Текст книги "Маяк"

Автор книги: Филлис Дороти Джеймс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Кейт видела, что этот вопрос Джаго неприятен. Но Джаго ответил не колеблясь:

– Он был расстроен, как вы и сказали. Вы про его чувства лучше его самого спросите, сэр. Наверное, такое же состояние, как у меня. Это был шок.

– Спасибо большое, мистер Тэмлин. Вы отвечали очень ясно. Мне хотелось бы, чтобы вы сейчас очень внимательно посмотрели на узел.

Джаго стал всматриваться в узел, как его просили, но ничего не говорил. Кейт знала, что Дэлглиш умеет ждать, когда ожидание может лучше всего иного дать результаты. Он ждал. Наконец Джаго произнес:

– Мистер Оливер знал, как вязать булинь. Только на этот раз он, кажется, ему не доверился. Тут над ним еще два полуштыка есть. Нескладно.

– Как вы думаете, мистеру Оливеру было известно, что булинь – надежный узел?

– Я считаю, он умел вязать булинь, сэр. Его отец был здесь лодочником и воспитывал его после того, как его мамаша умерла. Он жил на Куме, пока война не началась и всех не эвакуировали отсюда. А после он жил здесь с отцом до шестнадцати лет, а потом уехал. Папаша наверняка научил его булинь вязать.

– А веревка? Вы можете сказать, она выглядит сейчас так же, как когда вы ее сюда повесили?

Джаго посмотрел на веревку. Лицо его ничего не выражало. Он сказал:

– Почти так же.

– Не почти. Выглядит ли она так же, насколько вы помните, мистер Тэмлин?

– Ну, на этот вопрос трудно ответить. Я не очень большое внимание обратил, как она выглядит. Просто свернул ее и повесил. Это – как я сказал, сэр. Кажется, почти так, как я ее оставил.

– На этом пока все, – сказал Дэлглиш. – Спасибо, мистер Тэмлин.

Мэйкрофт кивнул Джаго, разрешая ему уйти. Джаго повернулся к нему и сделал жест, который, по-видимому, следовало истолковать как выражение полного пренебрежения к Дэлглишу и всему, чем он занимается.

– Нет смысла возвращаться сейчас на катер, сэр, – сказал он. – Нужды нет, я так считаю. Двигатель сейчас работает как надо. Я буду в библиотеке вместе со всеми.

Они смотрели, как он энергично шагает вверх по насыпи и исчезает из вида. Дэлглиш кивнул Кейт. Открыв следственный чемоданчик, она натянула резиновые перчатки, вытащила большой пакет для вещественных доказательств и, осторожно приподняв веревку, сняла ее с крюка, опустила в пакет и запечатала его. Достав из кармана ручку, она взглянула на часы и указала на ярлыке время и содержимое пакета. Бентон-Смит добавил свою подпись. Мэйкрофт и Стейвли наблюдали за всеми этими действиями молча, стараясь не встречаться друг с другом глазами, но Дэлглиш неожиданно ощутил в каждом из них чуть заметный трепет тревоги, будто они только теперь полностью осознали, зачем он и его коллеги находятся на острове.

Неожиданно Стейвли проговорил:

– Пожалуй, мне лучше пойти в Кум-Хаус, убедиться, что все собрались в библиотеке. Эмили не придет, но все остальные должны быть на месте.

Не дожидаясь ответа, он поспешил выйти за дверь и неуклюже побежал вверх, за гребень насыпи, с удивительной быстротой. С минуту все молчали. Потом Дэлглиш обратился к Руперту Мэйкрофту:

– Мне нужно, чтобы маяк был заперт. Есть ли какая-то возможность отыскать ключ?

Мэйкрофт все еще глядел вслед Гаю Стейвли. Он вздрогнул.

– Я могу попытаться. До сих пор, разумеется, это никого не беспокоило. Я не очень надеюсь на успех. Ключ мог быть потерян много лет назад. Дэн Пэджетт или Джаго, возможно, смогли бы заменить замок целиком, но сомневаюсь, что на острове найдется хоть один, достаточно прочный для такой двери. И это заняло бы слишком много времени. Если не удастся, можно было бы сделать прочные засовы с внешней стороны, но это никого не остановит – люди смогут туда входить все равно.

Дэлглиш повернулся к Бентону:

– Займитесь этим, сержант, будьте добры. Сразу, как только мы закончим в библиотеке. Если нам придется полагаться на засовы, их надо будет опечатать. Это тоже никому не помешает войти в башню, но мы по крайней мере будем знать, что кто-то туда входил.

– Хорошо, сэр.

На данный момент они покончили с обследованием маяка. Пора было познакомиться с жителями острова Кум.

6

Дэлглиш и его спутники прошли через широкий холл к двери в библиотеку. Прежде чем открыть дверь, Мэйкрофт сказал:

– Большинство теперешних жителей острова должны быть уже здесь, кроме мисс Холкум и мистера Тремлетта. По очевидным причинам я не хотел их беспокоить. Мисс Холкум и Рафтвуд – у себя дома, в коттедже «Атлантик», с ними можно будет переговорить позднее. Когда вы здесь закончите, я еще раз попытаюсь связаться с доктором Шпайделем и Марком Йелландом.

Они вошли в комнату, по форме и размеру совершенно такую же, как кабинет Мэйкрофта. Здесь тоже было огромное, закругленное сверху окно и беспредельный вид на небо и море. Однако эта комната, вне всяких сомнений, была библиотекой: каждая стена в ней, от пола и почти до потолка, была занята застекленными книжными шкафами красного дерева. Справа от двери книжный шкаф был переделан так, чтобы на полках помещались не книги, а целая коллекция компактных дисков. Перед камином стояли два кожаных кресла с высокими спинками, другие, более легкие, располагались вокруг овального стола в центре комнаты. Здесь и сидели собравшиеся, кроме двух женщин в креслах перед камином, и еще одной, более молодой, крепкого сложения блондинки, смотревшей в окно. Рядом с ней стоял Гай Стейвли. Когда Дэлглиш и его спутники входили в комнату, она повернулась и устремила на Адама откровенно оценивающий взгляд замечательных глаз – ярких, с карими радужками, темными, словно патока.

Не ожидая, пока их познакомят, она сказала:

– Я – Джоанна Стейвли. Гай занимается болезнями, а я наклеиваю пластыри и выдаю слабительные и плацебо. Медпункт – на третьем этаже башни, если мы вдруг вам понадобимся.

Никто не произнес ни слова. Слышалось только негромкое шарканье: это четверо сидящих за столом задвигали стульями, собравшись было встать, но передумали. Массивная дверь красного дерева была слишком толстой, чтобы, когда Дэлглиш со спутниками остановились за ней в холле, пропустить хоть какой-то звук голосов, но теперь тишина была абсолютной, и трудно было представить себе, чтобы она когда-либо нарушалась. Все оконные рамы, кроме одной, были закрыты, и Дэлглиш специально прислушался, чтобы снова уловить биение моря.

Мэйкрофт, очевидно, успел мысленно отрепетировать то, что ему придется говорить и, хотя явно чувствовал себя немного смущенным, представил присутствующих друг другу со спокойной уверенностью и более авторитетным тоном, чем можно было ожидать.

– Это коммандер Дэлглиш из Скотланд-Ярда и его коллеги, детектив-инспектор Мискин и сержант Бентон-Смит. Они прибыли к нам, чтобы расследовать обстоятельства трагической смерти мистера Оливера, и я заверил коммандера Дэлглиша, что все мы готовы всячески содействовать ему в том, чтобы установить истину. – Он повернулся к Дэлглишу: – А теперь я хотел бы представить вам моих коллег. – Мэйкрофт повернул голову в сторону двух женщин, сидевших в креслах перед камином. – Миссис Бербридж, наша экономка. Она отвечает за все, что делается в доме. И миссис Планкетт, наша кухарка.

Миссис Планкетт была крепкая женщина с пухлыми щеками, с простым, но приятным лицом. На ней был белый халат, застегнутый по самую шею и туго облегающий ее плотную фигуру. Халат был так жестко накрахмален, что Дэлглишу подумалось, уж не надела ли она его, чтобы недвусмысленно и жестко указать свое место в островной иерархии? Ее темные волосы с первыми блестками седины лежали упругими волнами, которые придерживал обруч: такой стиль прически Дэлглиш видел на фотографиях 1930-х годов. Она сидела в полном спокойствии, происходящее ее явно не волновало; ее сильные руки с чуть красноватой кожей и полными, округлыми, как сосиски, пальцами покоились на обширных коленях. Взгляд ее глаз, небольших и очень блестящих – но вовсе не враждебных, как подумалось Дэлглишу, – был устремлен на него с испытующим вниманием кухарки, оценивающей потенциальные достоинства и недостатки судомойки, которая желает поступить к ней на работу.

Миссис Бербридж выглядела настоящей домоправительницей, так сказать, дуайеном островного персонала. Небольшого роста, складная, с полной, высокой грудью, с изящными щиколотками и кистями рук, она сидела в кресле совершенно прямо, будто позируя для портрета. Ее руки, бледные, с коротко подстриженными и ненакрашенными ногтями, лежали спокойно, без малейшего признака напряженности. Голубовато-седые волосы, аккуратно заплетенные в косу, были уложены пучком высоко на затылке, острый взгляд, устремленный на Дэлглиша сквозь очки в серебряной оправе казался не столько оценивающим, сколько вопрошающим. Твердая складка полных губ позволяла понять, что миссис Бербридж легко справляется со своей авторитетной должностью: она из тех женщин, которые всегда добиваются желаемого результата не потому, что настаивают на своем, а потому, что просто не представляют себе, что это вообще может быть подвергнуто сомнению.

Обе женщины не двинулись с места, но их лица на миг сморщила заученно вежливая улыбка.

Теперь Мэйкрофт обратил свое внимание на группу, сидевшую за столом.

– Вы уже познакомились с Джаго Тэмлином. Он работает не только как лодочник, ответственный за катер, он еще и квалифицированный электрик, обслуживает и ремонтирует наш генератор, без которого мы были бы совершенно отрезаны от побережья, не имея ни света, ни электроэнергии вообще. Рядом с Джаго – Адриан Бойд, мой личный помощник, за ним – Дэн Пэджетт, садовник; кроме того, он выполняет всякие необходимые на острове работы; а в конце стола – Милли Трантер. Милли помогает с бельем, а также на кухне.

У Дэлглиша не было намерения делать вид, что ситуация предвещает дурное, но он не питал никаких иллюзий. Он понимал, что не сможет сделать ничего, чтобы эти люди чувствовали себя легко и свободно, что любые его попытки окажутся просто смехотворными. Он приехал сюда не с дружеским визитом, и никакие формальные соболезнования по поводу смерти Оливера, никакие банальные сожаления о причиняемом неудобстве не скроют этой неприятной истины. Гораздо больше он надеялся узнать позже, во время индивидуального опроса, но если кто-нибудь видел Оливера сегодня утром, особенно когда тот шел к маяку, то чем скорее он услышит об этом, тем лучше. Однако не только это: в таком групповом опросе было еще одно преимущество. Открыто сделанные заявления могут сразу же вызвать вопросы или сомнения, пусть даже выраженные не столько словами, сколько взглядами. Подозреваемые скорее всего будут разговаривать более доверительно позднее, оставшись с ним наедине, однако именно здесь их взаимоотношения должны проявиться яснее. Кроме того, Дэлглишу было необходимо возможно точнее определить время смерти. Он не сомневался, что аутопсия подтвердит точность заключения доктора Гленистер: Оливер умер сегодня, в восемь часов утра или около того. Но разница в десять минут поможет провести различие между твердым алиби и таким, что вызывает сомнения, между сомнением и определенностью, между невиновностью и виной.

– Я и кто-нибудь из моих коллег поговорим с каждым из вас лично сегодня, несколько позже, или же завтра. Может быть, вы сообщите мистеру Мэйкрофту, если собираетесь на какое-то время уйти из Кум-Хауса или из дома. Но сейчас, раз мы здесь все вместе, я хочу спросить, видел ли кто-нибудь из вас мистера Оливера после того, как он ушел из столовой около четверти десятого вчера вечером или в какое-то время сегодня утром?

Все молчали. Переводили взгляд с одного лица на другое, но не произносили ни слова. Затем тишину нарушила миссис Планкетт.

– Я видела его за обедом. Он ушел, когда я вошла в столовую, чтобы убрать тарелки после главного блюда. Подала кофе здесь, в библиотеке, в девять тридцать, как обычно это делаю, но он не вернулся. За обедом – вот когда я его видела в последний раз. Сегодня утром я была занята на кухне – готовила завтрак для мистера Мэйкрофта и все для ленча. – Она помолчала. Потом добавила: – Никто его даже не попробовал, а жаль: к ленчу я готовила осетрину в кляре. И нет никакого толку потом ее разогревать. Так что, считай, пропало. Жаль, ничем не могу помочь.

Она взглянула на миссис Бербридж, как бы подавая ей знак. Миссис Бербридж приняла эстафету.

– Я обедала у себя дома, потом читала до четверти одиннадцатого, а потом вышла подышать свежим воздухом перед сном. Я никого не видела. За некоторое время до этого поднялся ветер, и его порывы оказались сильнее, чем я ожидала, так что я пробыла вне дома не долее пятнадцати минут. Сегодня утром я оставалась у себя в квартире, главным образом в комнате для шитья, до тех пор, пока мистер Мэйкрофт не позвонил мне, чтобы сообщить, что мистера Оливера нашли повешенным.

– В каком направлении вы пошли вчера вечером? – спросила Кейт.

– К маяку и обратно, вдоль гребня верхней скалы. Я часто там прогуливаюсь перед сном. Как я уже сказала, я никого не видела.

Адриан Бойд сидел, заставляя себя казаться спокойным, слегка ссутулив плечи и держа руки под крышкой стола. Из четверых сидевших за столом он – единственный, кому не пришлось увидеть висящий труп Оливера, – выглядел более всего расстроенным. Его лишенное красок лицо блестело от пота, повлажневшая прядь очень темных волос прилипла ко лбу и казалась такой театрально черной, словно ее покрасили. До сих пор он все время смотрел на свои руки, но теперь поднял глаза и устремил пристальный взгляд на Дэлглиша.

– Я ужинал один у себя в коттедже и после этого никуда не выходил. Сегодня утром рано ушел на работу, незадолго до восьми, и прошел почти весь остров, но никого не видел, пока в кабинет не пришел мистер Мэйкрофт – примерно в восемь двадцать.

Теперь все взгляды обратились к Дэну Пэджетту. Его бесцветные, полные страха глаза обегали лица сидящих, как бы прося подтверждения, что настало его время говорить. Он закусил губу. Остальные ждали. Когда он наконец заговорил, его речь была краткой и слова он произносил с показной бравадой, отчего они звучали неожиданно враждебно. Дэлглиш был слишком опытен, чтобы считать такую враждебность доказательством вины: очень часто люди, совершенно ни в чем не виновные, оказывались более всех напуганы расследованием убийства. Однако его интересовала причина, вызвавшая этот страх. Он уже понимал, что всеобщая неприязнь к Оливеру имела более глубокие корни, чем его тяжелый характер или споры о предоставлении того или иного коттеджа. Мисс Эмили Холкум, опираясь на престиж своего имени, несомненно, могла противостоять Оливеру. Дэлглиш с нетерпением ждал беседы с мисс Холкум. Может быть, Пэджетт был более ранимой жертвой Оливера?

А Пэджетт говорил:

– Я выходил на прогулку перед ужином, но в восемь часов уже вернулся к себе в коттедж и больше никуда не ходил. Я не видел мистера Оливера ни вчера вечером, ни сегодня утром.

– И я не видела, – сказала Милли и бросила взгляд на Кейт, словно предлагая опровергнуть свои слова.

Дэлглиш подумал о том, как удивительно, что девушка, выглядевшая едва ли не ребенком, выбрала себе работу на Куме – или была выбрана для такой работы. Наверняка этот небольшой, изолированный от всего мира и строго контролируемый остров большинству подростков должен казаться истинным проклятием. На ней была очень короткая хлопчатобумажная куртка линялого голубого цвета, украшенная множеством значков, и оттого, что Милли все время ерзала на стуле, Дэлглишу порой становилась видна полоска нежного девичьего тела между краем куртки и поясом ее джинсов. Светлые волосы девочки были затянуты в конский хвост, а пряди непослушной челки наполовину скрывали не только беспокойные небольшие глаза, но и лицо с мелкими, довольно острыми чертами. От ее недавнего горя не осталось и следа, а маленький сердитый рот был воинственно сжат. Дэлглиш рассудил, что сейчас не самое подходящее время дальше расспрашивать Милли, но, если тактично поговорить с ней наедине, она может сообщить гораздо больше полезной информации, чем те, кто значительно старше ее.

Настала очередь Джаго – все смотрели на него. Он сказал:

– Учитывая, как мистер Оливер был жив и здоров во время обеда, вас не будет интересовать день пятницы. А поужинал я дома, у себя в коттедже. Сосиски с пюре, если вам интересно знать. Сегодня утром вывел катер в море минут на сорок или вроде того – проверить двигатель. Он меня беспокоил – чуть-чуть барахлил в последнее время. Проверка заняла от семи сорока пяти до двадцати минут девятого, это довольно точно.

– А куда вы направлялись? – спросила Кейт. – Я имею в виду, в каком направлении вы шли?

Джаго взглянул на нее так, будто она задала совершенно невразумительный вопрос.

– Прямо в море и прямо обратно, мисс, – ответил он. – Это ж было не чтобы ради удовольствия прокатиться.

Кейт ничем не выдала раздражения.

– Вы прошли мимо маяка?

– С чего бы я там прошел, как вы думаете? Никак, если прямо в море и прямо обратно.

– Но вы ведь могли видеть маяк?

– Мог бы, если бы в ту сторону смотрел, да только я не смотрел.

– Вряд ли он так уж незаметен, не правда ли?

– Я катером был занят. Ничего не видел и никого. Вернулся к себе в коттедж и был там один, пока Милли не явилась, примерно в полдесятого. А тут новое беспокойство – мистер Бойд позвонил и сказал, что мистер Оливер пропал и чтоб я к поискам подключился. А остальное я вам уже рассказал.

Тут вмешалась Милли:

– А ты говорил, что не выйдешь катер проверять до полдесятого. Ты обещал меня с собой взять.

– Ну так я передумал. И это не было обещание, Милли.

– И ты даже не хотел, чтоб я с тобой на поиски пошла. Сказал, чтоб я в коттедже оставалась. Не понимаю, чего ты так обозлился. – Казалось, она вот-вот расплачется.

Ни Стейвли, ни его жена так и не сели. Глядя на них, все еще стоявших вместе у окна, Дэлглиш поражался, насколько они не соответствуют друг другу. Гай Стейвли производил впечатление человека, испытывающего постоянное внутреннее напряжение, сдерживаемое сознательно культивируемой ординарностью, что лишь подчеркивало энергичность и бросающееся в глаза жизнелюбие его жены. Джоанна была всего на пару сантиметров ниже его ростом. Свои светлые волосы, более темные у корней, настолько же густые, насколько редкими они были у ее мужа, она заколола двумя красными гребнями. Рыжеватые пряди завитками спускались ей на лоб и обрамляли лицо, на котором первые следы неумолимого хода времени еще более усиливали, а вовсе не ослабляли ее уверенную в себе женственность. Легко было бы представить ее как стереотип красивой, сексуально требовательной женщины, держащей под каблуком более слабого и неудачливого мужа. Однако Дэлглиш, всегда опасавшийся стереотипных суждений, подумал, что действительное положение вещей в этом случае скорее всего гораздо сложнее и интереснее. А может быть, и гораздо опаснее. Среди всех, присутствовавших в библиотеке, она единственная вела себя вполне непринужденно. Ради этой встречи она переоделась, надев что-то более строгое, чем то, что, по-видимому, обычно носила по рабочим дням. Кремовый стеганый жакет поверх узких черных брюк отсвечивал шелком. Он был расстегнут, открывая черную блузку с таким низким вырезом, что видна была ложбинка меж грудей.

– Вы, конечно, уже познакомились с моим мужем, – сказала она, – когда ходили на место преступления. Или теперь самоубийство больше не считается преступлением? Впрочем, способствование самоубийству считается, правда ведь? По правде говоря, я не думаю, что Оливер нуждался в чьей-то помощи. Это – единственное, что он должен был сам для себя сделать.

– Не могли бы вы ответить на заданный вопрос, миссис Стейвли? – спросила Кейт.

– Вчера вечером я была здесь на обеде вместе с мужем. Мы оба остались выпить кофе в библиотеке. Потом вернулись в коттедж «Дельфин» и были там вдвоем, пока не пришло время ложиться спать – около одиннадцати часов. Ни мой муж, ни я из коттеджа не выходили. Я не разделяю страстного желания подышать свежим воздухом перед сном. Мы позавтракали вдвоем, дома: грейпфрут, кофе и подсушенные хлебцы, а после я пошла в медпункт – ждать Оливера. Он должен был сдать кровь на анализ в девять часов. Когда в двадцать минут десятого он так и не появился, я начала всех обзванивать, чтобы выяснить, что его задержало. Он был человек одержимый, и, хотя он иглу терпеть не мог, я ожидала, что он либо позвонит, чтобы отказаться, либо будет пунктуален. В поисках я не участвовала, но мой муж участвовал. Я впервые услышала о том, что случилось, когда Гай вернулся и сказал мне об этом. Но вы и так все знаете.

– Нам полезно услышать это от вас, – сказал Дэлглиш. Она улыбнулась:

– Мой рассказ вряд ли будет отличаться от того, что рассказал мой муж. Если бы нам понадобилось сфабриковать себе алиби, у нас до вашего приезда вполне хватало для этого времени.

Ее откровенность явно привела всю компанию в замешательство. В наступившей за ее словами тишине можно было прямо-таки расслышать прошедший по комнате ошеломленный трепет. Все усердно избегали встречаться друг с другом глазами. Потом миссис Бербридж сказала:

– Но мы, разумеется, собрались здесь не для того, чтобы обеспечить друг другу алиби? В случае самоубийства никакие алиби не нужны.

Тут заговорил Джаго:

– В случае самоубийства к вам не прилетает вертолетом высокое начальство из столпола. Что не так с корнуоллской полицией? Как на мой взгляд, так они вполне могут справиться с расследованием самоубийства. – Он помолчал. – Да и с расследованием убийства тоже, между прочим.

Все взгляды устремились на Дэлглиша. Он ответил:

– Никто не подвергает сомнению компетентность местной полиции. Я здесь с согласия полицейского управления Корнуолла. У них очень много работы, как почти у всех полицейских органов в наше время. А еще дело в том, что все случившееся необходимо прояснить как можно скорее и с минимумом огласки. В данный момент то, что я здесь расследую, определяется как смерть при подозрительных обстоятельствах.

– Но мистер Оливер был значительной фигурой, знаменитым писателем, – мягко возразила миссис Бербридж. – Говорили, что он вот-вот получит Нобелевскую премию. Скрыть смерть невозможно, тем более – его смерть.

– Мы не пытаемся ее скрыть, мы стараемся ее объяснить, – ответил Дэлглиш. – Сообщение о его смерти уже было передано издателям мистера Оливера и, вероятно, появится сегодня вечером в новостных программах радио и телевидения, а также, возможно, и в завтрашних газетах. Но на остров не будет допущен ни один журналист, и ходом расследования будет заниматься отдел столичной полиции по связям с общественностью.

Мэйкрофт взглянул на Дэлглиша и, словно по подсказке, произнес:

– Нет сомнений, что могут возникнуть всяческие домыслы, однако я надеюсь, что никто из вас не станет подливать масла в огонь, общаясь с внешним миром. К нам сюда приезжают люди, обремененные колоссальной ответственностью, чтобы обрести здесь уединение и покой. Члены фонда хотят иметь возможность заверить их, что они по-прежнему смогут обрести здесь то же уединение и тот же покой. Наш остров выполнял и выполняет то, для чего прежний владелец его предназначил, но исключительно потому, что все работающие здесь – а именно вы – люди лояльные, преданные, благоразумные и весьма сдержанные. Я прошу вас сохранять эту лояльность, преданность и сдержанность и помочь коммандеру Дэлглишу выяснить истинную причину смерти мистера Оливера как можно быстрее.

Как раз в этот момент открылась тяжелая дверь библиотеки. Все глаза обратились к новопришедшему. Он со спокойной уверенностью прошел к столу и сел на один из свободных стульев.

Дэлглиша удивило – а это часто бывало с ним при встречах с выдающимися учеными, – как молодо выглядит доктор Йелланд. Он был высок, пожалуй, выше метра восьмидесяти, светлые вьющиеся волосы, довольно длинные и непослушные, подчеркивали его моложавость. Выступающий подбородок и твердая складка тонкогубого рта уберегли его красивое лицо от банальной, невыразительной миловидности. Дэлглишу редко приходилось видеть лицо, столь изможденное усталостью, на котором столь явно виделись следы длительного испытания ответственностью и слишком напряженной работой. Однако при взгляде на лицо Марка Йелланда нельзя было усомниться в его авторитетности.

– Я – Марк Йелланд, – сказал он. Я услышал сообщение о смерти Оливера на автоответчике, только когда вернулся в Маррелет-коттедж к ленчу. Я так понимаю, что цель нашего собрания – попытаться установить время смерти.

– Мой вопрос, – ответил Дэлглиш, – видели ли вы мистера Оливера после обеда вчера вечером или в какое-либо время сегодня утром?

Голос у Йелланда был тоже удивительный: резковатый, с призвуком легкого восточнолондонского акцента.

– Вам должны были сказать о нашей небольшой размолвке за обедом. Сегодня утром я не видел ни одного человека – ни живого, ни мертвого, пока не вошел в эту комнату. Не могу ничем помочь в определении времени, кроме как этим сообщением.

Воцарилось молчание. Мэйкрофт взглянул на Дэлглиша.

– Это пока все, коммандер? Тогда спасибо всем, что пришли. Пожалуйста, сделайте так, чтобы я или кто-нибудь из группы мистера Дэлглиша знал, где найти каждого из вас, когда это понадобится.

Все, кроме миссис Бербридж, стали подниматься со своих мест и гуськом потянулись к двери с понурым видом взрослых студентов после особенно неудачного семинара. Миссис Бербридж, энергично встав с кресла, взглянула на свои часики и, проходя к двери мимо Руперта Мэйкрофта, сделала в его сторону прощальный выпад:

– На мой взгляд, вы весьма умело провели все это, Руперт, но ваш призыв к лояльности и сдержанности был вряд ли необходим. Разве кто-нибудь на нашем острове за время нашего пребывания здесь был хоть когда-то нелоялен и несдержан?

Дэлглиш тихо сказал Йелланду, когда тот подходил к двери:

– Доктор Йелланд, будьте добры, задержитесь, пожалуйста.

После того как Бентон-Смит закрыл дверь за последним из уходивших, Дэлглиш объяснил:

– Я попросил вас остаться, потому что вы не ответили, когда я спросил, говорили ли вы с мистером Оливером вчера после девяти тридцати. Мне все же хотелось бы услышать ваш ответ на этот вопрос.

Йелланд посмотрел на него твердо и прямо. Дэлглиш снова поразился силе воли этого человека.

– Я не очень люблю, когда меня допрашивают, особенно в присутствии других людей, – сказал Йелланд. – Поэтому я не торопился явиться. Я не видел Оливера и не разговаривал с ним сегодня утром, а именно утро можно считать временем, относящимся к расследованию, если только он не предпочел позднюю ночь для того, чтобы броситься в последнюю, конечную тьму. Но я виделся с ним после обеда. Когда он ушел, я вышел вслед за ним.

А вот об этом ни Мэйкрофт, ни Стейвли не сочли нужным упомянуть, – подумал Дэлглиш.

– Я пошел за ним, потому что наш спор был более саркастическим, чем проливающим свет на сам предмет спора. Я заказал обед в Кум-Хаусе только потому, что проверил и убедился, что Оливер там будет. Мне хотелось вызвать его на разговор о его новой книге, хотелось, чтобы он нашел оправдание тому, что он написал. Но я вдруг понял, что гнев, направленный мной против него, имел совершенно иной источник. Я обнаружил, что есть еще немало такого, что мне нужно ему сказать. Будь на его месте кто-то другой, я не стал бы утруждаться. Я приучился не реагировать на невежество и злобу… ну, может быть, и не приучился, но в большинстве случаев психологически могу с ними справиться. Однако Оливер – совсем другое дело. Он единственный из современных романистов, чьи книги я читаю, отчасти потому, что у меня не хватает времени для развлекательного чтения, но главным образом потому, что время, потраченное на чтение его книг, не бывает потрачено зря. Он не занимается тривиальными вещами. Мне представляется, он осуществляет как раз то, о чем говорил Генри Джеймс: цель романа – помочь душе человека познать себя. Пожалуй, немного претенциозно, но, если человек нуждается в софистике художественного вымысла, в этой фразе есть доля правды. Я пошел за ним не для того, чтобы оправдать в его глазах то, что я делаю: в конце концов, единственный человек, которого мне необходимо убеждать, что я прав, – это я сам. Но я и правда хотел, чтобы он понял, или, во всяком случае, какая-то часть меня этого хотела. Я очень устал и выпил слишком много вина за обедом. Пьян я не был, но мыслил не очень четко. Кажется, у меня возникли два противоположных мотива – помириться с человеком, чью беспредельную преданность профессии я не только понимал, но и восхищался ею, и предостеречь его о том, что, если он снова станет мешать работе кого-либо из моих сотрудников или моей лаборатории в целом, я привлеку его к ответственности по суду и потребую наложить запрет на его книги. Разумеется, я не стал бы этого делать. Это вызвало бы ту самую огласку, которой мы всегда стремились избежать. Но я был все еще сердит. Он остановился, когда я поравнялся с ним, и даже повернулся ко мне в темноте – выслушать, что я скажу.

Он замолчал. Дэлглиш ждал. Йелланд заговорил снова.

– Я объяснил, что могу использовать – и это слово вполне здесь уместно – пять приматов в ходе определенного эксперимента. За ними будут должным образом ухаживать, хорошо их кормить, выводить гулять, с ними будут играть, их даже будут любить. Смерть их окажется гораздо более легкой, чем любая смерть в природных условиях. И эта их смерть может со временем помочь облегчить боль, а возможно, и окончательно от нее вылечить сотни тысяч людей, может помочь покончить с некоторыми из самых страшных и трудноизлечимых болезней, известных человечеству. Неужели не должно существовать арифметики страданий? Мне хотелось задать ему один вопрос: если бы использование пяти моих животных могло спасти от пожизненных страданий, а может быть, даже от смерти пятьдесят тысяч других животных – не людей, а животных, – разве он не счел бы потерю этих пятерых особей оправданной с точки зрения разума и человечности? Тогда почему же не людей? А он ответил: «Меня не интересуют страдания других, будь они люди или животные. Я был просто увлечен спором». А я сказал: «Но вы же большой, гуманный писатель. Вы понимаете страдание». Я очень ясно помню, что он мне ответил: «Я пишу о нем; я его не понимаю. Я не могу вчуже испытывать страдание. Если бы я мог его испытывать, я не смог бы о нем писать. Вы зря тратите время, доктор Йелланд. Мы оба делаем то дело, которые должны делать. Ни для вас, ни для меня нет выбора. Но есть конец. Что касается меня, то конец очень близок». Он говорил с такой невероятной усталостью, будто ему это было уже безразлично.