Текст книги "Ухищрения и вожделения"
Автор книги: Филлис Дороти Джеймс
Жанр:
Классические детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]
Небольшой темно-синий прямоугольник неба в единственном окне под потолком был залит светом яркой, тоже единственной звезды. Дэлглишу подумалось, что с того момента, как он проснулся нынешним утром и встретил напоенную запахами моря холодную осеннюю зарю, он столько пережил и перечувствовал, что хватило бы на полжизни. Этот день вместил в себя раздумчивую, медлительную прогулку под высокими сводами церкви Святого Петра Манкрофтского; ностальгическую боль, в которую он не без удовольствия позволил себе погрузиться, рассматривая выцветшие фотографии давно умерших; плеск наступающих и снова откатывающихся волн вокруг его босых ступней; смешанное чувство потрясения и узнавания, когда его фонарь осветил труп Хилари Робартс. Этот растянувшийся до бесконечности день вместил, казалось, все времена года. Видно, таков один из способов растянуть время, время, которое для Свистуна остановилось в тот момент, как хлынула из раны кровь. И вот теперь, когда сегодняшний день подошел к концу, Дэлглиш стоит в этой опрятной каморке, в этой камере, где свершилась казнь, и не может не думать, не представлять себе так, словно эта картина запечатлелась в его памяти с давних времен, худенького мальчишку, лежащего навзничь на этой самой кровати и глядящего в окно на эту самую одинокую звезду. А на комоде – аккуратно разложенные трофеи, добытые за день: чаевые – пенсы и шестипенсовые монетки, раковины и разноцветные камушки с пляжа, сухие пряди пятнистых водорослей.
А сам он стоит здесь потому, что так пожелал Рикардс; это Рикардсу понадобилось, чтобы он оказался в этой комнате именно в это время. Он вполне мог осмотреть труп Свистуна завтра, в морге, или, поскольку он вряд ли мог заявить, что у него не хватит для этого выдержки, – на секционном столе во время вскрытия. И все лишь для того, чтобы подтвердить то, что вовсе не нуждалось в подтверждении: этот тощий и малорослый убийца – вовсе не двухметровый верзила – Душитель из Баттерси, которого кому-то удалось один раз мельком увидеть. Но Рикардсу нужна была аудитория, нужен был он, Дэлглиш, с его опытом в криминалистике, с его неколебимым спокойствием и сдержанностью, в лицо которому он, Рикардс, мог швырнуть всю горечь, отчаяние и боль своей неудачи. Пять погибших женщин, а их убийца – тот самый подозреваемый, которого опросили и отпустили с миром в самом начале расследования. Запах провала долго еще будет щекотать ноздри если не у других, то у него самого, очень долго после того, как угаснет газетная шумиха и закончится официальное расследование. И вот теперь – эта шестая смерть, смерть Хилари Робартс, которая могла и не погибнуть, а если и погибла бы, то уж наверняка не так, успей они остановить Свистуна раньше. Но Дэлглиш ясно чувствовал: есть что-то гораздо более личное, чем профессиональная неудача, и это что-то добавляло масла в огонь, разжигая злость и вызывая столь нехарактерную для Рикардса жестокую грубость выражений. Дэлглиш подумал: может, это как-то связано с его женой, с ребенком, который вот-вот родится?
– А что будет с собакой? – спросил он.
Рикардс вроде бы и не заметил нелепости вопроса.
– А вы как думаете? Кто захочет взять пса, который был там, где был его хозяин, и видел то, что видел он? – Рикардс опустил глаза на застывающее тело, потом, взглянув на Дэлглиша, резко сказал: – Вам-то его небось жалко.
Дэлглиш не ответил. Он мог бы сказать: «Да, мне его жаль. И его жертв тоже. И вас. А впрочем, и себя – иногда». Еще он подумал: «Только вчера я читал «Анатомию меланхолии». Странно. Роберт Бертон, священник из Лестершира, семнадцатый век. Сказал все, что можно было бы сказать в этот момент». Слова прозвучали в памяти так ясно, будто он произнес их вслух:
«Их добром и их телом мы можем распорядиться сами, но только Господь знает, что станет с их душами; Его милосердие может свершиться inter pontem et fontem, inter gladium et jugulum – в промежутке между мостом и потоком, между ножом и горлом».
Рикардс вдруг странно и резко встряхнулся, словно вздрогнул от сильного холода. Потом сказал:
– Ну что ж. Во всяком случае, он сэкономил государству стоимость его содержания в течение двадцати лет. Один из аргументов в пользу сохранения жизни таким, как он, то, что мы можем что-то выяснить, чему-то научиться, добиться, чтобы такое не повторялось. Но можем ли? Мы посадили под замок Страффена, Брэйди, Нильсона. Многому мы от них научились?
– Ну, я думаю, вы бы не повесили сумасшедшего? – сказал Дэлглиш.
– Я бы никого не повесил. Я отыскал бы менее варварский способ. Но они ведь не сумасшедшие, вот в чем дело. Во всяком случае, пока не пойманы. До тех пор они справляются с жизнью так же, как большинство других людей. Потом мы вдруг обнаруживаем, что они чудовища, и решаем – вот так сюрприз! – классифицировать их как сумасшедших. От этого делается все гораздо понятнее. Нам больше не надо думать о них как о существах, принадлежащих роду человеческому. Нам больше не надо употреблять слово «зло». Все сразу чувствуют себя намного лучше. Хотите повидаться с его матерью, а, мистер Дэлглиш?
– Не вижу смысла. Он явно не тот, кем занимается наш отдел. Да я ни одной минуты и не сомневался в этом.
– Вам надо бы повидать его мамочку. Настоящая стерва, скажу я вам. А как ее зовут знаете? Лилиан. «L» – первая буква. Психиатру будет над чем голову поломать. Это она сделала его таким. Но мы же не можем проверять всех, чтобы сказать: этот может иметь детей, а этому нельзя такое дело доверить. Тем более – доверить их воспитание. Я-то думаю, когда она его родила, она ведь что-то к нему все-таки чувствовала? Надеялась, какие-то планы строила. Вряд ли она понимала, кого родила на свет, верно? У вас никогда не было детей, мистер Дэлглиш?
– Был сын. Очень недолго.
Рикардс пнул каблуком дверь, не очень сильно. На Дэлглиша он не смотрел.
– Черт бы меня побрал. Совсем из головы вон. Простите. Выбрал время спрашивать – что для вас, что для меня.
На лестнице послышались чьи-то уверенные шаги. Вскоре они раздались в коридоре. Дэлглиш заметил:
– Судя по шагам, патологоанатом прибыл.
Рикардс не отреагировал. Он прошел к комоду и указательным пальцем тихонько подтолкнул пирамидку спутанных волос, двинув ее по полированной крышке.
– Одного образца тут нам не найти, – произнес он. – Волос Хилари Робартс. Судебный медик будет проверять и перепроверять, только все равно не найдет. А мне теперь придется искать совсем другого убийцу. И Богом клянусь, мистер Дэлглиш, теперь уж я его поймаю как пить дать.
Глава 6
Через сорок пять минут Рикардс снова был на месте преступления. Казалось, он уже перешел ту грань, когда человек сознает, что устал. Теперь он действовал в совершенно ином измерении времени и пространства, в котором его мозг работал с необычайной ясностью, а тело словно утратило вес, и он превратился в существо из света и воздуха, столь же нереальное, как и та странная обстановка, в которой он двигался, разговаривал и отдавал распоряжения. Лик луны поблек и казался прозрачным от яростного сияния передвижных прожекторов, высветившего и уплотнившего очертания древесных стволов, людей, оборудования, но странным образом лишившего их свойственной им формы и сути, так что они стали более четко видны, но в то же время трансформировались в нечто незнакомое и враждебное. И непрестанно за голосами мужчин, за хрустом шагов по гальке, за хлопаньем брезента под несильным ветром слышалось немолчное дыхание моря.
На своем «мерседесе» доктор Энтони Мэйтланд-Браун приехал из Истхейвена на место убийства раньше других. В халате и резиновых перчатках он уже склонился над трупом, когда к нему присоединился Рикардс. У Рикардса хватило ума оставить врача одного. М.Б. терпеть не мог, чтобы за ним наблюдали, когда он проводил предварительный осмотр на месте преступления и ничтоже сумняшеся выражал свое возмущение, вопрошая капризным тоном: «Что, разве нам так уж необходимо, чтобы столько народу толпилось вокруг?» – если кто-нибудь подходил к нему ближе, чем на три метра. Можно было подумать, что полицейский фотограф, полицейский, охраняющий место преступления, и судебный биолог – это просто толпа любопытствующих любителей сенсаций.
М.Б. был элегантен и необычайно красив: стройный и высокий – под два метра, он в юности услышал – ходили такие слухи, – как кто-то сказал, что он похож на Лесли Хоуарда. Он потратил годы на то, чтобы не только сохранить, но и усилить это сходство. Он удачно развелся, сохранив дружеские отношения с женой; у него было вполне достаточно средств: его мать завещала ему значительный доход с капитала; и два увлечения, которым он вполне свободно мог предаваться, – дорогие костюмы и опера. В свободное время он сопровождал в Ковент-Гарден или Глайндборн[42]42
Ковент-Гарден – район в центре Лондона, где находится крупнейший в Англии театр оперы и балета, носящий то же название; Глайндборн – имение известного мецената Дж. Кристи (близ города Луис, в графстве Суссекс), где ежегодно проводятся оперные фестивали.
[Закрыть] прехорошеньких актрис, сериями следовавших одна за другой. Они были, по-видимому, готовы вытерпеть три смертельно скучных часа, чтобы показаться в его обществе ради престижа, а может быть, потому, что их бросало в сладкую дрожь сознание, что те же элегантные руки, что наливают им вино или помогают выйти из «мерседеса», в другое время делают нечто гораздо более необычное.
Рикардс никогда не считал сотрудничество с ним особенно приятным, но не мог не признать, что М.Б. – судебный патологоанатом высшего класса, а лишь одному Богу известно, насколько это редкое явление в наши дни. Читая его ясные и подробные отчеты о вскрытии, Рикардс способен был простить ему даже запах лосьона.
Сейчас, отойдя от трупа, Рикардс заставил себя пойти поздороваться с новоприбывшими: фотографом, кинооператором, судебным биологом. Кусок берега вокруг места убийства – пятьдесят метров в одну и пятьдесят метров в другую сторону – был тщательно огорожен канатами. Тропа укрыта полосами пластика и освещена цепочкой подвешенных над ней фонарей. Рядом с Рикардсом Стюарт Олифант едва сдерживал возбуждение. Наконец сержант произнес:
– Мы обнаружили след, сэр. Метрах в сорока отсюда, где подлесок.
– На траве и хвое?
– Нет, сэр, на песке. Кто-то, может, ребенок какой, должно быть, просыпал из ведерка. Отпечаток очень хороший, сэр.
Рикардс пошел за ним в глубину леса. Вся тропа была укрыта, но в одном месте, с правой стороны, в мягкую землю сбоку была воткнута вешка. Сержант Олифант откинул пластик, потом приподнял коробку, прикрывавшую след. В свете фонарей, повешенных над тропой, все было видно очень четко: сырой песок, присыпавший сосновые иглы и примятую траву всего-то сантиметров на пятнадцать в длину и десять в ширину, а на нем – отпечаток замысловатого узора подошвы. Правого ботинка.
– Мы его обнаружили вскоре после того, как вы уехали, сэр, – сказал Олифант. – Один-единственный. Но он очень четкий. Снимки уже сделали, а результаты обмера будут в лаборатории завтра утром. Сорок третий размер, на мой взгляд. Они смогут дать нам результаты довольно быстро, сэр, но это вряд ли необходимо. Это кроссовки, сэр. Фирмы «Бамбл».[43]43
Бамбл (сокр. от англ. bumblebee) – шмель.
[Закрыть] Вы знаете, конечно. У них на заднике пчела изображена. И на подошве силуэт пчелы. Вот тут, смотрите, кривая – линия крыла, сэр. Однозначно.
Кроссовка Бамбла. Если нужен след – ничего лучше и не придумаешь. Такой ни с чем не спутаешь. Олифант высказал свои мысли вслух:
– Конечно, эти кроссовки довольно популярны, но не слишком. Из спортивной обуви они самые дорогие. Я бы сказал, они как автомобиль «порше» среди других марок. Ребята с деньгами предпочитают покупать «бамблы». Дурацкое название – «бамбл». Часть фирмы и правда принадлежит человеку по фамилии Бамбл; кроссовки эти были выброшены в продажу всего года два как, но он их очень энергично продвигает. Думаю, он рассчитывает, что название примелькается и покупатели будут брать их нарасхват, как «веллингтоны».[44]44
«Веллингтоны» (по имени герцога Веллингтона, 1769–1852) – высокие охотничьи сапоги выше колена; в тексте имеется в виду название сравнительно недавно выпущенных в продажу резиновых сапожек ниже колена, а также низких кожаных – под брюки.
[Закрыть]
– Он выглядит довольно свежим, – заметил Рикардс. – Когда у нас последний дождь был? Поздно вечером в субботу, верно?
– Около одиннадцати. К полуночи прошел. Но ливень был сильный.
– Эта часть тропы не прикрыта кронами сосен. След совсем гладкий. Если он был оставлен в субботу до полуночи, я думаю, на нем остались бы рябины от дождевых капель. Интересно, что только один и идет прочь от моря. Если кто-нибудь в таких «бамблах» прошел по тропе в воскресенье – в любое время, – предположительно хотя бы один такой же отпечаток нашелся бы на песчаной полосе в верхней части берега.
– Не обязательно, сэр. В некоторых местах галька доходит почти до самой тропы. Мы не найдем никаких отпечатков, если он не сходил с гальки. Но если этот след был оставлен в воскресенье прежде, чем она погибла, вряд ли он сохранился бы. Она-то должна была тоже здесь пройти.
– Совсем не обязательно ей было на него наступать. Он сильно сдвинут вправо. Все-таки странно. Слишком он ясный, слишком четкий и очень своевременный. Можно даже подумать, что он оставлен нарочно, чтоб нас сбить.
– Кроссовки Бамбла продаются в магазине спорттоваров в Блэкни. Я могу кого-нибудь из ребят послать туда и купить пару сорок третьего размера, как только они откроются.
– Смотрите, чтоб он был в штатском и платил наличными, как обыкновенный покупатель. Мне нужно подтверждение, что рельеф на подошве именно такой, прежде чем мы станем просить, чтобы люди порылись в своих обувных запасах. Нам придется иметь дело с достаточно интеллектуальными подозреваемыми. Я не хочу, чтобы мы все к чертям собачьим запутали с самого начала.
– Жалко время тратить, сэр. У моего брата такие же. Рельеф точно такой. Однозначно.
– Мне нужно подтверждение, и как можно скорее, – повторил упрямо Рикардс.
Олифант вернул на место коробку, снова прикрыл эту часть тропы пластиком и пошел вслед за Рикардсом назад, на берег. Рикардс чувствовал себя неуютно, почти физически ощущая недовольство, антагонизм и даже некоторое презрение к себе, которые прямо-таки источал его сержант. Но он не мог избавиться от этого человека. Олифант с самого начала входил в группу, несшую основную тяжесть расследования убийств, совершенных Свистуном. И хотя это скорее всего уже совсем другое дело, заменить Олифанта будет очень трудно, так как это может вызвать массу личных и организационных проблем, чего Рикардс старался всячески избегать. За пятнадцать месяцев охоты на Свистуна его легкая неприязнь к сержанту переросла в антипатию, которая – он прекрасно сознавал это – была не вполне обоснованной. Он старался подавить ее, как в интересах расследования, так и ради собственных. Расследование серийного убийства – и так достаточно сложное дело, чтобы еще больше осложнять его личными неурядицами.
У Рикардса не было реальных доказательств, что Олифант применяет тактику запугивания допрашиваемых, просто он так выглядел. Рост – метр восемьдесят два, тренированное мускулистое тело, темные волосы, довольно хорош собой; черты лица, пожалуй, чуть слишком одутловаты; губы полные, жесткий взгляд, посредине мясистого, круглого, словно пончик, подбородка – глубокая ямка. Рикардс обнаружил, что ему с трудом удается отвести взгляд от этой ямки. Отвращение к этому человеку делало Рикардса необъективным. Олифант слишком много пил, в профессии полицейского это была, так сказать, производственная опасность. Но то, что Рикардс никогда не видел его по-настоящему пьяным на работе, только подливало масла в огонь. Не полагается, чтобы человек, влив в себя такое количество алкоголя, был способен твердо держаться на ногах.
Со старшими по званию Олифант вел себя безупречно, был уважителен без подобострастия, но при этом ухитрился дать Рикардсу понять, что тот не вполне отвечает должным – по личным представлениям сержанта – стандартам. Стажеры – из наименее чутких – смотрели на него с восхищением, остальные предпочитали держаться подальше. Рикардс говорил себе, что, приключись беда с ним самим, меньше всего ему хотелось бы, чтобы за ним пришел такой вот Олифант. Вполне возможно, что Олифант воспринял бы это соображение как комплимент. И никогда ни от кого, с кем Олифанту приходилось иметь дело, не поступало никаких жалоб. Это тоже необъяснимым образом усиливало недоверие Рикардса, заставляя предполагать, что там, где дело касалось личных интересов, Олифант был достаточно хитер, чтобы действовать вопреки собственной натуре. Он не был женат, но, не хвастаясь грубо, в открытую, умел создать у окружающих впечатление, что ни одна женщина не способна перед ним устоять. Может быть, так оно и было, но Олифант, во всяком случае, держался подальше от жен своих сотрудников. Словом, сержант был воплощением всех тех качеств молодого полицейского, которых Рикардс терпеть не мог: агрессивность, сдерживаемая, потому что сдержанности требовало благоразумие; откровенное наслаждение властью; бьющая в глаза уверенность в своих мужских достоинствах и преувеличенно высокое мнение о собственных способностях. А способности его и в самом деле были немалые. Олифант, несомненно, когда-нибудь станет главным инспектором, а то и выше пойдет. Рикардсу так и не удалось заставить себя обращаться к сержанту не по фамилии, пользоваться его прозвищем – Джамбо.[45]45
Джамбо – кличка гиганта слона, проданного в зоопарк в 1882 г. С тех пор вошло в язык для обозначения человека, животного или предмета особо крупных размеров. Здесь может означать «Слонище», поскольку фамилия Олифант созвучна англ. elephant – слон.
[Закрыть] Олифант же странным образом не просто терпимо относился к этой детской и совсем не подходящей ему кличке: казалось, ему даже нравится, чтобы его так называли, во всяком случае, те, кому он это сам позволил. Менее привилегированным смертным удавалось обратиться к нему так только один раз.
Мэйтланд-Браун был уже готов сообщить результаты предварительного осмотра трупа. Встав во весь свой двухметровый рост, он стянул с рук перчатки и швырнул их районному комиссару, словно актер, снимающий с себя часть сценического костюма. Не в его привычках было обсуждать результаты осмотра прямо на месте события. Тем не менее на этот раз он снизошел до того, чтобы о них сообщить:
– Я проведу вскрытие завтра, и вы получите отчет в среду. После предварительного осмотра достаточно ясно, что смерть наступила в результате удушения. Орудие убийства имело гладкую поверхность, его ширина – два сантиметра, возможно, пояс или собачий поводок. Убитая была сильной, мускулистой женщиной. Понадобилась сила, однако не слишком большая, здесь было то преимущество, что ее застали врасплох. Он, вероятно, стоял в тени сосен, затем шагнул вперед и накинул удавку ей через голову, как только она вернулась с купания. Она успела лишь взять полотенце. Одно-два конвульсивных движения ступнями ног: вы можете видеть это по состоянию травы. По имеющимся признакам я заключаю, что она скончалась между половиной девятого и десятью.
Мэйтланд-Браун произнес свое заключение и явно не ожидал вопросов. Да в них и не было необходимости. Он протянул руку за пальто, которое и было услужливо подано ему районным комиссаром, попрощался и уехал. Рикардс был почти уверен, что он вот-вот раскланяется, как на сцене.
Рикардс посмотрел вниз, на то, что недавно было Хилари Робартс. Сейчас, укрытая с головы до ног полиэтиленом, она казалась игрушкой в подарочной упаковке, игрушкой человека с дорогостоящими и странными вкусами, резиновой куклой с синтетическими волосами и стеклянными глазами, искусным подобием реальной женщины.
Голос Олифанта донесся до Рикардса словно откуда-то издалека:
– Значит, коммандер Дэлглиш не приехал с вами, сэр?
– А зачем? Это ведь не его голубок. Лег спать, наверное.
Он подумал: «О Господи, если бы я тоже мог лечь спать…»
События дня вдруг уплотнились и тяжким грузом давили на усталые плечи: пресс-конференция по поводу самоубийства Свистуна; разговор с главным констеблем, с сотрудником, ответственным за связи с прессой; это новое расследование; подозреваемые, которых надо будет опросить; факты, которые необходимо установить; неприятная задача – начать расследование нового убийства после недавнего провала, камнем лежащего на сердце. Да еще надо как-то выкроить время и позвонить Сузи.
– Мистер Дэлглиш – свидетель, а не следователь, – сказал он.
– Свидетель? Подозреваемым его вряд ли можно считать?
– Почему же? Он живет на мысу, он был знаком с этой женщиной, он знал, как убивает Свистун. С нашей точки зрения, его, может, и нельзя подозревать всерьез, но ему придется давать показания, как и всем остальным.
Взгляд Олифанта был совершенно бесстрастным.
– Это будет для него совершенно новый опыт. Будем надеяться, ему понравится, – произнес он.
Книга четвертая
Понедельник, 26 сентября
Глава 1
Энтони разбудил ее, как обычно, чуть позже половины седьмого. Тереза с трудом выпуталась из многослойной паутины сна, заслышав знакомые утренние звуки: скрип и постукивание деревянной кроватки, пыхтение и бормотание малыша, который поднимался на ноги, ухватившись за перильца боковины. Она снова окунулась в привычную атмосферу детской – смесь запахов присыпки, скисшего молока и мокрых пеленок. Нащупала выключатель и зажгла настольную лампу под грязноватым абажуром с бахромой из танцующих Бэмби. Только тогда она открыла глаза и взглянула прямо в лицо Энтони. Малыш тут же наградил ее широкой беззубой улыбкой и радостно запрыгал, сотрясая кроватку и с удовольствием совершая этот утренний приветственный ритуал. Тихонько приоткрыв дверь в спальню двойняшек, Тереза убедилась, что девочки крепко спят: Элизабет – свернувшись калачиком, Мари – на спине, далеко откинув руку. Если ей удастся переодеть и накормить Энтони до того, как он начнет капризничать, сестренки смогут поспать еще полчаса, подарив отцу целых тридцать минут покоя.
Ради матери Тереза готова была изо всех сил заботиться об Элизабет и Мари, пока сестры в ней нуждаются, но по-настоящему она любила Энтони. Она полежала тихонько еще минутку, глядя на малыша и наслаждаясь той спокойной радостью, какую они доставляли друг другу. Потом Энтони убрал одну ручонку с перилец, приподнял ногу, словно пародируя неуклюжего танцовщика, плюхнулся на матрас, перевалился на спину и, засунув кулачок в рот, принялся громко причмокивать. Очень скоро ему надоест сосать собственную лапу. Тереза спустила ноги с кровати, подождала чуть-чуть, пока не почувствовала, как оживают, наливаются силой руки и ноги, подошла к кроватке и взяла малыша на руки. Она переоденет его внизу, на кухонном столе, подстелив газету, потом усадит в высокий стульчик и пристегнет ремнем, так что он сможет смотреть на нее, пока она греет молоко. А когда она его накормит, проснутся близняшки, и она уже освободится и сможет помочь им одеться – как раз к тому времени, как миссис Хантер из социальной помощи заедет за ними, чтобы отвезти в дневную группу. Потом – завтрак для отца и ее самой, и можно идти с отцом и Энтони к перекрестку, где она сядет в школьный автобус.
Тереза едва успела погасить горелку под кастрюлькой с молоком, как раздался телефонный звонок. Сердце у нее подскочило и забилось сильнее и громче, она чувствовала, как оно ритмично колотится в ребра. Она схватила трубку, надеясь, что успела вовремя и звонок не разбудил отца. В громком голосе Джорджа Джаго звучали заговорщические нотки, он охрип от возбуждения.
– Тереза? Папа встал?
– Нет, мистер Джаго. Он еще спит.
Он помолчал некоторое время, словно раздумывая, потом сказал:
– Ладно, не беспокой его. Когда проснется, скажешь, что Хилари Робартс умерла. Вчера ночью. Убита. Нашли на берегу.
– Вы хотите сказать – это Свистун ее?
– Это так выглядит. Кому-то надо было, чтоб на него подумали, если хочешь знать. Только он не мог этого сделать. Свистун-то ведь умер. К тому времени уж часа три как, а то и больше. Да я же тебе говорил. Вчера вечером. Помнишь?
– Помню, мистер Джаго.
– Хорошо, что я вам вчера вечером дозвонился, верно? Ты отцу-то сказала про это? Сказала ему про Свистуна?
В его возбужденном голосе Тереза расслышала взволнованную настойчивость.
– Да, – ответила она. – Я ему сказала.
– Ну тогда все в порядке. А теперь расскажи ему про мисс Робартс. И попроси, чтоб мне позвонил. Мне тут надо кое-кого в Ипсвич отвезти, но часам к двенадцати я уже вернусь. Или прямо сейчас я бы ему пару слов сказал, если он сразу подойдет.
– Он не сможет сразу, мистер Джаго. Он ведь еще спит. А я кормлю Энтони.
– Ну ладно. Только ты ему обязательно расскажи. Не забудь.
– Я ему обязательно расскажу.
Он снова сказал:
– Хорошо, что я вам вчера вечером дозвонился. Он поймет почему.
Тереза положила трубку. Ладони у нее были совсем мокрые от пота. Она отерла их о ночную рубашку и вернулась к плите. Но когда она взяла кастрюльку с молоком, руки у нее дрожали так, что ясно было: она не сможет перелить молоко в узкогорлый рожок. Стоя над раковиной и действуя очень осторожно, она ухитрилась наполнить бутылочку до половины. Потом отстегнула ремни, взяла Энтони на руки и села с ним в низкое кресло перед пустым камином. Рот малыша раскрылся, и Тереза всунула туда сосок рожка. Она смотрела на жадно причмокивавшего Энтони: глаза его вдруг лишились всякого выражения, хотя глядели прямо ей в лицо, пухлые ручонки он поднял, ладошки смотрели вниз, словно лапки какого-то зверька.
И тут она услышала, как скрипнули ступени. Вошел отец. Он никогда не появлялся перед ней по утрам неодетым. Старый плащ, служивший ему вместо халата, был наглухо застегнут. Лицо его под спутанными после сна волосами было серым и припухшим, губы – неестественно красными. Он спросил:
– Кто-то звонил?
– Да, папа. Мистер Джаго.
– Что это ему вдруг понадобилось? Да еще так рано?
– Он позвонил сказать, что мисс Робартс умерла. Ее убили.
Отец, конечно, не может не заметить, как изменился у нее голос. Терезе казалось, что губы у нее так пересохли, что даже видно, какие они серые и распухшие. Она низко наклонила голову, почти уткнувшись в малыша, чтобы отец не видел ее лица. Но отец не смотрел на нее. И ничего не говорил. Стоя к ней спиной, он наконец произнес:
– Значит, Свистун, да? Добрался до нее все-таки? Ну что ж. Сама виновата. Давно напрашивалась.
– Нет, папочка. Это не мог быть Свистун. Помнишь, мистер Джаго вчера вечером звонил, в полвосьмого, и сказал, что Свистун умер… А когда он сегодня утром звонил, он сказал, хорошо, мол, что вчера нам дозвонился и сказал про Свистуна. И что ты поймешь почему.
Отец по-прежнему молчал. Она слышала, как зашипела в кране и полилась в чайник вода, видела, как отец медленно отнес чайник на стол и вставил вилку в розетку, потом достал с полки кружку. Тереза чувствовала, как колотится у нее сердце, ощущала теплую тяжесть братишки на руке, подбородок ее касался нежного пушка на голове Энтони. Она спросила:
– Пап, а что мистер Джаго хотел сказать?
– Он хотел сказать, что тот, кто убил мисс Робартс, собирался свалить это на Свистуна. А это значит, что полиция будет подозревать тех, кто не знал, что Свистун умер.
– Но ты-то знал, папочка, ведь я же тебе сказала.
Тут отец обернулся и произнес, не глядя на нее:
– Твоей маме не понравилось бы, что ты говоришь неправду.
Но он не сердился и не собирался ее ругать. В голосе отца Тереза не расслышала ничего, кроме величайшей усталости. Она спокойно ответила:
– Это вовсе не неправда, пап. Мистер Джаго позвонил, когда ты был во дворе, в уборной. Когда ты пришел, я тебе сказала.
Отец повернул к ней голову, и она встретила его взгляд. Никогда еще Тереза не видела в его глазах такую безнадежность, никогда еще он не казался ей таким побитым, как в этот момент.
– Ну, правильно, – произнес он. – Ты мне говорила. Так и скажешь полицейским, когда тебя спросят.
– Конечно, папочка. Я скажу им, как все было. Мистер Джаго сказал мне про Свистуна, а я сказала тебе.
– А что я тебе ответил, ты помнишь?
Сосок рожка слипся. Тереза вытащила его изо рта Энтони и потрясла бутылочку, чтобы впустить туда воздух. Энтони немедленно завопил от возмущения, но Тереза утихомирила его, заткнув ему рот соской.
– Кажется, ты ответил, что это хорошо, – сказала она. – Что теперь мы все будем в безопасности.
– Да, – сказал отец. – Теперь мы все в безопасности.
– Это значит, что нам не надо теперь уезжать из дома?
– Это от многого зависит. Во всяком случае, если и придется уезжать, то не сразу.
– А к кому он теперь перейдет, пап?
– Не знаю. Кому она завещала, тот его и получит. Так я думаю. Они могут захотеть его продать.
– А мы можем его купить, а, пап? Как было бы хорошо, правда?
– Это ведь зависит от того, сколько за него запросят. Какой смысл нам сейчас об этом думать? Пока что нам тут и так хорошо.
Тереза спросила:
– А полицейские прямо к нам сюда придут?
– Обязательно. Скорей всего прямо сегодня.
– А зачем они к нам сюда, а, папочка?
– Чтобы выяснить, знал ли я, что Свистун умер. Спросить, выходил ли я из дома вчера вечером. Они скорее всего будут здесь, как раз когда ты из школы вернешься.
Но она вовсе не собиралась сегодня идти в школу. Сегодня было важнее не оставлять отца одного. И у нее уже наготове причина – схватило живот. И это было правдой… ну, почти. Присев утром в уборной, она чуть ли не с восторгом обнаружила первые розоватые признаки начинающейся менструации.
– Но ты ведь никуда не выходил вечером, правда, пап? – сказала она. – Я была тут все время, пока не пошла спать в четверть девятого. И мне слышно было, как ты тут внизу ходишь. И телевизор я слышала.
– Телевизор не алиби, – ответил он.
– Но я ведь спускалась вниз, папочка. Помнишь? Я пошла спать рано, в четверть девятого, но не могла уснуть, и мне пить очень хотелось. Я спустилась сюда попить воды. А потом сидела в мамином кресле и читала. Как же ты не помнишь, папочка? Я тут сидела до полдесятого, только потом уже пошла спать.
В ответ ей послышался стон. Потом отец сказал:
– Да. Помню.
Вдруг Тереза осознала, что двойняшки вошли в кухню и стоят бок о бок у самой двери, глядя на отца ничего не понимающими глазами.
Она сказала резко:
– А ну-ка, быстро назад и одеваться! Разве можно спускаться вниз вот так, неодетыми? Вы же простудитесь!
Девочки покорно повернулись и зашлепали босиком вверх по ступенькам.
Чайник плевался паром. Отец выдернул вилку из штепселя, но не двинулся, чтобы заварить чай. Вместо этого он сел у стола, низко опустив голову. Терезе показалось, что он шепчет: «Куда я гожусь такой? Куда я гожусь?» Лица его она не видела, но на миг ее охватил ужас: она подумала, что отец плачет. С Энтони на руках, держа рожок и не переставая кормить малыша, Тереза поднялась с кресла и подошла к отцу. Обе руки у нее были заняты, но она встала очень близко к нему, почти вплотную. И проговорила:
– Все хорошо, папочка. Ты не волнуйся. Все будет хорошо.
