Текст книги "Маяк"

Автор книги: Филлис Дороти Джеймс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Я повернулся и пошел прочь, оставив его одного. Мне подумалось, что я говорил с человеком, который не в силах больше терпеть. Он вроде бы ощущал себя сидящим в клетке, как одно из моих животных. И мне все равно, какие улики могут служить опровержением того, что это самоубийство. Я убежден, что Натан Оливер покончил с собой.

– Благодарю вас, – тихо проговорил Дэлглиш. – Значит, на этом закончилась ваша беседа, и это было в последний раз, что вы видели мистера Оливера и говорили с ним?

– Да, в последний раз. Может быть, последний раз, когда вообще кто-то его видел. – Он помолчал. Потом добавил: – Разумеется, если это не убийство. Но я рассуждаю наивно. Возможно, я придаю слишком большое значение его последним словам. Начальство столпола не прислало бы своего грозного поэта-детектива расследовать предполагаемое самоубийство на малюсеньком прибрежном острове.

Если эти слова и не были намеренной колкостью, они прозвучали достаточно язвительно. Кейт стояла совсем рядом с Бентоном, и ей показалось, что она слышит негромкое рычание, будто ворчание рассерженного щенка. Звук был таким забавным, что она с трудом сдержала улыбку. А Йелланд продолжал:

– Вероятно, мне следует сказать, что до вчерашнего обеда и нашего разговора после него я никогда не встречался с Натаном Оливером. Я уважал его как писателя, но он мне не нравился. А теперь, если вы не собираетесь больше ни о чем меня спрашивать, я хотел бы вернуться к себе, в Маррелет-коттедж.

Он вышел из библиотеки так же стремительно, как и вошел.

– Довольно подозрительно, сэр, – заметил Бентон. – Сначала он заявляет, что заказал обед в Кум-Хаусе, только чтобы спровоцировать скандал с Оливером, потом выходит вслед за ним, чтобы либо помириться с ним, либо посильнее припугнуть. Он вроде бы и сам не знает, чего хотел, а ведь он ученый.

– Даже ученые способны совершать иррациональные поступки, – ответил Дэлглиш. – Он живет и работает в условиях, когда ему и его семье постоянно угрожают. Лаборатория Хейз-Сколлинга – чуть ли не главный объект нападок участников Движения за освобождение животных.

– Поэтому он приезжает на Кум и оставляет жену и детей одних, без всякой защиты? – спросил Бентон.

Тут вмешалась Кейт:

– Мы ведь ничего про это не знаем! Но одно совершенно ясно, сэр. Если учитывать показания доктора Йелланда, никого не удастся убедить, что это убийство. Он был очень решителен, доказывая нам, что Оливер убил себя сам.

– Возможно, потому, что сам искренно верит в это, – сказал Бентон. – В конце концов, он ведь не видел те следы на шее Оливера.

– Нет, но Йелланд ведь ученый. Если это сделал он, он должен знать, что они там остались.

7

Миранда Оливер сообщила по телефону, что готова к беседе, если коммандер Дэлглиш сможет прийти к ней сейчас. Поскольку Дэлглиш предполагал, что будет опрашивать убитую горем дочь писателя, он счел тактичным взять с собой только Кейт Мискин. К тому же Бентон должен был выполнить несколько заданий: проверить расстояния между коттеджами и маяком, сделать снимки нижней скалы, особенно в тех местах, где человеку было бы сравнительно легко на нее подняться или спуститься сверху. Нижняя скала, разумеется, будет постоянной проблемой. Она густо поросла кустарником, так что те, кто живет в коттеджах, расположенных на западном берегу острова, легко могут пройти последнюю четверть мили, или чуть больше, до маяка, никем не замеченные.

Перегрин-коттедж оказался значительно больше по размеру, чем представлялось с воздуха, когда они видели его рядом с огромным по сравнению с ним Кум-Хаусом и даже рядом с коттеджем «Тюлень». Он стоял в неглубокой впадине, наполовину скрытый в ней от тропы, и значительно более удаленный от края скалы, чем другие коттеджи. Построенный по тому же проекту, с каменными стенами и крытым крыльцом, с двумя окнами первого этажа и двумя такими же на втором, под крытой сланцевой плиткой крышей, он все же отличался от других коттеджей: в его традиционности виделась какая-то угрюмость, недружелюбная неприступность. Вероятно, это удаленность от края скалы и уединенность впадины, в которой он стоял, создавали впечатление преднамеренной изолированности, сделавшей его менее привлекательным, чем соседние с ним коттеджи.

Занавеси на нижних окнах были задернуты. Кейт чуть тронула чугунный дверной молоток, и дверь тотчас же открылась. Миранда Оливер посторонилась и неловким жестом пригласила их войти.

Перед тем как вылететь на Кум, Дэлглишу понадобилось всего полминуты, чтобы проверить основные факты биографии Натана Оливера в словаре «Кто есть кто?». Он знал поэтому, что Оливер женился в 1970-м и что ему было тридцать шесть лет, когда родилась его дочь. Но молодая женщина, сейчас спокойно смотревшая на него, выглядела гораздо старше своих тридцати двух лет. У Миранды была высокая грудь, и она уже начинала приобретать статность женщины почтенного возраста. Дэлглиш не видел в ней большого сходства с отцом, кроме, пожалуй, крупного носа и высокого лба; ее густые и пышные светло-каштановые волосы были зачесаны от лба назад и протянуты сквозь шерстяное кольцо чуть ниже затылка. Рот у нее был маленький, но твердый, щеки – чуть одутловатые. Самой замечательной чертой на этом лице были серо-зеленые глаза, сейчас взиравшие на него спокойно оценивающим взглядом. Не видно было ни малейшего признака недавних рыданий.

Дэлглиш представился и назвал фамилию и должность Кейт. За время работы в уголовной полиции ему приходилось переживать подобные моменты множество раз, и они никогда не давались ему легко, как, впрочем, и кому-либо еще из знакомых ему полицейских детективов. Официальные соболезнования необходимо было выразить, но, с его точки зрения, они всегда звучали в лучшем случае неискренне, а в худшем – неуместно сентиментально. Но на этот раз инициативу перехватила Миранда Оливер. Она сказала:

– Конечно, моя утрата велика. Ведь я его дочь и была его ближайшим компаньоном в работе практически с тех пор, как стала взрослой. Но смерть моего отца – великая утрата и для литературы, и для всего мира. – Она помолчала. – Могу я вам что-нибудь предложить? Кофе? Чай?

Дэлглишу все это показалось довольно странным. Он ответил:

– Нет-нет, спасибо. Мне очень жаль, что приходится тревожить вас в такое время, но я уверен – вы понимаете, насколько это необходимо. – И так как Миранда никому из них сесть не предложила, он добавил: – Может быть, мы все сядем?

Комната, где они теперь сидели, тянулась во всю длину дома; часть ее, выделенная для столовой, находилась рядом с дверью, ведущей – как предположил Дэлглиш – на кухню, а противоположный конец комнаты был отведен под рабочий кабинет Оливера. Тяжелый дубовый письменный стол стоял перед окном, выходившим в сторону моря, квадратный столик рядом с ним занимали компьютер и принтер, а по двум стенам тянулись дубовые книжные полки. Та часть, что была выделена для столовой, могла также служить и небольшой гостиной: два кресла с прямыми спинками располагались по обе стороны выложенного камнем камина, а под окном стоял диван. Вся эта обстановка создавала впечатление аскетизма и безрадостного неуюта. В камине лежала горка белой золы и обгорелые бумаги, но запаха, который говорил бы о том, что здесь недавно что-то жгли, не чувствовалось.

Они уселись за обеденный стол, Миранда – с таким спокойствием, как будто принимала гостей, явившихся с обычным визитом. И тут они услышали чьи-то затрудненные шаги вниз по лестнице, и в комнату вошел молодой человек. Он должен был слышать, как они постучали в дверь, должен был знать, что они пришли, и все же его взгляд перебегал с Дэлглиша на Кейт и обратно так, будто он поражен их присутствием. Он был в голубых джинсах и темно-синем ворсистом свитере, чей лохматый ворс лишь подчеркивал хрупкость его фигуры. В отличие от Миранды Оливер молодой человек выглядел совершенно подавленным то ли горем, то ли чувством страха, а может быть, и тем, и другим. У него было юношеское лицо, лицо человека уязвимого, и совершенно бесцветные губы. Каштановые волосы, короткая челка над глубоко посаженными глазами, придавали ему вид монастырского послушника. Дэлглиш прямо-таки ожидал увидеть тонзуру.

– Это Деннис Тремлетт. Он был литредактором и секретарем моего отца, – представила его Миранда Оливер. – Думаю, мне надо сказать вам, что мы с Дэннисом помолвлены и собираемся пожениться… впрочем, возможно, мой отец упоминал об этом вчера за обедом.

– Нет, – ответил Дэлглиш. – Нам об этом не говорили. – На миг он задумался, не следует ли поздравить молодых людей с этим событием. Вместо поздравления он сказал: – Пожалуйста, присоединяйтесь к нам, мистер Тремлетт.

Тремлетт подошел к столу. Дэлглиш заметил, что он прихрамывает. Поколебавшись немного, он выбрал стул рядом с Мирандой. Она взглянула на него – взгляд был собственнический и чуть-чуть угрожающий – и протянула ему руку. Казалось, он не уверен, следует ли взять эту руку в свою; их пальцы на миг соприкоснулись, затем Деннис спрятал руки под крышкой стола.

– Вы помолвлены недавно? – спросил Дэлглиш.

– Мы поняли, что любим друг друга, во время папиной последней поездки в Штаты. Если точно, это случилось в Лос-Анджелесе. Но мы не объявляли о нашей помолвке до вчерашнего дня. Я сказала об этом отцу вчера вечером.

– Как он воспринял эту новость?

– Он сказал, что довольно давно подозревал, что мы начинаем все больше нравиться друг другу, и эта новость его не удивила. Он обрадовался за нас, а я вкратце рассказала ему о наших планах на будущее, что мы могли бы жить в лондонской квартире, которую он купил, чтобы Деннис мог ею пользоваться, и что мы позаботимся о том, чтобы за ним хорошо ухаживали, и что мы с Деннисом будем по-прежнему приходить к нему каждый день. Он понимал, что не сможет обойтись без нас, и мы собирались сделать все, чтобы такого не случилось, но, конечно, это означало бы, что какие-то перемены в его жизни все-таки произойдут. С тех пор мы все думаем, может, он только делал вид, что рад за нас, что на самом деле гораздо больше беспокоился, что будет вынужден жить один. Но ведь ему не пришлось бы! Мы собирались найти надежную экономку, и мы все равно целый день были бы у него… Но может быть, эта новость потрясла его в тот момент гораздо больше, чем мне представлялось.

– Значит, вы одна пришли сообщить эту новость вашему отцу? – спросила Кейт. – Вы не захотели противостоять ему вместе?

Глагол «противостоять» был выбран явно неудачно. Лицо Миранды Оливер залилось краской возмущения, и она ответила Кейт резко, едва разжимая губы:

– Я не противостояла ему. В конце концов, я ведь его дочь. Не было у нас никакого противостояния. Я сообщила ему эту новость, а он был счастлив ее услышать, во всяком случае, мне так тогда подумалось.

Кейт обратилась к Деннису Тремлетту:

– Вы разговаривали с мистером Оливером после того, как ваша невеста сообщила ему о помолвке?

Тремлетт часто моргал глазами, словно пытаясь сдержать слезы, и было совершенно очевидно, что ему трудно встречаться с Кейт взглядом.

– Нет, не представилось возможности. Он обедал в Кум-Хаусе и вернулся домой, когда я уже ушел. А когда я пришел утром, его уже не было дома. Я его больше не видел.

Голос Тремлетта задрожал. Кейт повернулась к Миранде Оливер:

– А как чувствовал и вел себя ваш отец, с тех пор как вы приехали на остров? Он не казался вам расстроенным, обеспокоенным, как-то не похожим на себя?

– Он был очень молчалив. Я знаю, что он беспокоился, что стареет, беспокоился, что его талант ослабевает. Он об этом не говорил. Но ведь мы были очень близки. Я чувствовала, что он несчастлив. – Она повернулась к Тремлетту: – Ты ведь тоже чувствовал это, милый?

Это нежное обращение, почти шокирующее своей неожиданностью, Миранда произнесла смущенно, как новое для нее слово, не совсем еще освоенное, и прозвучало оно не столько ласково, сколько демонстративно. Казалось, Тремлетт не обратил на это никакого внимания. Взглянув на Дэлглиша, он сказал:

– На самом деле он не очень-то со мной откровенничал. Не такие у нас с ним установились отношения. Я был всего лишь его литредактором и секретарем. Я знаю – его тревожило то, что последняя книга не имела такого успеха, как предыдущие. Конечно, он уже стал частью нашего литературного канона, критики все его творчество воспринимают с должным уважением. Но сам он не чувствовал удовлетворения. Писание занимало гораздо больше времени, и слова рождались не так легко, как прежде. Но он все еще был замечательным писателем. – Голос его дрогнул.

Тут снова заговорила Миранда:

– Я предполагаю, что мистер Мэйкрофт и доктор Стейвли, да и все остальные тоже, скажут вам, что мой отец был человеком трудным. Так он имел полное право быть трудным. Он родился здесь, на острове, и по уставу фонда мог приезжать сюда, когда ему было угодно. Это ему должны были предоставить коттедж «Атлантик». Коттедж нужен был ему для работы, и он имел на него право. Эмили Холкум легко могла бы переехать, но не пожелала. А еще сначала возникли трудности, потому что папа настаивал, чтобы и Деннис, и я жили здесь вместе с ним. А полагается, чтобы каждый гость приезжал сюда один. Отец считал, что раз Эмили Холкум могла привезти с собой Рафтвуда, то он может взять Денниса и меня. Да ему и нельзя было иначе: он не мог бы без нас обойтись. По-настоящему этим островом управляют двое – мистер Мэйкрофт и Эмили Холкум. Они, кажется, так и не поняли, что папа – великий писатель… был великим писателем. Дурацкие правила на него не должны распространяться.

– Вам не казалось, что ваш отец настолько подавлен, что может сам лишить себя жизни? – спросил Дэлглиш. – Простите меня, пожалуйста, но мне необходимо задать вам этот вопрос.

Миранда взглянула на Денниса Тремлетта, как будто этот вопрос было бы естественнее задать ему, а не ей. Тремлетт сидел, напряженно выпрямившись, не сводя взгляда со своих стиснутых рук, и не поднял на нее глаз. Она сказала:

– Ваше предположение ужасно, коммандер. Мой отец не из тех людей, которые кончают жизнь самоубийством, а если бы и был из их числа, не совершил бы этого таким страшным образом. Ему было отвратительно всякое уродство, а повешение уродливо. У него было все, ради чего живет человек. У него была слава, у него были средства, у него был талант. У него была я. Я его любила.

Тут вмешалась Кейт. Она никогда не была бесчувственной и очень редко поступала бестактно, но в ней не было излишней чувствительности, которая могла бы помешать ей задать, если надо, прямой вопрос.

– Вероятно, он был более расстроен вашим решением вступить в брак, чем дал вам понять, – сказала она. – В конечном счете это вызвало бы существенный переворот в его жизни. Если у него были и другие причины для огорчений, которые он от вас утаивал, ваше решение могло оказаться последней каплей.

Миранда повернула к ней вспыхнувшее лицо. Когда она заговорила, ясно было, что она едва удерживается от крика:

– То, что вы говорите, ужасно! Вы намекаете, что мы с Деннисом виноваты в смерти папы. Это жестоко и к тому же нелепо. Вы что думаете, я не знала собственного отца? Мы жили вместе с тех пор, как я окончила школу, и я заботилась о нем, делала все, чтобы ему было удобно жить, служила его таланту.

– Именно это и имела в виду инспектор Мискин, – мягко возразил ей Дэлглиш. – Вполне очевидно, что вы с мистером Тремлеттом твердо решили, что ваш отец никак не должен пострадать, что вы не перестанете заботиться о нем, за ним ухаживать, а мистер Тремлетт продолжит свою работу в качестве его секретаря. Но нельзя исключить, что ваш отец не смог осознать, насколько глубоко и серьезно вы все это продумали. Инспектор Мискин задала вам вполне оправданный вопрос – не жестокий и не бесчувственный. У нас есть свидетельства, что в тот вечер, когда вы сообщили ему эту новость, ваш отец обедал в Кум-Хаусе – а ведь это было для него не совсем обычно – и выглядел явно расстроенным. Кроме того, он заказал катер на сегодняшний день. Он не уточнил, собирается ли он уехать с острова, но это, видимо, подразумевалось. Он говорил кому-нибудь из вас, что намеревается уехать?

На этот раз Миранда и Деннис посмотрели друг на друга. Дэлглиш заметил, что этот вопрос был для них не только неожиданным, но и неприятным. Все молчали. Немного погодя Деннис Тремлетт ответил:

– Он говорил мне раньше, в начале недели, что собирается уехать на материк на целый день. Он не сказал зачем. У меня было такое чувство, что это связано с его разысканиями к роману.

Кейт возразила:

– Заказ катера на вторую половину дня не мог обеспечить ему целый день на материке. А он когда-нибудь раньше выезжал на материк после того, как приехал на остров?

И снова воцарилось молчание. Если Тремлетт или мисс Оливер намеревались солгать, им стоило лишь минуту подумать и оба сообразили бы, что полиция сможет проверить все, что они скажут, у Джаго Тэмлина. Наконец Тремлетт ответил:

– Он время от времени выезжал туда, но не очень часто. Не могу припомнить, когда он это делал в последний раз.

Дэлглиш вдруг почувствовал какую-то перемену, трудно уловимую, но несомненную, в направлении задаваемых вопросов и в тоне ответов. Он сменил тему:

– А ваш отец говорил вам что-нибудь о своем завещании? Например, есть ли какие-то организации, которым может быть выгодна его смерть?

Он увидел, что с этим вопросом им было легче справиться. Ответила Миранда:

– Я его единственный ребенок и, естественно, главная наследница. Он сказал мне об этом несколько лет назад. Он мог оставить что-то Деннису – в знак благодарности за его службу в последние двенадцать лет, кажется, он даже упоминал об этом. А еще он говорил, что оставляет два миллиона фунтов фонду острова Кум: частично они должны будут использовать эти деньги на строительство еще одного коттеджа, которому присвоят его имя. Не знаю, изменил он свое завещание в последнее время или нет. Если и изменил, то мне он об этом не сказал. Я знаю, что его все больше огорчал отказ фонда предоставить коттедж «Атлантик» в его распоряжение. Полагаю, фонд действовал по совету мистера Мэйкрофта. Здесь никто ни малейшего представления не имеет, что этот коттедж значил для папы. Ему всегда было очень важно, где он работает, и этот наш дом на самом деле совсем неудобное место. Я признаю, что здесь имеются две спальни, в то время как в большинстве других коттеджей этого нет, но папа никогда не чувствовал себя здесь как дома. Мистер Мэйкрофт и Эмили Холкум, как представляется, никогда не понимали, что мой отец – один из величайших писателей Англии и что существуют вещи, которые необходимы ему для успешной работы – соответствующий дом, соответствующий вид, достаточно места и настоящая уединенность. Ему нужен был коттедж «Атлантик», и они очень легко могли бы это устроить. Если он исключил фонд из своего завещания, я буду только рада.

– В какое точно время вы сообщили вашему отцу новость о помолвке? – спросила Кейт.

– Вчера, примерно в пять часов вечера, может быть, чуть позже. Мы с Деннисом выходили на прогулку по гребню скалы, и я вернулась домой одна. Папа был дома, читал; я приготовила ему чай и тогда же все ему рассказала. Он был очень добр со мной, хотя не так уж много сказал в ответ, только что рад за нас и что он видел – все идет к этому. Потом сказал, что пообедает в Кум-Хаусе и чтобы я позвонила миссис Бербридж и дала ей знать, что за обедом будет еще один человек. Он сказал, там будет гость, с которым он хочет специально встретиться. Наверное, он имел в виду доктора Шпайделя или доктора Йелланда, ведь, кроме них, других гостей на острове сейчас нет.

– А он не говорил вам, зачем ему это было нужно?

– Нет, не говорил. Он сказал, что пойдет к себе – отдохнуть до того времени, когда надо будет одеваться к обеду. Я больше его не видела, пока он не сошел вниз чуть раньше половины восьмого, чтобы отправиться в Кум-Хаус. Он сказал только, что вернется не поздно.

Дэлглиш обратился к Тремлетту:

– А когда вы видели его в последний раз?

– Незадолго до часу дня. Я, как обычно, уходил к себе – у меня квартира в конюшенном корпусе, – было как раз время ленча. Он сказал, что я не буду ему нужен во второй половине дня: так всегда бывало по пятницам. Тогда-то я и решил пойти на прогулку. Я сказал Миранде, куда пойду, и понял, что она выйдет встретиться со мной, чтобы мы могли обсудить наши планы. Потом она согласилась, что ей надо поговорить с отцом, а я пошел к себе, в конюшенный корпус. Я вернулся сюда в восемь часов, ожидая, что он будет дома и мы пообедаем все вместе, но Миранда сказала, что он ушел в Большой дом. Больше я его не видел.

На этот раз он говорил быстро и легко находил нужные слова. Может быть, его речь отрепетирована заранее?

Кейт взглянула на Миранду и спросила:

– Должно быть, ваш отец вернулся очень поздно?

– Он вернулся позднее, чем я ожидала, но я слышала, как открылась дверь, и взглянула на часы, стоявшие на тумбочке рядом с кроватью. Было чуть позже одиннадцати. Он не зашел ко мне пожелать спокойной ночи. Обычно он заходит, но не всегда. Думаю, он не хотел меня беспокоить. Сегодня я видела в окно, как он уходил в двадцать минут восьмого. Я как раз в это время только вышла из душа и одевалась. Спустившись вниз, я увидела, что он приготовил себе чай и съел банан. Я подумала, что он вышел на раннюю прогулку и скоро вернется, чтобы, как обычно, съесть приготовленный мной горячий завтрак.

Она ни разу не упомянула о груде обгорелых бумаг, оставшихся в камине. Дэлглиша несколько удивило, что их не убрали оттуда, однако вполне вероятно, что Миранда Оливер и Тремлетт понимали, что это было бы бессмысленно, ведь Мэйкрофт и Стейвли наверняка должны были уже сообщить о том, что видели в доме.

– Были сожжены какие-то бумаги, – сказал Дэлглиш. – Вы можете рассказать мне об этом?

Тремлетт проглотил ком в горле. Он умоляюще посмотрел на Миранду, но та была вполне готова к ответу:

– Это были гранки последней книги моего отца. Он работал над ними, внося очень существенные изменения. Мой отец никогда не сделал бы такого. Вероятно, кто-то ночью забрался к нам в дом.

– Разве дверь не была заперта?

– Нет. Она очень редко бывает заперта – на острове в этом нет необходимости. Когда вчера он вернулся поздно вечером, то он должен был бы ее запереть просто по привычке, но, наверное, забыл или, если и не забыл, не дал себе труда это сделать. Дверь не была заперта, когда я встала сегодня утром, да этого и не нужно было. Папа всегда оставлял ее незапертой, когда уходил.

– Но ведь он наверняка заметил, что уничтожены гранки. Это должно было его ужаснуть. Разве не естественнее было бы разбудить вас и спросить, как это случилось?

– Возможно. Но он этого не сделал.

– Вы не находите, что это выглядит довольно странно?

Теперь на Дэлглиша был устремлен откровенно враждебный взгляд.

– Все, что произошло со вчерашнего дня, выглядит странно. Странно, что мой отец умер. Он мог ничего не заметить, а если заметил, мог не захотеть меня беспокоить.

Дэлглиш обратился к Деннису Тремлетту:

– Насколько важна эта потеря? Если это верстка, то в доме должен быть второй экземпляр, а в издательстве еще несколько?

К Тремлетту вернулся голос:

– Эта верстка была очень важна. Сам он никогда бы ее не сжег. Он всегда настаивал на том, чтобы ему присылали верстку, потому что предпочитал править текст на этой стадии работы, а не в рукописи. Это, конечно, сильно затрудняло работу издательства, а ему обходилось достаточно дорого, но он никогда ничего не переделывал, пока не получал верстку. И он вносил очень много правки. Именно так он любил работать. Иногда он даже вносил изменения между переизданиями. Он никогда не мог до конца поверить, что роман совершенен. И он отказывался от издательского редактора. Мы работали над исправлениями вместе. Он вносил свои исправления карандашом, а я вписывал их чернилами в мой экземпляр гранок. Мой экземпляр тоже пропал, так же как и его.

– А где они хранились?

– В верхнем ящике его письменного стола. Он их не запирал. Ему и в голову не могло прийти, что это необходимо.

Дэлглиш хотел поговорить с Тремлеттом наедине, но понимал, что это будет нелегко сделать. Он обратился к Миранде:

– Кажется, мне придется передумать насчет чая или кофе. Может быть, чашечку кофе, если это вас не очень затруднит?

Если его просьба и была ей неприятна, она сумела скрыть раздражение и, не произнеся ни слова, вышла из гостиной. Дэлглиш с облегчением увидел, что Миранда закрыла за собой дверь. Правильно ли он сделал, что выбрал кофе? Если Оливер был придирчив, ей скорее всего придется молоть зерна, а это займет некоторое время, но, если Миранда не намерена особенно себя утруждать, он может рассчитывать всего на несколько минут ее отсутствия.

Без всяких предисловий он спросил Тремлетта:

– Каково было работать с мистером Оливером?

Тремлетт поднял на него глаза. Казалось, что сейчас он просто горит желанием говорить.

– С ним было нелегко, но почему должно быть обязательно легко? Я хочу сказать, он не сделал меня поверенным своих тайн, он порой раздражался, но я не придавал этому значения. Я проработал у него двенадцать лет, и эти годы были самыми лучшими годами моей жизни. Я всем ему обязан. Я был нештатным литредактором, когда он меня нанял, и работал главным образом для его издательства. Я часто болел, так что мне было трудно найти себе постоянное место. Он видел, что я работаю добросовестно, так что, когда я отредактировал одну из его книг, он взял меня на постоянную работу. Он заплатил за меня, чтобы я пошел на компьютерные курсы. Работать для него, находиться рядом с ним изо дня в день было настоящей привилегией. У Элиота я прочел слова, которые, как мне кажется, абсолютно к нему подходят: «И ты по-прежнему пребываешь в невыносимой схватке со словами и смыслами». О нем говорили, что он современный Генри Джеймс, но на самом деле это не так. В его книгах встречались такие же длинные, сложные предложения, но мне всегда казалось, что у Джеймса они затмевают истину. А у Натана Оливера они ее высвечивали. Мне никогда не забыть, чему я у него научился. Не могу представить себе, как без него жить.

Он был готов разрыдаться. Дэлглиш мягко спросил:

– Вы во многом ему помогали? Я имею в виду, обсуждал ли он с вами когда-нибудь развитие сюжета, то, что он пытается сделать?

– Ему не нужна была моя помощь. Ведь он был гений. Но иногда он и вправду спрашивал – например, о каком-то действии: «Вы этому верите? Как вам кажется, это обоснованно?» И я ему говорил. Мне думается, он не очень любил выстраивать сюжет.

Оливеру повезло: он нашел себе в помощники восторженного поклонника, по-настоящему влюбленного в литературу и обладающего литературным вкусом, равным его собственному, – человека, по всей вероятности, готового пожертвовать своим, менее значительным, талантом ради служения гению. И горе Тремлетта было явно искренним, так что видеть в нем убийцу Оливера было бы трудно. Однако Дэлглишу приходилось встречать убийц с такими же актерскими способностями. Горе, даже вполне искреннее, – самое сложное из чувств, оно редко бывает однозначным. Можно горевать о смерти таланта, в то же время радуясь смерти человека. Но то, что были сожжены гранки, – совсем другое дело. Это свидетельствовало о такой ненависти к самой работе и о такой мелочности души, каких Дэлглиш в Тремлетте вовсе не видел. О чем же на самом деле горевал этот человек – о страшной гибели своего наставника или о груде обгорелой бумаги с карандашной правкой великого писателя? Дэлглиш не мог бы разделить с ним горе, но вполне разделял возмущение таким надругательством.

Тут как раз появилась из кухни Миранда. Кейт поднялась с места – помочь ей разгрузить поднос. Кофе, который разливала Миранда и которого ему вовсе не хотелось, был превосходным. После кофе, с которым Дэлглиш и Кейт покончили очень быстро, беседа естественным образом подошла к концу. Тремлетт встал из-за стола и, сильно хромая, вышел из комнаты, а Миранда проводила Дэлглиша с Кейт до двери и плотно закрыла ее за ними.

Они направились к коттеджу «Тюлень». Помолчав с минуту, Дэлглиш сказал:

– Мисс Оливер очень аккуратно оставила решение за нами, не правда ли? Твердо убеждена, что ее отец не мог совершить самоубийство, а в то же время изложила массу причин, почему он мог бы покончить счеты с жизнью. Тремлетт подавлен и испуган, а она вполне владеет собой. Легко понять, кто главенствует в этом союзе. Как вы думаете – Тремлетт лгал?

– Нет, сэр. Но я думаю, что, возможно, лгала она. То есть я имею в виду все эти разговоры о помолвке: «Папа меня любит, папа хочет, чтобы его доченька была счастлива…» Похоже это на Натана Оливера, каким мы его знаем?

– Не каким мы его знаем, Кейт. Только таким, каким нам его описали другие.

– И вообще, вся история этой помолвки с самого начала показалась мне очень странной. Сначала меня поразило, что они не отправились поговорить с Оливером вместе, и то, почему Тремлетт так старался не попадаться Оливеру на глаза после того, как Миранда сообщила отцу эту новость. Потом мне пришло в голову, что это, по всей вероятности, не так уж странно. Возможно, Миранда хотела сообщить об этом отцу наедине, рассказать ему о своих чувствах, изложить их планы на будущее. А если бы он грубо ее оборвал, она могла бы скрыть это от Тремлетта. Она могла солгать Тремлетту, сказать, что отец обрадовался, что они решили пожениться. – Кейт на миг задумалась, потом добавила: – Впрочем, большого смысла в этом все равно не было бы. Он узнал бы правду очень скоро, сразу как пришел бы работать с Оливером сегодня утром. Папа все ему сказал бы.

– Да, уж он сказал бы, – ответил Дэлглиш, – если только Миранда не была уверена, что на следующее утро папы тут уже не будет и некому будет сказать.

8

К четырем часам дня Дэлглиш и его группа получили ключи, в том числе и ключ к боковой двери Кум-Хауса, и устроились в предоставленных им помещениях: Дэлглиш – в коттедже «Тюлень», а Кейт и Бентон – в двух соседних квартирах в конюшенном корпусе. Дэлглиш решил дать Кейт и Бентону возможность опросить Эмили Холкум, хотя бы поначалу. Как последняя представительница рода Холкумов, дольше всех других гостей прожившая на острове, она, по всей вероятности, могла рассказать ему о жителях острова гораздо больше, чем остальные, и, помимо прочего, он сам очень хотел поговорить с ней. Но с беседой можно было подождать, и это он, а не она, будет направлять ход разговора. Было очень важно, чтобы все подозреваемые осознали, что Кейт и Бентон, как члены его команды, тоже участвуют в расследовании.