355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Филлис Дороти Джеймс » Ухищрения и вожделения » Текст книги (страница 4)
Ухищрения и вожделения
  • Текст добавлен: 6 октября 2016, 05:24

Текст книги "Ухищрения и вожделения"


Автор книги: Филлис Дороти Джеймс



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Однако теперь к неопределенности его будущего финансового положения прибавилась еще более страшная проблема. Месяцев пять тому назад он присутствовал на Дне открытых дверей, устроенном на АЭС для местного населения. Исполняющая обязанности главного администратора станции Хилари Робартс произнесла краткое вступительное слово. Нийл Паско бросил вызов всему, что делается в округе, заявила она, и то, что планировалось как предварительная информация для установления более тесного контакта с жителями округи, закончилось чуть ли не публичным скандалом. В следующем номере издаваемого им бюллетеня Нийл сообщил о скандале в выражениях, которые позднее сам счел не очень-то уместными. Хилари Робартс подала на него в суд за клевету. Дело должно было слушаться через четыре недели, и он прекрасно знал, что независимо от того, выиграет он дело или проиграет, ему грозит разорение. Если Хилари до тех пор не помрет – а с чего бы ей вдруг помирать? – наступит конец его жизни на мысу, конец организованному им движению, конец всем его планам и надеждам.

Эми печатала адреса на конвертах: надо было разослать последние экземпляры бюллетеня. Уже готова была целая пачка, и он принялся складывать листки и заклеивать конверты. Работа была не из легких: Нийл экономил на размерах и качестве бумаги, и конверты грозили вот-вот лопнуть. В списке адресатов значилось двести пятьдесят имен, из них лишь незначительное меньшинство активно поддерживало НПА. В большинстве своем участники движения не считали нужным платить членские взносы, и многие экземпляры бюллетеня часто отправлялись наугад, без запроса, в местные органы власти, общественные организации, фирмы и промышленные предприятия в районе Ларксокена и Сайзвелла. Нийлу хотелось бы знать, сколько экземпляров из этих двухсот пятидесяти будут и в самом деле прочитаны. И вдруг с горечью и отчаянием он подумал, во сколько же ему обойдется даже это небольшое мероприятие. Кроме того, бюллетень в этом месяце вышел не очень-то удачным. Перечитав один из экземпляров перед тем, как вложить его в конверт, Нийл пришел к выводу, что текст плохо организован и не имеет четкого сюжета. Сейчас главной целью было опровергнуть все шире распространявшееся утверждение, что при использовании ядерной энергии можно избежать парникового эффекта и она не принесет никакого вреда окружающей среде. Но путаные идеи и предложения – вроде того, чтобы перейти на использование энергии солнца или заменить обычные электролампочки такими, которые потребляют на семьдесят пять процентов меньше электроэнергии, – казались наивными и малоубедительными. В своей статье он утверждал, что электроэнергия, производимая атомными электростанциями, не сможет на самом деле заменить такие энергоносители, как нефть и уголь, если все государства мира не начнут строить по шестнадцать новых реакторов в неделю в течение пяти лет, начиная с 1995 года. Такая программа практически неосуществима, а если и осуществится, то ядерная опасность возрастет в непереносимой прогрессии. Но все его статистические данные, как и все приводимые им цифры, были собраны из разных источников: им не хватало достоверности, они не убеждали. Все, что он писал, казалось ему чужим, словно выходило не из-под его пера. Остальная часть бюллетеня была заполнена мешаниной пугающих историй о нарушенных обещаниях безопасности, о сокрытии фактов превышения уровня радиационного фона, о сомнениях, вызываемых использованием устаревших АЭС типа «Магнокс» и нерешенными проблемами складирования и транспортировки ядерных отходов. Обо всем этом он писал уже много раз. Что же касается проблемы складирования и транспортировки ядерных отходов, ему пришлось немало потрудиться, чтобы найти одно-два хоть сколько-нибудь разумных письма для раздела «Письма читателей»: иногда ему казалось, что все психи северо-западного Норфолка читают бюллетень НПА. Но больше никто.

Эми сражалась с западающими клавишами пишущей машинки. Она сказала:

– Нийл, эта проклятая машинка ни к черту не годится. Было бы куда быстрей писать адреса от руки.

– Ну, она же стала гораздо лучше работать теперь, когда ты ее почистила. И новая лента смотрится отлично.

– Все равно ни черта не выходит. Почему ты не купишь новую? В конце концов, это сэкономит тебе кучу времени.

– Не могу.

– Не можешь купить новую машинку и думаешь, что можешь спасти весь мир?

– Чтобы спасти мир, вовсе не нужно ничего иметь. Иисус Христос ничего не имел: ни дома, ни денег, ни собственности.

– Мне помнится, когда я впервые здесь появилась, ты говорил, что ты неверующий.

Его всегда удивляло, что Эми, которая, казалось, не обращает на него никакого внимания, всегда могла напомнить ему, что он говорил несколько месяцев тому назад. Он ответил:

– Я не верю, что Христос был Богом. Я вообще не верю, что Бог есть. Но я верю в то, чему Он учил.

– Ну, если Он не был Богом, я не вижу, почему надо верить в то, чему Он учил. Правда, я не очень-то помню чему, только что надо подставлять другую щеку. А вот уж в это я никак не верю. То есть я хочу сказать, это бессмыслица какая-то. Если кто-то даст тебе по левой щеке, дай ему по правой, только посильнее. Ну я, конечно, знаю, что Его распяли на кресте, так что все это не очень-то пошло Ему на пользу. Вот тебе, пожалуйста, – подставляй другую щеку.

Нийл сказал:

– У меня тут где-то Библия есть. Ты могла бы почитать о Нем, если есть охота. Начни с Евангелия от Марка.

– Нет уж, спасибо огромное. Мне и в приюте этого с избытком хватало.

– В каком приюте?

– В обыкновенном. Перед тем как Тимми родился.

– И долго ты там жила?

– Две недели. Ровно на две недели дольше, чем надо. А потом сбежала и нашла пустующий дом.

– Где это?

– В Айлингтоне, Кэмдене, на Кингс-Кросс, в Сток-Ньюингтоне.[12]12
  Айлингтон, Кэмден, Кингс-Кросс, Сток-Ньюингтон – районы Лондона.


[Закрыть]
А тебе не все равно? Я ведь теперь здесь, верно?

– Верно, Эми.

Погруженный в свои мысли, Нийл не заметил, что перестал вкладывать бюллетень в конверты.

Эми сказала:

– Слушай, если ты не хочешь тут помогать, пойди-ка смени прокладку у крана, он уже сколько недель течет. И Тимми постоянно шлепается в грязь.

– Хорошо, – согласился он. – Сейчас поменяю.

Нийл снял ящик с инструментами со шкафа – его убирали туда, чтобы Тимми не мог дотянуться. Хорошо было выйти из фургона на воздух. В последние недели Нийлу все чаще казалось, что в захламленном фургоне его душит клаустрофобия. Выйдя наружу, он наклонился над решетчатым манежем, в котором, словно в клетке, возился Тимми. Вместе с Эми они собрали на пляже камушки покрупнее, отыскивая те, что с дыркой посередине, и Нийл нанизал их на крепкую бечевку. Потом он привесил их вдоль одной из боковин манежа, и Тимми часами с восторгом играл камушками, то гремя ими о решетку, то постукивая их друг о друга, а то пытаясь затащить какой-нибудь в рот. Иногда он беседовал с каким-нибудь из них, произнося бесконечные назидательные речи на своем собственном языке и время от времени издавая торжествующие вопли. Опустившись на колени и взявшись руками за прутья, Нийл потерся носом о носик Тимми, и малыш наградил его широкой улыбкой, отозвавшейся в сердце Нийла нежностью и болью. Мальчик очень походил на мать: та же круглая головка на нежной шейке, такой же прекрасной формы рот. Только глаза были совсем другие – широко расставленные, большие и круглые, ярко-голубые, они сияли под прямыми пушистыми бровями, которые почему-то напоминали Нийлу светлых пушистых гусениц. Нежность, которую пробуждал в его душе малыш, была столь же, хоть и по-иному, велика, как и нежность, которую Нийл испытывал к матери Тимми. И он не мог теперь себе представить жизнь на мысу без них обоих.

А в борьбе с краном он потерпел сокрушительное поражение. Как ни работал он ключом, как ни прилаживался, повернуть винт он так и не смог. Даже такая мелкая работа по хозяйству явно была ему не по силам. Он уже слышал презрительный голос Эми: «Ты хочешь изменить мир, а сам не можешь даже прокладку сменить!» Через пару минут он сдался, поставил ящик с инструментом у стены коттеджа и прошел к самому краю обрыва. Потом, скользя по склону, спустился к берегу. Хрустя галькой и перешагивая через наносы, он подошел к самой кромке пляжа и нетерпеливо сорвал с ног ботинки. Когда гнет несбывшихся надежд и неосуществленных стремлений, мысли о будущем, не сулившем ничего хорошего, непереносимо тяжким бременем ложились ему на плечи, только здесь обретал он покой. Он стоял без движения, глядя, как изгибается вздымающаяся вверх волна и низвергается, расплеснув пенные заверти и обдавая брызгами его босые ноги; как нагоняющие друг друга широкие округлые языки лижут гладкий песок, и волна отступает, оставляя на берегу узоры кружевной пены. Однако сегодня даже это бесконечно повторяющееся чудо не приносило облегчения. Он смотрел вдаль, на горизонт невидящим взором и думал о своей сегодняшней жизни, о безнадежном будущем, об Эми, о родителях. Сунув руку в карман, он нащупал смятый конверт – последнее письмо из дома, от матери.

Нийл понимал, что родители разочарованы в нем, хотя ни отец, ни мать никогда не говорили об этом открыто. Ему хватало и намеков: «Миссис Рэйли все спрашивает, а что ваш Нийл, чем занимается? Мне не хочется говорить ей, что ты живешь в фургоне и у тебя нет постоянной работы».

И матери, разумеется, не хотелось никому говорить, что он живет в этом фургоне с девушкой. Он написал родителям об Эми, потому что они постоянно грозились приехать посмотреть, как он живет. И хотя не похоже было, что такое может на самом деле случиться, это добавило лишних тревог в его и без того полное волнений существование.

«Я лишь на время приютил одинокую мать с ребенком, она платит мне тем, что перепечатывает на машинке мою работу. Не беспокойтесь, я не собираюсь ни с того ни с сего подарить вам незаконнорожденного внука».

Уже когда письмо было отправлено, он устыдился: дешевенький юмор был слишком похож на предательство, а ведь Нийл и вправду любил Тимми. И все равно мать не нашла в его словах ничего забавного, и письмо нисколько ее не успокоило. Оно вызвало целый поток маловразумительных предостережений, обид и упреков, и завуалированных ссылок на возможную реакцию миссис Рэйли, если та когда-нибудь услышит о происходящем. Только два его брата в глубине души были довольны той жизнью, какую он для себя выбрал.

Им обоим не удалось поступить в университет, и теперь разница между ними давала им обоим лишний повод самодовольно, часто и долго сравнивать его и свой собственный стиль жизни: у обоих комфортабельные дома в районе, где живут не самые незначительные служащие фирмы; ванные при спальнях; у каждого – фальшивый камин в той комнате, что они называют гостиной; у обоих жены работают; каждые два года и тот и другой приобретают новые машины и, в складчину купив таймшер, они проводят отпуск на Майорке. И вывод – Нийл знал это совершенно точно – всегда был один и тот же: ему, разумеется, следовало бы взять себя в руки, он ведет себя неправильно, и это после всех жертв, на которые пошли родители ради того, чтобы он мог поступить в колледж, а вот теперь видно, что все эти деньги потрачены впустую.

Эми он ничего про это не говорил, однако с радостью поверял бы ей все свои горести, выкажи она хоть малейший интерес. Но она не задавала вопросов о его прошлом и ни слова не говорила о своем. Голос ее, ее тело, ее запах были теперь знакомы Нийлу нисколько не меньше, чем его собственные, но, по существу, он знал о ней сейчас не больше, чем когда она впервые появилась на берегу. Она не желала получать никаких вспомоществований от благотворительных организаций. «Мне вовсе не хочется, чтобы проныры из министерства здравоохранения и соцобеспечения совали сюда нос, пытаясь выяснить, не спим ли мы вместе», – говорила она. Нийл соглашался. Ему тоже не хотелось. Но ради Тимми, думал он, все-таки стоило бы получить то, что ей могли предложить. Денег он ей не давал, но питались они на его счет, и это было вовсе не так уж легко: университетский грант таял с невероятной быстротой. Никто ее не навещал, никто не звонил. Иногда ей приходили открытки, обычно с видами Лондона и ничего не значащим текстом. Насколько он знал, она на них не отвечала.

Между ними так мало было общего. Периодически она помогала ему с делами НПА, но он не мог с уверенностью сказать, насколько глубоко она сочувствует его делу. Однако он знал, что его пацифизм она считает глупостью. Вспомнить хотя бы их разговор сегодня утром…

– Слушай, если я живу по соседству с врагом, у которого имеется нож, ружье и пулемет, а у меня все это тоже есть, я вовсе не стану избавляться от всего этого вперед него. Я скажу ему: валяй брось нож, потом ружье, потом и пулемет. Он и я – одновременно. С какой это стати я первая брошу свое оружие, а его останется при нем?

– Но кто-то же должен начать, Эми. Нужно положить начало доверию. Отдельные люди или целые государства, но мы должны найти в себе силы открыть сердца доверию и, протянув другим раскрытые ладони, сказать: «Смотрите, я безоружен, все, чем я обладаю, – это человечность. Мы все живем на одной планете. Мир полон страданий и боли, зачем нам увеличивать их? Страху не должно быть места на земле».

– А я не вижу, почему бы мой сосед вдруг бросил оружие, если я безоружна, – упрямо возразила Эми.

– А зачем ему тогда оружие? Ему больше незачем тебя бояться.

– Да он просто захочет его сохранить, потому что ему нравится, что он вооружен. И ему, может, захочется в один прекрасный день его применить. Потому что он любит власть и хочет, чтобы я знала свое место. Честно, Нийл, ты иногда кажешься ужасно наивным. А люди такие, какие есть.

– Но мы ведь не можем больше так рассуждать, Эми. Мы ведь говорим не о ножах, не о ружьях, даже не о пулеметах. Мы сейчас говорим об оружии, которое нельзя применить, не уничтожив самих себя, а может быть, и всю нашу планету. Но ты молодец, что помогаешь с делами НПА, хоть и не сочувствуешь нам.

Эми ответила:

– Ну, НПА – это совсем другое дело. Тут я очень даже сочувствую. Просто я считаю, что ты только время зря тратишь на все эти письма, статьи и выступления. От всего этого никакого толку не будет. Бороться с людьми надо их же оружием.

– Но мы ведь уже кое-чего добились. Во всем мире простые люди организуют марши, демонстрации протеста, заставляют власти предержащие услышать свой голос, заявляя, что хотят мира на земле для себя и своих детей. Простые, обыкновенные люди, такие, как ты.

И тут она вдруг чуть не сорвалась в крик:

– Я тебе не «простые люди»! И не называй меня «обыкновенной»! Если и есть на свете простые, обыкновенные люди, я к ним не отношусь!

– Извини, Эми, я вовсе не в этом смысле…

– Тогда нечего было так говорить.

Единственное, в чем они походили друг на друга, было их нежелание есть мясную пищу. Вскоре после того, как Эми поселилась в фургоне, Нийл сказал ей:

– Я вегетарианец, но тебе и Тимми вовсе не обязательно отказываться от мяса.

Говоря это, он подумал, что не знает, полагается ли ребенку в этом возрасте есть мясо. И добавил:

– Время от времени ты можешь, если захочешь, покупать отбивную в Норидже.

– Я буду есть то же, что и ты. Животные ведь меня не едят, и я их есть не стану.

– А Тимми?

– Тимми ест все, что ему дают. Он не капризуля.

И правда. Нийл и представить себе не мог ребенка более покладистого, чем Тимми, и такого почти всегда всем довольного, как он. Нийл углядел на доске объявлений в Норидже, что продается подержанный манеж, и привез его домой на крыше машины. В манеже Тимми мог ползать часами, иногда поднимаясь на ножки; он с трудом удерживал равновесие, а ползунки сползали и путались у него в ногах. Если что-нибудь выводило его из себя, он приходил в ярость, зажмуривал глаза, задерживал дыхание и издавал вопль такой устрашающей силы, что Нийл не удивился бы, если бы весь Лидсетт примчался посмотреть, кто из них мучает несчастного младенца. Эми в таких случаях никогда не шлепала сына. Она выхватывала его из манежа, сажала на бедро и относила к себе на кровать со словами:

– Чертовски громко орет.

– Слушай, может, тебе побыть с ним? Он так надолго задерживает дыхание, что вполне может задохнуться. Просто убьет себя.

– Ты что, псих? Убьет себя! Когда это такие дети себя убивали?

И вот теперь Нийл знал, что жаждет ее всем своим существом, она нужна ему, а он ей – нет, она не позовет его больше, не рискнет снова получить отказ.

Поселившись в фургоне, Эми на вторую же ночь отодвинула перегородку, отделявшую ее койку, и молча подошла к кровати Нийла. Совершенно нагая, она стояла и без улыбки смотрела на него сверху вниз. Он сказал ей:

– Послушай, Эми, тебе вовсе не надо со мной расплачиваться.

– Я никогда ни с кем не расплачиваюсь. А если и расплачиваюсь, то не так. Ну, дело твое. – Она помолчала. Потом спросила: – А ты, часом, не гомик?

– Нет. Просто не люблю случайных связей.

– Не любишь или считаешь, что не следует их иметь?

– Наверное, я считаю, что не следует их иметь.

– Ты, значит, верующий?

– Да нет, не верующий. Ну если и верующий, то не в принятом смысле слова. Просто дело в том, что для меня секс – слишком важная штука, я не могу к этому относиться как к чему-то случайному. Понимаешь, если бы мы стали спать вместе и я… ну, скажем, разочаровал бы тебя, мы могли бы поссориться и ты ушла бы… Ты могла бы подумать, что тебе следует уйти. И ушла бы… И Тимми забрала.

– Ну и что? И ушла бы.

– Мне бы не хотелось, чтобы это было из-за меня, из-за того, что я сделал.

– Или из-за того, чего ты не сделал. Ладно. Ты, наверное, прав. – Она опять помолчала. – Значит, тебе было бы неприятно, если б я ушла?

– Да, – ответил он. – Неприятно.

Она отвернулась.

– Знаешь, я ведь всегда в конце концов ухожу. Только раньше это никому не было неприятно.

Больше она никогда ему себя не предлагала. И он знал, что тот первый раз был и последним. Теперь между перегородкой и его кроватью они втиснули кроватку Тимми. По ночам, проснувшись оттого, что пошевелился малыш, Нийл протягивал к кроватке руки и в отчаянии сжимал ладонями прутья боковины: ему не преодолеть эту хрупкую преграду, этот символ непроходимой пропасти, пролегшей между ними. Эми спала так близко, линии ее гибкого, с гладкой кожей тела вызывали в памяти образ то ли белоснежной чайки, то ли серебристой рыбки; он слышал ее дыхание, каждый вдох и выдох – словно чуть слышное эхо дыхания моря. Все его тело стремилось к ней, и он вжимался лицом в комковатую подушку, заглушая стон безнадежного желания. Что такого могла она увидеть в нем, что привлекло бы ее к нему, сделало бы его нужным ей? Что, кроме благодарности, как в ту единственную ночь, жалости, любопытства или просто скуки? Он ненавидел свое тело, тощие ноги с такими узловатыми коленями, что они казались деформированными; свои маленькие, подслеповатые, слишком близко посаженные глаза; редкую бородку, неспособную скрыть слабый рот и безвольный подбородок. К тому же его порой мучили приступы ревности. Не имея никаких тому доказательств, он убедил себя, что у Эми кто-то есть. Она часто говорила, что хочет одна побродить по мысу. И он смотрел, как она уходит, уверенный, что она идет на свидание к любовнику. И когда она возвращалась, ему казалось, что он видит, как пылают ее щеки, как улыбаются губы от пережитого счастья, казалось даже, что он чуть ли не обоняет запах ее любви.

Он уже получил из университета сообщение, что его грант не будет продлен. Такое решение не было для него неожиданностью: его предупреждали, что это может случиться. Он старался сэкономить побольше из своего гранта, чтобы продержаться, пока не найдется какая-нибудь работа поблизости. Не важно, какая именно. Он готов был на что угодно, лишь бы остаться на мысу и продолжать борьбу. Теоретически, полагал он, он мог бы руководить движением НПА откуда угодно, лишь бы это было в пределах Великобритании. Но он сознавал, что неразрывно связан с Ларксокенским мысом, с этим фургоном, с этим бетонным чудовищем в пяти милях отсюда, столь явно поработившим не только его воображение, но и волю. Нийл попытался было закинуть удочку, прощупать почву в одном-двух местах, но местные работодатели не очень-то жаждали иметь дело с хорошо известным агитатором; даже те из них, кто на словах сочувствовал антиядерному движению, не спешили предложить ему работу. Может, боялись, что он будет слишком много энергии отдавать движению НПА. И накопленные деньги таяли гораздо быстрее теперь, когда дополнительных расходов требовали Эми, Тимми и даже котята. А тут еще прибавилась угроза возбуждения дела о клевете. И даже не угроза – реальность.

Когда минут через десять он вернулся в фургон, оказалось, что Эми тоже бросила работать. Она лежала на кровати, устремив взгляд в потолок. Котята – Смадж и Виски – улеглись у нее на животе, свернувшись калачиком.

Глядя на нее сверху, он произнес довольно резко:

– Если эта Робартс поднимет дело о клевете, мне понадобятся деньги. Мы не сможем жить так, как раньше. Надо все спланировать.

Она сразу же поднялась и села, пристально глядя ему в лицо. Котята оскорбленно запищали и бросились прочь.

– Ты хочешь сказать, мы не сможем здесь остаться?

Это «мы» обычно придавало ему бодрости, но сейчас он едва обратил на это внимание.

– Вполне вероятно.

– Но почему же? Ведь ты вряд ли найдешь жилье дешевле, чем этот фургон. Попробуй-ка снять комнату на одного за два фунта в неделю! Нам чертовски повезло, что мы можем здесь жить.

– Но здесь нет работы, Эми. Если мне придется платить большой штраф, придется искать работу. Ехать в Лондон.

– Какую работу?

– Все равно какую. У меня же есть диплом.

– Ну, знаешь, я не вижу смысла в отъезде, даже если тут нет работы. Ты же можешь обратиться в министерство здравоохранения и соцобеспечения и получить пособие по безработице.

– Его не хватит на уплату штрафа.

– Ну, если тебе придется уехать, я-то могу здесь остаться. Такую квартплату и я могу платить. А хозяину что за разница? Он получит свои два фунта, а от кого – не все ли равно?

– Ты не сможешь жить здесь одна.

– Вот еще! Я жила в местах и похуже.

– На что? Откуда ты деньги возьмешь?

– Ну, если ты уедешь, я могу и в министерство обратиться, верно? Они пошлют сюда своих ищеек, но мне-то будет все равно. Они не смогут донести, что я тут с тобой сожительствую. Тебя-то не будет. А потом, у меня кое-какие сбережения есть.

Бездумная жестокость этого предложения болью отозвалась в сердце. Он сказал, с глубочайшим отвращением расслышав в собственном голосе нотки жалости к самому себе:

– Это именно то, чего ты хочешь, Эми? Чтобы меня здесь не было?

– Вот тупарь, я же шучу. Правда, Нийл, ты бы посмотрел на себя! Прямо самый несчастный из несчастненьких. Да это еще бабушка надвое сказала – состоится суд или нет.

– Должен состояться, если она не отзовет иск. Уже дата рассмотрения дела назначена.

– Она вполне может иск отозвать. А то еще помрет в одночасье. Вполне может утонуть ночью, когда плавать ходит. Она ведь каждый вечер в море купается, сразу как «Новости вкратце» в девять прослушает. Точно, как часы. Купается до самого декабря.

– Кто это тебе сказал? Откуда ты знаешь, что она по ночам плавать ходит?

– Да ты же и сказал.

– Не помню такого.

– Ну, значит, кто-то еще сказал. Может, кто-то из завсегдатаев «Нашего героя». Я думаю, это ни для кого не секрет, верно?

– Она не утонет, – сказал Нийл. – Она здорово плавает. Не станет рисковать по-глупому. И я не могу желать ей смерти. Нельзя призывать к любви и одновременно предаваться ненависти.

– Ну а я вот могу желать ей смерти. Может, Свистун ее поймает. Или ты выиграешь процесс. И тогда ей придется заплатить тебе. Вот смеху-то будет.

– Вряд ли такое возможно. Я консультировался с юристом в городской юридической консультации, когда в прошлую пятницу ездил в Норидж. Ясно было: он считает дело очень серьезным. И она вполне может его выиграть. Он сказал, мне надо нанять адвоката.

– Ну и найми.

– Как? Адвокаты стоят денег.

– Постарайся получить адвоката из юридической консультации для помощи неимущим. Помести в бюллетене обращение, пусть делают добровольные взносы.

– Я не могу пойти на это. И так тяжело выпускать бюллетень: бумага дорогая и рассылка немало стоит.

Эми вдруг посерьезнела:

– Я что-нибудь придумаю. Еще целых четыре недели впереди. За четыре недели всякое может случиться. Не волнуйся так. Все уладится. Послушай, Нийл, я тебе обещаю: это дело до суда не дойдет.

И вопреки всякой логике он на какое-то время почувствовал себя спокойным и уверенным.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю