Текст книги "Ухищрения и вожделения"
Автор книги: Филлис Дороти Джеймс
Жанр:
Классические детективы
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]
Это не его расследование. Это дело никогда не попадет в его руки. Но в силу привычки он отметил время прибытия полиции: только через тридцать пять минут он расслышал первые шорохи в глубине леса. Полицейские шли тем путем, что он указал им, и здорово шумели. Первым появился Рикардс. Рядом с ним – полицейский помоложе, высокий и плотный, а за ними беспорядочно двигались еще четверо: эти были тяжело нагружены. Адаму подумалось, что они – огромные, мощные инопланетяне, с квадратными лицами, высвеченными враждебным светом луны, принесшие с собой громоздкое и отравляющее все вокруг оборудование. Рикардс кивнул ему, но ничего не сказал, только коротко представил своего сержанта: Стюарт Олифант.
Вместе они подошли к трупу и остановились, глядя вниз, на то, что еще недавно было Хилари Робартс. Рикардс тяжело дышал, как после быстрого бега. Дэлглишу казалось, что от него исходит мощный ток возбуждения и энергии. Олифант и четверо других полицейских сбросили на землю свою ношу и стояли чуть в стороне, не произнося ни слова. Дэлглишу представилось, что все они вместе актеры в будущем фильме, ожидающие команды режиссера начать съемку, или что сейчас раздастся возглас: «Закончили!» – и их небольшая группа рассыплется, жертва потянется всем телом и сядет, растирая затекшие руки и ноги и ворча, что замерзла.
Через некоторое время Рикардс спросил:
– Вы ее знаете, мистер Дэлглиш?
– Хилари Робартс, исполняющая обязанности главного администратора на Ларксокенской АЭС. Впервые встретил ее в прошлый четверг, на обеде у мисс Мэар.
Рикардс повернулся и посмотрел в сторону Алекса Мэара. Тот неподвижно стоял спиной к морю, но так близко от воды, что Дэлглишу подумалось: волны, должно быть, касаются его ног. Мэар не двинулся по направлению к ним, будто ждал, что его позовут или что Рикардс спустится к нему.
– Доктор Алекс Мэар, – сказал Дэлглиш. – Директор Ларксокенской АЭС. Это из его машины я звонил вам по телефону. Он говорит, что останется здесь до тех пор, пока ее не увезут.
– Ну, ему придется долго ждать. Так, значит, это доктор Алекс Мэар? Я про него читал. Кто ее обнаружил?
– Я. Мне казалось, я достаточно ясно заявил об этом по телефону.
То ли Рикардс намеренно хотел получить информацию о том, что ему и так было известно, то ли его сотрудники были на удивление бестолковыми, не могли даже самое простое сообщение как следует передать.
Рикардс повернулся к Олифанту:
– Пойдите объясните ему: мы не собираемся торопиться. Здесь ему совершенно нечего делать, будет только мешаться под ногами. Уговорите его – пусть отправляется домой, спать. Не сможете уговорить, попробуйте приказать. Я поговорю с ним завтра.
Рикардс замолчал. Шаги Олифанта уже захрустели по гальке, когда Рикардс крикнул ему:
– Олифант! Если он не собирается двигать отсюда, скажите, чтоб держался от нас подальше. Я не хочу, чтобы он к нам подходил. Потом поставите вокруг нее ширму. Это ему удовольствие-то подпортит.
Такой холодной жестокости Дэлглиш от него не ожидал. Что-то было с Рикардсом не в порядке. Он, видимо, находился под влиянием чего-то гораздо более глубокого, чем профессиональный стресс при виде новой жертвы Свистуна. Какая-то глубоко личная, полуосознанная тревога, которую не удалось полностью побороть, вырвалась наружу при виде этого трупа, победив профессиональную осторожность и самодисциплину.
Но Дэлглиша его реплика возмутила.
– Этот человек – вовсе не извращенец, – вступился он. – Вполне возможно, сейчас он просто не способен действовать рационально. В конце концов, он ведь хорошо знал эту женщину. Хилари Робартс была одним из его ведущих сотрудников.
– Он ничем ей теперь полезен быть не может, хоть она и была его любовницей. – Потом, словно признав справедливость упрека, Рикардс добавил: – Ладно. Пойду поговорю с ним.
Он тяжело побежал по гальке. Услышав его шаги, Олифант обернулся, подождал, и они вдвоем направились к человеку, молча поджидавшему их у кромки воды. Дэлглиш смотрел, как они совещаются; потом все трое повернулись и направились вверх, к лесу. Алекс Мэар шагал меж двумя полицейскими, словно заключенный под конвоем. Рикардс снова подошел к трупу, а Олифант явно намеревался проводить Алекса до самой машины. Он включил фонарь и скрылся в лесу. Мэар колебался. Он больше не смотрел на мертвое тело, словно его там уже не было, но взглянул на Дэлглиша так, будто какое-то их общее дело осталось незавершенным. Потом коротко попрощался и пошел вслед за Олифантом.
Рикардс не стал объяснять, почему Мэар вдруг передумал, или комментировать собственные методы убеждения. Вместо этого он произнес:
– Сумочки при ней нет.
– Ключ от дома – в медальоне, у нее на шее.
– Вы трогали труп, мистер Дэлглиш?
– Только бедро и волосы, проверить их влажность. Медальон – подарок Мэара. Он сам мне сказал.
– Она живет тут рядом, верно?
– Вы должны были заметить ее дом, когда подъехали. Сразу, на том краю бора. Я пошел туда, когда обнаружил труп, думал, может, не заперто и я смогу позвонить оттуда. Там кто-то совершил акт вандализма – ее портрет заброшен в дом сквозь окно. Свистун – и преступное нанесение ущерба. Все в один вечер. Странное совпадение.
Рикардс повернулся и посмотрел Дэлглишу прямо в лицо:
– Возможно. Только это не Свистун. Свистун мертв. Покончил с собой в истхейвенской гостинице около шести вечера. Я пытался дозвониться вам, чтобы сообщить об этом.
Он опустился на корточки рядом с телом, коснулся лица убитой, потом приподнял ее голову и снова отпустил.
– Окоченения еще нет. Даже не началось. Всего несколько часов назад, судя по виду. Свистун умер – грехов на его совести было предостаточно. Но это… Это, мистер Дэлглиш, – и он резко ткнул пальцем в сторону мертвого тела, – это, скажу я вам, совсем, совсем другое.
Глава 4
Рикардс натянул резиновые перчатки. Его огромные пальцы, обтянутые тонкой резиной, выглядели почти непристойно, словно вымя самки какого-то огромного зверя. Опустившись на колени, он покрутил в руках медальон. Тот раскрылся с тихим щелчком, и Дэлглиш увидел в нем плоский ключ от замка: ключ покоился там точно в гнезде, абсолютно подходя по размеру. Вынув его, Рикардс произнес:
– Ладно, мистер Дэлглиш. Пойдемте-ка посмотрим, что там за преступное нанесение ущерба.
Минуты через две Адам вслед за Рикардсом подошел по тропке ко входу в коттедж. Рикардс отпер дверь, и они вошли в коридор, ведущий к лестнице, с дверями по обеим его сторонам. Рикардс открыл дверь слева и ступил в гостиную; Дэлглиш шел за ним. Гостиная – большая комната – тянулась во всю длину дома; по обеим сторонам были окна, в стене напротив двери – камин. Портрет лежал среди осколков стекла примерно в метре от окна. Рикардс и Дэлглиш стояли у самой двери, разглядывая место происшествия.
– Картину написал Райан Блэйни, – сказал Дэлглиш. – Тот, что живет в Скаддерс-коттедже, на мысу, подальше к югу. Я ее увидел в первый раз в тот же день, как приехал.
Рикардс заметил:
– Странный способ доставки. Она ему позировала, не знаете?
– Не думаю. Он писал портрет для собственного удовольствия, не для того, чтобы ей угодить.
Адам хотел было добавить, что Блэйни, с его точки зрения, меньше всего похож на человека, способного уничтожить собственную работу. Но подумал, что на самом-то деле картина вовсе не уничтожена. Два надреза в форме буквы «L» не так уж трудно будет заделать. И надрезы эти были столь же точно и аккуратно сделаны, как и знак, вырезанный на лбу Хилари Робартс. Картину повредили вовсе не в приступе гнева.
Но Рикардс как будто утратил к картине всякий интерес.
– Так, – сказал он, – значит, тут она и жила. Наверное, ей нравилось быть в одиночестве. Конечно, если она жила тут одна.
Дэлглиш ответил:
– Насколько мне известно, она жила одна.
До чего же унылая комната, думал он. И дело не в том, что она неудобная. Здесь есть все необходимое для комфорта, только мебель выглядит так, будто все вещи появились из разных домов, а не выбирались самой хозяйкой. Подле камина, куда была подведена газовая горелка, стояли два кресла, обтянутые коричневой искусственной кожей. В центре комнаты – овальный обеденный стол, у стола – четыре не подходящих друг к другу стула. По обе стороны фасадного окна – стеллажи с книгами: подборка справочников, какие-то случайные романы. Две нижние полки были уставлены коробками с картотекой. И только на длинной стене напротив двери можно было увидеть что-то такое, что говорило о попытках создать хоть малое подобие уюта. Хилари, очевидно, любила акварели: вся стена была увешана ими, как в картинной галерее. Среди них были одна-две, которые, как ему показалось, он узнал, и ему захотелось подойти и рассмотреть их получше. Но, вполне возможно, кто-то уже побывал в этой комнате, и важно было ничего не трогать.
Рикардс закрыл дверь и открыл другую, напротив, по правой стороне коридора. Она вела в кухню – функционально обустроенное, не очень-то интересное помещение. Здесь имелось все необходимое, но по сравнению с кухней в «Обители мученицы» эта казалась просто голой.
Посередине стоял небольшой с виниловым покрытием стол, у стола, аккуратно задвинутые, четыре одинаковых стула. На столе – открытая бутылка вина, рядом с ней – пробка и металлический штопор.
На сушилке – два простых бокала, вымытые и поставленные вверх дном.
Рикардс сказал:
– Два бокала, оба вымыты ею или ее убийцей. Отпечатков на них не найти. И открытая бутылка. Кто-то с ней тут пил сегодня вечером.
– Если и пил, то весьма умеренно. Или это она пила совсем мало.
Рукой в перчатке Рикардс поднял бутылку за горлышко и осторожно повернул.
– Налили не больше одного стакана. Может, планировали допить после ее купания. – Он взглянул на Дэлглиша и спросил: – А вы не заходили сюда раньше, мистер Дэлглиш? Я должен задавать этот вопрос всем, кто ее знал.
– Разумеется. Нет, я раньше сюда не заходил. Я пил сегодня кларет, но не с ней.
– Жаль, что не с ней. Она была бы сейчас жива.
– Не обязательно. Я мог уйти, когда она пошла переодеться для плавания. И если кто-то был с ней сегодня вечером, он вполне мог именно так и поступить. – Дэлглиш помолчал, раздумывая, говорить или не стоит, потом сказал: – У бокала слева слегка выщерблен край.
– Хотел бы я иметь ваше зрение. Впрочем, вряд ли это так уж важно.
– Некоторые терпеть не могут пить из битых стаканов. Я сам терпеть этого не могу.
– В таком случае почему она не разбила его, почему не выбросила? Какой смысл хранить бокал, если не собираешься из него пить? Когда передо мной две альтернативы, я начинаю с наиболее правдоподобной. Два бокала – значит, пили двое. Такое объяснение отвечает здравому смыслу.
Еще бы, подумал Дэлглиш. На этом и строится большая часть полицейской работы. Только когда очевидное оказывается несостоятельным, берутся расследовать менее правдоподобное. Но этот первый шаг может оказаться фатально легким шагом в лабиринт неверных концепций. Почему, интересно, инстинкт подсказывает ему, что она пила одна? Может, потому, что бутылка была в кухне, а не в гостиной? Вино – Chateau Talbot, 1979 года, вряд ли предназначено для того, чтобы выпить походя. Почему бы не отнести бутылку в гостиную и, удобно там расположившись, не отдать вину должное? С другой стороны, если она была одна и хотела лишь наскоро выпить глоток перед купанием, она вряд ли стала бы утруждаться. А если в кухне пили двое, Хилари слишком педантично задвинула стулья у стола. Но пожалуй, наиболее убедительным ему показалось количество выпитого вина. Зачем открывать новую бутылку, если собираешься налить по полбокала вина? Это, разумеется, не означало, что она не ждала кого-то потом, чтобы выпить остальное вместе.
Рикардс, казалось, испытывал необыкновенный интерес к бутылке и ярлыку на ней. Вдруг он спросил довольно резко:
– Вы когда вышли из дому, мистер Дэлглиш?
– В девять пятнадцать. Я посмотрел на дорожный будильник на каминной полке и сверил с ним свои часы.
– Никого не встретили по дороге?
– Никого. И никаких следов, кроме ее и моих.
– И что же вы делали на мысу в такое время?
– Прогуливался, размышлял. – Он чуть не добавил: шлепал босиком по воде, как мальчишка, но вовремя остановился.
Рикардс повторил раздумчиво:
– Прогуливался, размышлял.
Чуткому слуху Дэлглиша нетрудно было уловить в его тоне, что он считает подобные действия не только эксцентричными, но и подозрительными. Адам подумал, интересно, как прореагировал бы Рикардс, если бы он решился сказать ему: «Я думал о своей тетушке, о людях, которые ее любили, о ее женихе, погибшем в 1918 году, и о человеке, чьей любовницей она, возможно, была – или не была. Думал о тысячах людей, ходивших по этому берегу и теперь лежащих в земле, как и моя тетушка. Как мальчишкой я ненавидел фальшивый романтизм глупого стихотворения, в котором говорится о великих мира сего, чьи следы навсегда запечатлены на песке времени, – ведь на это, и только на это, может рассчитывать каждый из нас, надеясь оставить на песке преходящий след, который будет стерт следующей же приливной волной. Я думал о том, как мало знал свою тетушку, и о том, можно ли вообще знать человека глубже, чем на самом поверхностном уровне, – даже тех женщин, которых любил. Я думал о столкновении в ночи невежественных армий, потому что ни один поэт не может бродить при лунном свете у моря, не повторяя про себя замечательные стихи Мэтью Арнольда.[40]40
Арнольд, Мэтью (1822–1888) – английский поэт и критик; теме моря посвящены несколько его произведений, например, «Берег у Дувра».
[Закрыть] Я размышлял о том, мог ли я стать лучшим поэтом, и вообще – мог ли бы я стать поэтом, если бы не решил стать полицейским. А если говорить обо всем этом более прозаически, я время от времени задумывался над тем, как изменится моя жизнь – к лучшему или к худшему – теперь, когда я незаслуженно стал обладателем трех четвертей миллиона».
То, что он не собирался рассказывать Рикардсу даже о самых приземленных из этих своих размышлений, и поистине детское стремление сохранить в тайне факт шлепанья босиком по воде вызывали необъяснимое чувство вины, будто Адам и в самом деле утаил какую-то важную информацию. В конце концов, убеждал он себя, нельзя придумать более невинного занятия. Да и не могут же подозревать его на самом деле. Мысль об этом скорее всего показалась бы Рикардсу слишком смехотворной, чтобы рассматривать ее сколько-нибудь всерьез, хотя, логически рассуждая, следовало признать, что никто из тех, кто жил на мысу и был знаком с Хилари Робартс, не может избежать расследования, а он, старший полицейский чин, тем более. Но он – свидетель. Он обладает сведениями, которые может сообщить или утаить, и то, что Рикардс знает, что он ничего утаивать не собирается, ничуть не меняет дела: теперь отношения между ними уже не могут быть прежними. Он вовлечен в это расследование, хочет он того или нет, и Рикардсу нет необходимости указывать ему на этот малоприятный факт. Профессионально это было не его дело, оно его не касалось. Но оно не могло не касаться его как человека.
Дэлглиш был удивлен и даже несколько расстроен тем, как неприятен ему допрос, в какую бы мягкую форму он ни облекался. Неужели человек не имеет права прогуляться по берегу поздно вечером, не давая об этом отчета полицейскому чиновнику? Ему было весьма полезно испытать это ощущение поруганного уединения, это чувство благородного негодования, какое должны были испытывать самые невиновные из подозреваемых на допросах в полиции. И он снова, в который уже раз, осознал, что всегда, с самого детства, терпеть не мог, чтобы его допрашивали. «Чем ты занят? Где ты был? Что ты читаешь? Куда ты идешь?» Он был поздним, таким желанным, единственным ребенком пожилых родителей, вечно озабоченных родительскими тревогами и сверхдобросовестных в исполнении родительского долга. К тому же семья жила в деревне, где очень немногое из того, что делал сын деревенского священника, могло остаться незамеченным. И, стоя в этой тщательно прибранной, какой-то стерильной и безличной кухне, Адам вдруг ясно, так, что болезненно замерло сердце, вспомнил тот момент, когда было нарушено его самое святое уединение. Он вспомнил то скрытое от чужих глаз место, среди густо разросшихся кустов лавровишни и бузины, в самом глухом конце сада, где светящийся солнцем туннель из зеленых листьев вел в его святая святых, в его пропахшее сыростью и перегноем крохотное – всего в полтора квадратных метра – укрытие; он вспомнил тот августовский день, хруст веток и толстое лицо кухарки меж листьев над собой: «Ваша матушка так и думала, что вы тут, мастер Адам. Вас пастор ищет. И что вам за радость прятаться в грязных да мокрых кустах? Лучше бы на солнышке поиграли». Значит, его последнее убежище, самое-самое тайное, было обнаружено. Они давно про него знали. Он произнес:
– О Боже, от Тебя укрыться если б мог…
Рикардс быстро взглянул на него:
– Что это вы такое сказали, мистер Дэлглиш?
– Да просто цитата на ум пришла.
Рикардс не ответил. Возможно, он подумал: «Ну что ж, говорят, ты поэт. Поэтам положено…» Он в последний раз внимательно оглядел кухню, словно полагая, что сила его взгляда заставит этот ничем не примечательный стол и четыре стула, открытую бутылку вина и два вымытых стакана выдать хранимую ими тайну. Потом сказал:
– Я запру дом и поставлю охрану до завтра. Я договорился встретить доктора Мэйтланда-Брауна, патологоанатома, в Истхейвене. Он взглянет на Свистуна, а потом поедет прямо сюда. К тому времени и судебный биолог должен подъехать из лаборатории. Вы ведь сами хотели посмотреть на Свистуна, а, мистер Дэлглиш? И время подходящее, не хуже любого другого.
Дэлглиш полагал, что хуже времени не придумаешь. Одной насильственной смерти за вечер вполне достаточно. Им овладело непреодолимое желание очутиться в покое и уединении мельницы. Но надежды уснуть до наступления утра не было, и возражать не имело смысла. А Рикардс добавил:
– Я мог бы отвезти вас туда, а потом привезти обратно.
При мысли, что ему придется совершить поездку в машине наедине с Рикардсом, Дэлглиш почувствовал неприязнь. Он ответил:
– Если вы подбросите меня к мельнице, я возьму свою машину. Мне незачем будет задерживаться в Истхейвене, а вам, может быть, придется подождать.
Дэлглиша несколько удивила готовность Рикардса уехать с берега. Разумеется, здесь оставался Олифант и другие полицейские; процедура обследования места преступления была четко определенной, а сотрудники Рикардса достаточно компетентны, чтобы сделать все необходимое; кроме того, до прибытия судебного патологоанатома труп нельзя трогать с места. Но Адам чувствовал: дело не только в этом. Рикардсу важно, чтобы они вместе могли взглянуть на труп Свистуна, и он никак не мог вспомнить, что же могло произойти раньше, во время их совместной работы, что вызвало такое стремление.
Глава 5
Гостиница «Балморал» стояла последней в ряду ничем не примечательных строений в дальнем, почти не посещаемом конце построенного в XX веке променада. Гирлянды лампочек, оставшиеся от летнего сезона, все еще тянулись от одного фонарного столба к другому, но лампочки уже не горели, а сами гирлянды провисли неопрятными петлями и напоминали дешевые старые бусы, грозящие рассыпаться при первом порыве ветра. Официально курортный сезон уже закончился. Вслед за полицейским «ровером» Дэлглиш подъехал к гостинице и поставил машину у левой обочины променада. Между променадом и сверкающим под луной морем располагалась детская площадка, огороженная сеткой. Калитка была заперта на засов; закрытая деревянными щитами беседка заклеена выцветшими, наполовину оборванными афишами летних концертов, плакатами, рекламировавшими мороженое самой неожиданной формы и цвета; на одном из плакатов – голова клоуна. Качели были подтянуты высоко; ветер с моря, усиливаясь, сотрясал одно из металлических сидений, и оно выбивало бесконечную дробь о железную раму. Гостиница выделялась среди обшарпанных соседних домов свежеокрашенными ярко-голубыми стенами, кричаще яркими даже в тусклом свете уличных фонарей. Фонарь у подъезда освещал картонный щит с надписью: «Новые владельцы, Билл и Джой Картеры, приветствуют гостей. Добро пожаловать в «Балморал»». Приколотая под надписью карточка сообщала: «Места есть».
Они постояли, пережидая, пока проедут две-три машины, медленно двигавшиеся по дороге – водители высматривали место, где бы припарковаться. Рикардс сказал:
– Это их первый сезон. И до сих пор у них вовсе не плохо получалось, хоть погода в это лето хуже некуда. Во всяком случае, так они говорят. А это им все дело испортит. Воронья-то налетит достаточно, это уж точно; а вот родители с детишками, те сто раз подумают, прежде чем приехать сюда весело каникулы провести. Им еще повезло, что в гостинице сейчас почти никого. Сегодня утром двое сообщили, что не смогут приехать, так что у них сейчас только три пары снимают, да и тех не было, когда мистер Картер нашел труп. И нам пока удается держать их в счастливом неведении. Сейчас-то они по своим номерам разошлись, может, спят уже. Будем надеяться, что до утра не проснутся.
Однако прибывшая еще до них полиция, по-видимому, вызвала настороженный интерес у местных обитателей. Но стоявший незамеченным в подъезде констебль в штатском заставил любопытствующих разойтись, и теперь променад был пуст, если не считать группки из четырех-пяти человек метрах в пятидесяти отсюда, на той стороне, что ближе к морю. Они как будто тихо переговаривались меж собой, но как только Дэлглиш посмотрел в их сторону, зашевелились, задвигались бесцельно, никуда не направляясь: казалось, их расшевелил ветер.
– Но, Господи Боже мой, почему именно здесь? – спросил Дэлглиш.
– Мы знаем почему. Мы до черта многого не знаем, но это-то по крайней мере нам известно. У них тут бармен работает – не полный день. Элберт Апкрафт его зовут. Ему семьдесят пять стукнуло, ни днем меньше. Так он помнит. Что было вчера – не очень четко помнит, а вот с памятью о прошлом у него все в полном порядке. Похоже, Свистун сюда мальчишкой еще приезжал. Его тетушка – сестра отца – была тут управляющей лет двадцать назад. Забирала его у матери – бесплатно каникулы провести, когда в делах затишье. Особенно когда у мамаши новый мужик появлялся и этот новый «дядя» не хотел, чтоб мальчишка под ногами путался. Он иногда оставался тут на несколько недель. Никому беспокойства не доставлял. Помогал постояльцам, иногда ему даже на чай давали, ходил в воскресную школу.
– «Вот кончается день…» – произнес Дэлглиш.
– Ну, его-то день уже закончился, это точно. Он снял номер сегодня, в два тридцать дня. Ту же самую комнату скорее всего. Самую дешевую в гостинице. На одного. В самом конце. А Картеры должны благодарны ему быть за это. Он ведь мог решить, что уйти надо с шиком. Снять двойной номер с ванной и видом на море. Все как положено, весь набор.
Констебль у входа отдал им честь, и они прошли через вестибюль в холл, встретивший их запахом краски, свеженатертых полов и лавандового дезинфектанта. Все здесь блистало прямо-таки гнетущей чистотой. По яркому цветастому ковру шла узкая дорожка из прозрачного пластика. Обои явно только что сменили; на каждой из стен узор был иной. Сквозь раскрытую дверь столовой видны были столики на четверых; каждый – под белоснежной скатертью; на каждом – небольшая вазочка с искусственными цветами: желтые и белые нарциссы, мелкие продолговатые розы. Муж и жена, вышедшие откуда-то из глубины дома им навстречу, выглядели такими же опрятными, как их гостиница. Билл Картер, франтоватый, небольшого роста, казалось, только что сошел с гладильной доски: складки на брюках и на рукавах белоснежной сорочки словно бритва, узел галстука завязан совершенно безупречно. На его жене было летнее платье из цветастого кримплена, поверх него – белый вязаный свитер. Она, видимо, недавно плакала. Ее круглое, почти детское лицо под тщательно уложенными светлыми волосами покраснело и припухло, как от пощечин. Разочарование ее – ведь приехали только они двое – было совершенно очевидным.
– Я думала, вы приедете его забрать, – сказала она. – Почему вы его не заберете?
Рикардс не стал представлять Дэлглиша, только сказал:
– Обязательно заберем, миссис Картер, как только патологоанатом его посмотрит. Теперь уже не долго ждать. Он уже выехал.
– Патологоанатом? Это ведь доктор? Зачем вам доктор? Он ведь уже умер, верно? Его Билл обнаружил. У него же горло перерезано. Господи, да мертвее и быть нельзя!
– Он пробудет здесь теперь уже не очень долго, миссис Картер.
– Билл говорит, вся простыня залита кровью. Он меня туда не пускает. Да я и не хочу на это смотреть. И ковер весь испорчен. Кровь ужасно трудно выводится, это всякому известно. Интересно, кто нам заплатит за ковер, за кровать? О Господи, я-то думала, может, теперь у нас все пойдет на самом деле хорошо. Зачем он вернулся сюда, чтоб такое над собой сделать? Не очень-то хорошо с его стороны, правда ведь? Только о себе заботился, вот что я вам скажу.
– Он был не очень-то заботливым человеком, миссис Картер.
Ее муж обнял ее за плечи и увел прочь. Не прошло и минуты, как он появился снова и сказал:
– Это все шок. Естественно. Она очень расстроена. А кто на ее месте не расстроился бы? Вы знаете, как пройти наверх, мистер Рикардс. Ваш полицейский все еще там. Я не пойду с вами, если не возражаете.
– Конечно, мистер Картер. Я знаю, как туда пройти.
Картер вдруг обернулся и произнес:
– Ради Бога, сэр, заберите его поскорее, очень прошу.
Дэлглишу показалось, что он тоже плачет.
Лифта в гостинице не было. Дэлглиш вслед за Рикардсом прошел три пролета вверх по лестнице, потом вдоль узкого коридора в глубь дома и свернул направо, в короткий тупичок. Молодой полицейский, сидевший у двери, поднялся со стула и, открыв левой рукой дверь, прижался к стене, чтобы дать им пройти. В нос ударил густой запах – запах крови и смерти.
Свет в комнате был включен. Низко свисавшая с потолка лампа в дешевом розовом абажуре ярко освещала ужасное зрелище. Кровать стояла в крохотной комнатушке, чуть больше чулана, с маленьким, под самым потолком, окном, из которого открывался вид разве что на небо. Места здесь хватало только для этой кровати, стула, тумбочки и небольшого низкого комода, служившего одновременно и туалетным столиком. Над ним висело зеркало. Комната, как и все в гостинице, была угнетающе опрятной, и то страшное и неопрятное, что лежало на залитой кровью постели, выглядело поэтому еще более страшным. Разверстое горло с белыми сморщенными сосудами и провал рта над ним, казалось, возмущенно протестуют против этого порядка, против всех этих приличий. На шее не было видно пробных надрезов, и Дэлглиш подумал, что этот единственный акт уничтожения, акт насилия над собственной плотью потребовал, должно быть, гораздо большего напряжения сил, чем то, на которое могла быть способна детская рука с тонкими согнутыми пальцами, лежавшая теперь на затвердевшей от темной засохшей крови простыне. Нож – пятнадцать сантиметров окровавленной стали – лежал рядом с этой рукой. Почему-то Свистун разделся, готовясь к смерти, и теперь лежал в майке, трусах и коротких нейлоновых носках синеватого цвета, отчего казалось, что на ногах трупа уже появились признаки разложения. На стуле у кровати лежал аккуратно сложенный костюм – темно-серый, в полоску. На спинке стула – белая в голубую полоску сорочка из быстро сохнущей и не требующей глажки ткани, на ней – галстук.
Под стулом – поставленные аккуратно бок о бок ботинки, сильно поношенные, но начищенные до зеркального блеска. Небольшого размера, они были бы впору девушке.
– Невилл Поттер, – сказал Рикардс, – тридцати шести лет. Малорослый тощий хиляк. И не поверишь ведь, что в этих костлявых руках хватило бы силы цыпленка задушить. Заявился сюда принарядившись – в лучшем своем костюме, – чтобы встретиться с Создателем. Только после, видно, передумал. Может, вспомнил, что мамочка рассердится, если он воскресный костюм кровью зальет. Вам неплохо бы познакомиться с его мамочкой, мистер Дэлглиш. Вот уж кто наше с вами образование расширит. Через нее многое можно объяснить. Но он оставил вещественные доказательства. Все тут, все выложил для нас, чтоб ясно было как на ладони. Вот ведь аккуратный паршивец!
Дэлглиш протиснулся мимо спинки кровати, стараясь не ступить в лужу крови на полу. На комоде лежало вооружение Свистуна и его трофеи: кожаный собачий поводок, аккуратно свернутый, светлый парик и синий берет, складной нож, лампочка с батарейкой, изобретательно вставленная в центр металлического обруча. Рядом помещалась пирамидка спутанных курчавых волос – светлых, темно-каштановых, рыжих. Перед аккуратно выложенными на комод предметами – листок бумаги, вырванный из тетрадки, с короткой запиской; тщательно, по-детски выписанные шариковой ручкой печатные буквы:
«Это ухудшается. Не знаю другого способа себя остановить. Пожалуйста, позаботьтесь о Понго».
«Пожалуйста» – подчеркнуто.
– Это пес его, – сказал Рикардс. – Понго.[41]41
Понго (англ.) – крупная обезьяна, орангутанг.
[Закрыть] О Господи!
– А вы как полагали он его назовет? Цербер?
Рикардс открыл дверь и, встав в проеме спиной к коридору, дышал глубоко, словно изголодался по свежему воздуху. Потом продолжал:
– Он жил со своей мамочкой в поселке из жилых фургонов, на окраине Кромера. Целых двенадцать лет. Он там был на все руки работник: делал мелкий ремонт, присматривал за фургонами по ночам, выезжал на жалобы. У хозяина имеется еще один такой же поселок, за Ярмутом, так Свистун иногда ездил туда – на смену постоянному парню. Всегда вроде один, сам по себе. Все имущество – машина-универсал и собака. Несколько лет назад женился на девчонке из того же поселка. Только продолжалось это недолго, всего четыре месяца. Бросила его. Мамочка ее допекла или вонь в этом фургоне. Бог знает, как она четыре-то месяца вытерпела.
– Он, разумеется, был одним из главных подозреваемых. Вы наверняка его проверяли.
– Мамочка подтвердила его алиби по двум убийствам. То ли пьяная была и не знала, был он дома или нет, то ли покрывала его. А то, вполне возможно, ей было с высокой горки плевать на все это. – Рикардс вдруг с неожиданной злостью произнес: – Кажется, давно пора было научиться не принимать на веру такого рода алиби. Постоянно говорю об этом районному комиссару, который проводил опрос подозреваемых, но вы же знаете, как это бывает. Тысячи опрашиваемых, проверки и перепроверки, все результаты вводятся в компьютер. А я бы дюжину компьютеров отдал за одного комиссара полиции, который нюхом чует, когда свидетель лжет. Господи, да неужели фиаско с делом Потрошителя из Йоркшира нас так ничему и не научило?!
– Неужели ваш сотрудник не обыскал его машину?
– Обыскали, а как же. Проявили хоть малую толику инициативы. Там было чисто. Он все это прятал в каком-то другом месте. Может, доставал каждый вечер, выжидал, выслеживал, выбирал удачный момент. – Он посмотрел на обруч. – Изобретательно, ничего не скажешь. Как его мамочка утверждает, у него всегда были «умные» руки.
