаемого кабинета собрались у меня в доме и прошли через сад в президентский дворец, где мы ожидали их в канцелярии Мейснера. Гитлер тотчас возобновил свои жалобы на то, что его не назначили рейхс– комиссаром Пруссии. Он полагал, что это существенно уменьшало его власть. Я сказал ему, что президент все еще хочет убедиться в нашей способности слаженно сотрудничать, а потому вопрос о прусском назначении можно будет решить позднее. На это Гитлер ответил, что, поскольку его полномочия так сильно урезаны, он вынужден настаивать на проведении новых выборов в рейхстаг. К нашему удивлению, он привел такой довод: новый альянс между нацистским движением и группами правых не располагает парламентским большинством, но сможет наверняка упрочить свое положение, если обратится сейчас за поддержкой к народу.

Возникла совершенно новая ситуация, и дискуссия стала очень напряженной. В особенности против этой идеи возражал Гугенберг, а Гитлер старался его успокоить, обещая не производить никаких изменений в правительстве, какими бы ни оказались результаты выборов. Мы все отнеслись к его заявлению с известным сомнением, но Нейрат, Шверин-Крозигк и Эльтц против идеи проведения новых выборов не возражали. Время уже давно перевалило за одиннадцать часов – срок, назначенный для нашей встречи с президентом, и Мейснер попросил меня закончить обсуждение, поскольку Гинденбург больше ждать не намерен.

Неожиданно возникшие между нами противоречия заставили меня опасаться, что наша коалиция развалится, не успев родиться. Моей непосредственной реакцией на идею проведения выборов была мысль о возможности организовать сильную группу консервативных кандидатов, которая могла бы стать хоть каким-то противовесом нацистам. Я по-прежнему считал, что на выборах такой блок мог бы иметь успех у избирателей, и очень просил Гугенберга снять свои возражения. Мы решили просить президента подписать декрет о роспуске палаты и вырвали у Гитлера обещание провести консультации с Баварской народной партией и с партией центра, чтобы создать самую широкую опору для обеспечения парламентского большинства. Наконец нас провели к президенту, и я сделал необходимые формальные представления. Гинденбург произнес короткую речь о необходимости тесного сотрудничества в интересах нации, после чего мы приняли присягу. Кабинет Гитлера был сформирован.

Со временем нам пришлось узнать, в какие руки попала судьба Германии, и я постараюсь описать последующие события так же правдиво, как описывал то, что им предшествовало. Необходимо понять вот что. Первое правительство Гитлера было сформировано в полном соответствии с парламентскими регламентами и строго в рамках основного закона государства. Единственной альтернативой такого развития событий, как я уже с таким тщанием объяснял, было нарушение конституции. Хотя Гинденбург и был одно время согласен рассматривать такую возможность, он переменил свою позицию, когда Шлейхер сообщил ему, что не может в этом случае отвечать за поведение армии.

Шлейхер погиб, став жертвой ремовского путча, который случился годом позже. Я был знаком с ним много лет и не могу сейчас говорить о нем плохо. Но есть несколько исторических моментов, которые я хотел бы прояснить – в основном потому, что после его отставки он сам и члены его ближайшего окружения распространяли крайне неточные описания того, как мои «интриги» привели к его падению. Принятию такого взгляда на те события способствовало то обстоятельство, что современники, такие, как Брюнинг и Франсуа-Понсе, основывали свои рассказы в очень большой степени на оценках самого Шлейхера.

Идея предложить Гинденбургу назначить меня канцлером появилась у Шлейхера, кажется, примерно в начале 1932 года. Мы часто встречались с ним в обществе и придерживались похожих взглядов на текущую ситуацию и на те меры, которые необходимо было предпринять для ее нормализации. Ему было известно о том несколько необычном положении, которое я годами занимал в партии центра. Когда он спросил у меня, соглашусь ли я стать канцлером, я без обиняков рассказал ему, какой реакции можно будет ожидать в этом случае от моих коллег по партии. Поэтому их оппозиция моему кабинету не могла стать неожиданностью. Мне кажется, ему было недоступно понимание того, что причина моего неодобрения левых тенденций в партии центра заключается в глубоко укоренившихся консервативных убеждениях, основанных на христианских представлениях о социальном порядке.

Он принимал меня за оппортуниста, каковым, по сути дела, он был сам, а я, в свою очередь, также превратно оценивал его личность, предполагая, что его политические взгляды основываются на неких фундаментальных убеждениях. Я осознал свою ошибку только во время нашей встречи с Гинденбургом 1 декабря 1932 года, когда увидел, с какой легкостью он готов отказаться от тех основных принципов, которые, как мне казалось, были уже полностью нами согласованы. Он как будто позабыл, что мы намеревались путем конституционных и избирательных реформ придать новую значимость институту правительства в ситуации, когда веймарский тип демократии перестал выполнять свое назначение. При составлении своих планов мы делали ставку на личный авторитет Гинденбурга и ясно дали понять партиям, что деятельность правительства не будет более зависеть от их партийных доктрин и стремлений к личной власти.

Вплоть до того рокового свидания с президентом Шлейхер никогда не проявлял несогласия ни с одним из пунктов нашей программы. Мы даже постарались внушить кронпринцу мысль о том, что развитие событий должно логически привести к реставрации монархии. И Шлейхер, и я были благодаря семейным традициям и воспитанию убежденными монархистами, хотя и понимали, что только особое стечение обстоятельств может способствовать восстановлению института короны после того, как он был потерян на поле брани. Мы оба надеялись, что такая возможность может представиться в случае кончины Гинденбурга, когда народ почувствует нужду в каком-то прочном воплощении государственной власти посреди эфемерных проявлений политической жизни. Монархические настроения были очень сильны в Баварии, и мы рассчитывали, что вся нация в целом также может однажды захотеть выбрать тот же курс. Мне кажется, что Шлейхер приветствовал эту идею в особенности еще и потому, что сознавал трудности удержания армии от участия в политике и был озабочен ростом пронацистских симпатий среди младшего офицерства.

Франсуа-Понсе совершенно не прав, утверждая, что Шлейхер предпочитал бы оставаться в тени и что я умышленно создал ситуацию, которая вынудила его стать канцлером, надеясь, что он покажет на этом посту свою несостоятельность. В конце ноября 1932 года он отправил Планка, моего государственного секретаря (который являлся одним из «людей Шлейхера», занимавших важные административные должности), в Париж с поручением. Это было сделано без моего ведома, для того чтобы выяснить, не будут ли французы возражать, если генерал станет канцлером. Вновь не поставив меня в известность, он доверительно сообщил членам правительства, что выполнение нашего плана конституционных реформ приведет к гражданской войне, с которой армия будет не в состоянии бороться. Сам он в то время был единственным альтернативным кандидатом на пост канцлера. В качестве последнего доказательства я могу только еще раз повторить, что в ноябре он послал к Гитлеру майора Отта, чтобы выяснить, не согласится ли нацистский лидер участвовать в правительстве Шлейхера. Когда все это ни к чему не привело, он выдвинул план расколоть нацистскую партию и вернуться к правительству, поддерживаемому незначительным парламентским большинством.

По прошествии шести месяцев бесконфликтной работы в правительстве он неожиданно начал доказывать одновременно и президенту, и моим коллегам, что «Папена поддерживает только 10 процентов германского народа, а реализация его программы означает начало гражданской войны». Не могу понять, откуда он мог взять такую цифру. Хотя в то время не существовало организаций, подобных институту Гэллапа, оценить настроения общества было возможно с достаточной точностью. Положительная реакция прессы на наши действия в Пруссии, значительная волна одобрения, вызванная моим выступлением в Мюнстере по вопросу о событиях в Потемпе, поддержка моего поведения на скандальном заседании рейхстага 12 октября и восторг, вызванный потерей нацистами тридцати пяти депутатских мест на выборах 6 ноября, – все это свидетельствовало о наличии в обществе значительной поддержки проводимого мной курса, даже если бы его продолжение потребовало временной приостановки действия конституции. Коммунисты и нацисты действительно пользовались поддержкой половины народа. Но в партии Гитлера существовало много внутренних разногласий, и оставался открытым вопрос, как отнеслись бы члены его партии к возможности начала гражданской войны. При этом нет сомнений, что только очень малая часть социалистов поддержала бы такое развитие событий. Низшие и средние слои населения добивались только некоторого улучшения условий жизни. Возмутителей спокойствия можно было бы удержать в допустимых границах, к тому же предлагавшиеся нами конституционные реформы никоим образом не угрожали правам рабочего класса и профессиональных союзов. Действительно, моему кабинету пришлось бы выдержать очень тяжелую борьбу, но мы располагали бы поддержкой хотя и меньшинства, но меньшинства куда более значительного, чем те 10 процентов, о которых говорил Шлейхер.

Я уже упоминал, после моего ухода с поста канцлера Шлейхер предлагал назначить меня послом в Париж. В тот момент это казалось дружеским жестом с его стороны, но по некотором размышлении становится ясно, что тем самым он стремился удалить меня из непосредственного окружения президента. Я с удовольствием принял бы предложенный пост и отказался от него только по личной просьбе Гинденбурга. Мои отношения со Шлейхером сохраняли все внешние признаки сердечности, и моей единственной заботой стало помогать ему в выполнении стоявшей перед ним трудной задачи. Я ни разу не критиковал его перед президентом, но мне было ясно, что действия Шлейхера в конце декабря приходились старому господину совсем не по вкусу. Шлейхер связался с командующими военных округов, которые выразили через него свое единодушное неодобрение решению президента поддержать мою программу реформ. Фельдмаршал посчитал это нарушением своих прерогатив и решил, что Шлейхер восстановил против него этих старших начальников. Гинденбург был весьма чувствителен в подобных вопросах и резко возражал против вовлечения действующих офицеров в политику.

В своем первом выступлении в роли канцлера Шлейхер выразил признательность своему предшественнику в выражениях, далеко выходящих за рамки обыкновенной вежливости. У меня не было ни малейших оснований думать, что он рассматривает меня на политической арене как неудобного игрока, которого следует порочить при каждом удобном случае. На обеде в «Геррен-клубе» я объявил перед множеством присутствовавших там весьма влиятельных людей о моем одобрении и полной поддержке Шлейхера. Несмотря на это, он, должно быть, почти сразу же установил наблюдение за моими перемещениями и телефонными переговорами. Такая практика стала для нас привычной в Третьем рейхе, но в то время это было делом крайне необычным.

Моя встреча 4 января в Кельне с Гитлером предоставила ему долгожданную возможность выпалить в меня из всех своих орудий. Не попросив от меня и не подождав объяснений, он послал Вернера фон Альвенслебена в обход основных берлинских печатных органов с сенсационным сообщением о моем «предательстве». Не удовлетворившись этим и несмотря на то, что уже получил мое письмо с объяснением случившегося, он лично отравился к президенту, чтобы заставить Гинденбурга раз и навсегда отлучить меня от дома. Президент относился очень чувствительно к любым попыткам вмешательства в свои личные отношения, и этот ход Шлейхера обернулся психологической ошибкой, которая сильно задела Гинденбурга.

Подробности этой встречи, сообщенные мне Гинденбургом, окончательно разрушили мое доверие к Шлейхеру. Начиная с этого момента я более не искал с ним никаких контактов. Я был не слишком настроен против него за то, что он оставил меня 1 декабря без поддержки, поскольку его доводы казались тогда убедительными. Мне было тогда еще неизвестно, что он весь ноябрь плел против меня свои интриги. Но я не мог простить ему попытку очернить меня перед человеком, под чьим водительством мы вели борьбу за новую концепцию государственной власти. Самое меньшее, что он должен был сделать после нашей личной встречи, это отказаться от своих сделанных перед президентом утверждений. Хотя он не сделал этого, я, покуда он оставался канцлером, не предпринял никаких шагов, направленных против него, и не позволил себе опуститься до встречных обвинений.

Ничто другое не толковалось впоследствии столь превратно, как те события, которые предположительно явились результатом моей встречи 4 января с Гитлером. Меня обвиняли в измене Веймарской республике и в том, что я, заключив тогда секретный договор с Гитлером, способствовал его приходу к власти. Предполагали еще, что я таким образом отомстил Шлейхеру за то, что он лишил меня власти. Если бы в доме Шредера была достигнута договоренность о чем-то подобном, то в течение следующих трех недель для ее реализации представлялось множество удобных случаев, но корректное изложение последующих событий доказывает, что таких намерений попросту не существовало. Последний маневр Шлейхера, объявившего о кризисе президентской власти, имел бы при таких обстоятельствах больше смысла, если бы был направлен против назначения Гитлера канцлером, а не против меня самого.