Текст книги "Королевская шутиха"
Автор книги: Филиппа Грегори
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 39 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]
– И твои видения сбываются? – буравя меня глазами, спросила Елизавета. – Ты ведь гадала для мистера Ди?
Я мешкала с ответом, чувствуя пропасть, разверзающуюся у меня под ногами.
– А кто это сказал?
Принцесса улыбнулась, показав два ряда белых остреньких, как у лисы, зубов.
– Не столь важно, откуда я это узнала. Мне важнее знать, сбываются ли твои предсказания.
– Некоторые сбываются, – вполне честно ответила я. – Но иногда мне не удается узнать то, что для меня очень важно. Важнее всего. Я призываю свой дар, а он молчит. Так что пользы от него немного. Он всего один раз предостерег меня.
– И о чем было это предостережение? – спросила она.
– О смерти матери.
Я сразу же пожалела о сказанном. Мне не хотелось рассказывать о своем прошлом этой сообразительной и смышленой принцессе.
Елизавета смотрела на меня с искренним сочувствием.
– Прости, я не знала, – мягко сказала она. – Наверное, она умерла в Испании? Ты же приехала сюда из Испании?
– Да, в Испании. От чумы.
Сказав это, я сразу же ощутила резкую боль в животе. Так часто бывало, когда я лгала о своей матери. Но я не решалась рассказать Елизавете о кострах инквизиции. Принцесса внимательно разглядывала меня, и мне показалось, что она уловила в моих глазах отблески того страшного костра.
– Еще раз прости меня, – совсем тихо сказала Елизавета. – Девочке тяжело расти без матери.
Я знала: сейчас она думала не о моей, а о своей матери, умершей на плахе и казненной как ведьма, прелюбодейка и шлюха. Потом усилием воли принцесса отогнала мрачные мысли.
– А что вас заставило приехать в Англию?
– У нас здесь дальние родственники. Отец устроил мне помолвку. Нам хотелось начать жизнь заново.
Елизавета покосилась на мои панталоны и снова улыбнулась.
– А как твой суженый относится к таким вот мальчишеским нарядам?
Я слегка надула губы.
– Ему все это не нравится. И мой наряд, и моя служба при дворе.
– А он тебе нравится?
– Как дальний родственник – да. Но не как муж.
– Может, у тебя есть выбор?
– Почти нет, – лаконично ответила я.
– Так у всех женщин, – сказала Елизавета, и в ее голосе я уловила презрение. – Выбирать позволено лишь тем, кто носит панталоны. Правильно, что ты ходишь в них, а не в платье.
– Скоро мне придется с ними расстаться, – вздохнула я. – Я их надела еще почти ребенком, но…
Я вовремя прикусила язык. Нечего откровенничать с этой принцессой, обладающей тюдоровским даром вытягивать из других то, что они вовсе не собирались говорить.
– В твоем возрасте я вообще не представляла, как стану женщиной, – сказала она, будто улавливая мои мысли. – Я не знала, как ею быть. Мне хотелось быть ученой. Вот там я все понимала. У меня был удивительный учитель. Он занимался со мной латынью, греческим и основными европейскими языками. Мне очень хотелось потрафить своему отцу. Я думала: если я стану такой же умной и образованной, как Эдуард, отец будет доволен. Представляешь, я писала ему письма на греческом языке! Больше всего я боялась, что меня выдадут замуж и ушлют далеко от Англии. И потому я усердно училась, чтобы стать образованной дамой, которой позволят остаться при дворе. Когда отец умер, я думала, что всегда буду находиться при дворе: любимая сестра короля, любимая тетка его многочисленных детей. Вместе мы бы завершили дело, начатое нашим отцом.
Она встряхнула головой.
– Пожалуй, я бы не хотела иметь твой дар ясновидения, – сказала Елизавета. – Я бы тогда все знала заранее: смерть моего брата, восхождение Марии на престол и ее попытки разрушить отцовское наследие.
Глаза принцессы блестели от слез. Она вытерла их ладонью. Ее рука слегка дрожала.
– Ханна, ты способна увидеть мое будущее? Скажи, Мария встретит меня как сестру и поверит, что я не участвовала ни в каких заговорах против нее? Ты скажешь ей, что мое сердце чисто и невинно?
– Если она сможет встретить вас по-сестрински, она вас простит.
Я взяла принцессу за руку, но продолжала смотреть на ее внезапно побледневшее лицо. Елизавета уперлась затылком в затейливо вышитую подушку.
– Да, принцесса, королева желала бы стать вашим другом. Я это знаю. Она была бы очень счастлива услышать о вашей невиновности.
Елизавета вырвала руку из моих пальцев.
– Даже если Ватикан вдруг объявил бы меня святой, Мария и тогда не была бы счастлива. И я назову тебе причину. Дело не в том, что я покинула двор, и даже не в моих сомнениях по части ее веры. Дело во вражде между сводными сестрами. Она никогда не простит мне то, что сделали с ее матерью и с нею.
– Ваше высочество, я что-то не понимаю. Вы же значительно младше Марии? При чем тут вы?
– Очень даже при том! Я была любимой дочерью отца, баловнем двора. Мария все это видела. Она ненавидела меня за то, что я была счастливее ее. Знаешь, как я боялась ее в раннем детстве? Она сидела возле моей кроватки, пела мне колыбельную, а мне казалось: вот сейчас она схватит подушку и прижмет мне к лицу. В ней диковинным образом перемешались любовь и ненависть. И менее всего ей хочется видеть при дворе младшую сестру, поскольку сравнение явно не в ее пользу.
Я промолчала: слова Елизаветы были неприкрыто дерзкими, хотя и во многом правильными.
– В глубине души каждый человек верно оценивает себя. Мария понимает: я моложе и красивее ее. К тому же в моем облике видна чистота династии Тюдоров, а не помесь с испанцами.
– Ваше высочество, будьте осторожнее, – сказала я.
Елизавета расхохоталась. (И куда только делась ее болезнь?)
– Я даже знаю, зачем она тебя сюда послала. Заглянуть в мое сердце. Да? Она свято убеждена, что Бог принимает самое деятельное участие в ее жизни. Советует ей, как жить и что делать. Может, оно и так. Но мне думается, ее Бог не торопится наполнять ее жизнь радостью. Представляешь, сколько долгих лет Мария ждала трона? И вдруг – мятеж, охвативший едва ли не всю страну. Она собралась замуж, да только вот жених что-то не торопится сюда ехать, а остается у себя на родине и ласкает не мою сестру, а свою любовницу. Скажи, шутиха, какое будущее ждет мою сестру?
– Ваше высочество, я не могу заглядывать в будущее ни по собственному желанию, ни по желанию других. И мне всегда страшно в него заглядывать.
– Мистер Ди считает, что ты могла бы стать великой провидицей и помочь ему разгадать тайны небес.
Я отвернулась, боясь, как бы на моем лице ненароком не отразилась картина, вдруг всплывшая у меня внутри: темное зеркало и слова о двух королевах, которые будут править Англией. Ребенок и не ребенок, король и не король, королева-девственница, забытая всеми, и другая королева, совсем не девственница. Я помнила все это, но не понимала смысла туманных слов.
– Я мало знаю мистера Ди, – осторожно заметила я. – И потом, я его давно не видела.
– Однажды ты заговорила со мной без моего позволения. Ты упомянула его имя и другие имена, – совсем тихо произнесла Елизавета.
Это не застало меня врасплох.
– Ничего подобного не было, ваше высочество. Если помните, у вас сломался каблук, и я помогла вам дойти до ваших покоев.
Елизавета прищурила глаза и улыбнулась.
– Может, Ханна, ты и блаженная, но уж точно не дурочка.
– Во всяком случае, я умею отличить кукушку от ястреба.
Принцесса молчала. Я тоже. Потом она выпрямилась и спустила ноги с кровати.
– Помоги мне встать, – сказала Елизавета.
Я протянула ей руку, и она навалилась на меня, поднимаясь на ноги. Ее шатало, и это не было игрой. Я видела: она действительно больна, и ее телесная болезнь усугублялась страхом. Она подошла к окну, взглянула на холодный сад. Все листья, сохранившиеся на деревьях, покрывала ледяная корочка.
– Мне страшно ехать в Лондон, – с тихим стоном призналась Елизавета. – Помоги мне, Ханна. Я боюсь там появляться. Есть какие-нибудь вести от сэра Роберта? И ты что, на самом деле давно не виделась с Джоном Ди? А что с другими? Неужели не осталось никого, на чью помощь я могла бы рассчитывать?
– Ваше высочество, клянусь вам: мятеж подавлен, очень многие схвачены и уже казнены. Никто сейчас не сможет вас спасти. Нет такой силы, которая осмелилась бы выступить против королевы. Говорю вам, я очень давно не видела мистера Ди. Сэра Роберта я навещала в Тауэре, передавала ему книги. Он в полной уверенности, что его казнят. Судя по его настроению, дни его сочтены. Он освободил меня от службы ему.
Я вспомнила нашу последнюю встречу, и у меня дрогнул голос. Я глотнула воздуха, приказав себе успокоиться.
– Сэр Роберт просил не за себя. Он просил за Джейн Грей.
Я не стала говорить, что он просил и за Елизавету. Она и так понимала свою близость к плахе.
Она закрыла ставни и оперлась о них спиной.
– Ты просила перед королевой за леди Джейн? Ее простят?
– До сих пор королева отличалась милосердием, – ответила я.
Елизавета посмотрела на меня. По ее лицу текли слезы.
– Я очень на это надеюсь, – прошептала она. – Но это Джейн. Что будет со мною?
На следующий день мы выехали. Елизавета и сама понимала: у советников кончилось терпение. Если она попытается придумать новую уловку, ее увезут в Лондон силой. Все имущество принцессы: одежда, мебель и предметы обихода уже были погружены на телеги и отправлены во дворец. У дверей дома стоял присланный паланкин королевы с подушками и коврами из самой теплой шерсти. Паланкин крепился к повозке, запряженной четырьмя белыми мулами, и их погонщик терпеливо ждал, когда ее высочество соизволит отправиться в путь. Выйдя на крыльцо, Елизавета пошатнулась. Казалось, она вот-вот упадет в обморок. Однако врачи были начеку: они тут же подхватили ее и не столько понесли, сколько поволокли к повозке с паланкином. Они забросили ее внутрь, словно мешок с тряпьем. Принцесса вскрикнула, якобы от боли, но я-то знала: она сильно напугана. Елизавета не верила словам сестры и считала, что едет на суд и неминуемую казнь.
Мы двигались медленно. Принцесса умудрялась растягивать каждую остановку, прося дать ей подольше отдохнуть. Она жаловалась на тряскую дорогу; ей было никак не вылезти из паланкина, а потом никак туда не забраться. Ее лицо, почти целиком закутанное в мех, на холоде раскраснелось и стало еще одутловатее. Погода отнюдь не благоприятствовала нашему путешествию, а больному человеку ехать было еще тяжелее. Однако советники королевы не собирались делать ей никаких уступок. Двоюродный брат Елизаветы сам их торопил. Пусть при них и не было постановления на ее арест – их поведение наглядно показывало принцессе, что она обречена.
Если бы королева видела в ней свою наследницу, никто бы из этих людей не посмел столь грубо обращаться с принцессой. Никто бы не дерзнул заставлять будущую королеву Англии ни свет ни заря забираться в паланкин и трястись по подмерзшей за ночь дороге. Должно быть, советники знали наверняка: Елизавете не быть королевой, а потому позволяли себе не церемониться с нею.
Три дня, проведенных в дороге, показались мне вечностью. Каждый раз принцесса просыпалась все позднее. Она все громче жаловалась на боль во всех суставах. Так она выигрывала несколько часов и в паланкин забиралась лишь к полудню. Когда мы останавливались на обед, Елизавета позже всех засиживалась за столом и с откровенной неохотой брела к повозке с паланкином. К вечеру рассерженные советники осыпали бранью своих лошадей, а войдя в дом, где нам предстоял ночлег, громко топали и лягали половики.
– Ваше высочество, много ли вы выигрываете от этих задержек? – напрямую спросила я Елизавету, когда сэр Уильям чуть ли не в десятый раз отправил меня поторопить ее со сборами. – Королева вряд ли вас простит, если вы заставите ее ждать дольше положенного.
Принцесса стояла, а одна из ее служанок тщательно укутывала ей горло шарфом.
– Много, Ханна. Я выигрываю целый день жизни.
– У вас впереди еще много таких дней, – попыталась успокоить ее я.
Она улыбнулась мне, но ее глаза были еще темнее от страха.
– Должно быть, Ханна, ты не попадала в такие обстоятельства, когда начинаешь ценить каждый день жизни. Целый день, который ты можешь прожить. Я бы сейчас сделала что угодно, только бы выиграть у них еще один день. А завтра – еще один. Каждый день нашей задержки с приездом в Лондон – это день моей жизни. Каждое утро, когда я просыпаюсь, и каждая ночь, когда я ложусь спать, – мои маленькие победы.
Четвертый день нашего путешествия ознаменовался встречей с гонцом, скакавшим из Лондона. У него было письмо для сэра Уильяма Говарда. Советник прочитал письмо, затем спрятал в карман камзола. Лицо сэра Уильяма заметно помрачнело. Елизавета дождалась, пока он отвернется, и своим распухшим пальцем поманила меня.
– Я очень хочу знать о содержании письма, – сказала она. – Держись вблизи них и послушай, о чем они будут говорить. Тебя они не заметят.
Такая возможность выпала мне, когда мы остановились на обед. Сэр Уильям и другие советники спешились и ждали, пока их лошадей отведут в конюшню. Я заметила, что родственник Елизаветы достал из кармана то самое письмо. Я примостилась рядом, делая вид, что расправляю сапог.
– Леди Джейн казнили, – сообщил он вполголоса. – Пару дней назад. А перед нею казнили Гилфорда Дадли.
– А Роберта? – крикнула я, забыв всякую осторожность и вклинившись в голоса взрослых. – Роберта Дадли?
Шутихе, да еще считающейся блаженной, многое прощается. Сэр Уильям даже не рассердился.
– О нем ничего не сказано. Я так думаю, их с братом казнили одновременно.
Окружающий мир потерял ясность очертаний. Я была близка к обмороку. Я грохнулась на холодную ступеньку крыльца и обхватила голову руками.
– Сэр Роберт, – прошептала я. – Мой господин.
Я не верила, не хотела верить, что его казнили и что я уже никогда не увижу блеска его темных живых глаз. Неужели палач мог отсечь такую голову, будто казнил рядового мятежника? Неужели улыбка и обаяние сэра Роберта не спасли его от участи старшего брата? Кто посмел лишить жизни «костлявого Робина»? Кто подписал ему смертный приговор? Какой палач осмелился исполнить этот приговор? Я тем более не могла поверить в казнь сэра Роберта, поскольку видела его блестящее будущее. Я слышала тогда слова, исходящие из моего рта. Я помнила запах свечей, помнила их мерцание в темной комнатке, их бесконечные отражения в зеркале мистера Ди. Я же не придумала, что сэр Роберт будет любим королевой и умрет своей смертью, в постели, а не на плахе! Мне это показали; мой дар вложил эти слова мне в уста. Если же сэра Роберта казнили, погибла не только моя большая любовь. В таком случае судьба с наглядной жестокостью показала, что мой дар – выдумка, заблуждение. Все мои предсказания погибли под тем же топором, который оборвал жизнь сэра Роберта.
– Эй, шутиха, тебе никак плохо? – спросил кто-то из спутников сэра Уильяма.
Сам сэр Уильям скользнул по мне равнодушным взглядом.
Я заставила себя проглотить застрявший в горле комок.
– Можно я расскажу принцессе о казни леди Джейн? – спросила я. – Ей это нужно знать.
– Рассказывай, – все так же равнодушно отозвался сэр Уильям. – Ей это обязательно нужно знать. Через несколько дней об этом узнает вся Англия. Джейн и братья Дадли окончили свои дни на плахе. Та же участь ждет сотни других мятежников. У народа будет зрелищ с избытком.
– В чем их обвинили? – спросила я, хотя и сама знала ответ.
– В государственной измене, – отрезал сэр Уильям. – Так и расскажи принцессе. Их казнили за измену и за посягательство на трон.
Все, не сговариваясь, повернулись в ту сторону, где стояла повозка с паланкином. Елизавета с помощью миссис Эшли и другой фрейлины выбиралась наружу.
– Такая смерть ждет всех предателей, – назидательно произнес сэр Уильям, глядя в сторону своей двоюродной сестры.
Она дружила со многими, кто нынче раскачивался на виселицах.
– Так умирают все предатели.
– Аминь, – послышалось откуда-то сзади.
Я дождалась, пока Елизавета пообедает, и только тогда решилась подойти к ней. Она омыла руки после еды и теперь держала их перед мальчишкой-прислужником, а тот тщательно вытирал их полотенцем.
– Узнала про письмо? – не поворачивая головы, спросила принцесса.
– Через день об этом узнают все, – сказала я. – Мне больно сообщать вам такие новости, ваше высочество, но ваша родственница Джейн Грей… два дня назад казнена. Ее муж… и сэр Роберт тоже.
Руки Елизаветы даже не дрогнули, но я заметила, как сразу потемнели ее глаза.
– Значит, она все-таки решилась. Королева переступила черту. У нее достало смелости казнить свою родственницу, которую она знала с детства.
Мальчишка деловито вытирал все еще одутловатые руки принцессы. Это было ее полотенце с красиво вышитой монограммой. Пальцы Елизаветы по-прежнему оставались неподвижными, будто я рассказывала ей придворную сплетню.
– Королева познала силу топора. Теперь никому будет не уснуть. Слава Богу, я ни в чем не замешана.
Я кивала, но почти не слушала ее. Перед моим мысленным взором был сэр Роберт. Он поднимался на эшафот с гордо поднятой головой. Совсем не как его отец, униженно моливший о пощаде.
К нам подошел сэр Уильям.
– Я очень устала, – сказала ему принцесса. – Я просто не в состоянии продолжать путь. На сегодня все. Мне нужно отдохнуть.
– Послушай, Елизавета, мы и так безбожно опаздываем, – хмуро ответил он.
Она покачала головой.
– Прошу тебя, дай мне сегодня отдохнуть. Я лягу спать, а завтра выедем пораньше.
– Тогда завтра я подниму тебя еще затемно… ваше высочество, – нехотя согласился он.
– Конечно, – ответила Елизавета, едва заметно улыбнувшись.
Сколько бы Елизавета ни затягивала это путешествие, оно неумолимо приближалось к концу. Через десять дней после нашего отъезда из Лондона мы вновь остановились на ночлег в Хайгейте, в доме одного знатного господина.
Я ночевала вместе со служанками принцессы. Те поднялись очень рано, чтобы приготовить все необходимое для въезда Елизаветы в Лондон. Они доставали из сундуков белоснежное нижнее белье, чистили и гладили белое платье. Мне вспомнился день, когда она выехала из Лондона, чтобы встретить старшую сестру. Тогда одежда принцессы соответствовала цветам Тюдоров – белому и зеленому. Сейчас остался только белый – цвет невесты-мученицы. На этот раз Елизавета не изобретала задержек. К дверям дома уже подогнали повозку с паланкином. Вокруг собралась толпа, желавшая увидеть принцессу.
– Думаю, тебе лучше задвинуть занавески паланкина, – все тем же угрюмым голосом произнес сэр Уильям.
– Нет, пусть остаются раздвинутыми, – возразила Елизавета. – Люди хотят меня увидеть. Пусть смотрят. Пусть убедятся, в каком я состоянии. Возможно, у них будет больше сострадания ко мне, чем у тебя и твоих спутников. Вы четырнадцать дней везете меня по тряским дорогам, под ветром, дождем и снегом!
– Не преувеличивай. Всего десять, считая дорогу в Эшридж и пребывание там. А если бы ты не упрямилась до последнего, мы бы обернулись за пять.
Принцесса не удостоила его ответом. Она молча легла на подушки и махнула рукой, показывая, что он может идти. Я слышала, как сэр Уильям бурчал под нос ругательства, потом отправился к своей лошади. Я поехала позади паланкина. Мы выехали со двора на лондонскую дорогу и вскоре уже были в городе.
За время нашего отсутствия Лондон успел провонять смертью. На каждом перекрестке торчало по нескольку виселиц с их ужасающим грузом. На висельников лучше было не смотреть. У многих лица превратились в маски чудовищ. Их губы были растянуты в жуткой ухмылке, а выпученные глаза глядели прямо на живых. Порыв ветра заставлял трупы раскачиваться взад-вперед, обдавая улицы волнами трупного смрада. Иногда от перемены направления ветра веревки закручивались. Тогда зрелище становилось особенно невыносимым. Мертвые тела дергались и подпрыгивали. Казалось, они все еще живы и отчаянно цепляются за жизнь.
Елизавета смотрела только прямо, однако и ее ноздри улавливали удушающий запах разлагающихся тел. Половину повешенных она знала. Все они считали, что участвуют в мятеже, затеянном ею. Когда рано утром она садилась в паланкин, ее лицо было таким же белым, как и платье. К тому времени, когда мы ехали по Кинг-стрит, лицо Елизаветы приобрело цвет снятого молока.
Некоторые горожане все же отваживались крикнуть: «Да хранит Господь ваше высочество!» Тогда она ненадолго выныривала из своих дум, пыталась улыбнуться и махала людям рукой. Елизавета напоминала мученицу, отправляющуюся на казнь, и здесь, на улице с частоколом виселиц, в этом никто не сомневался. Все считали Елизавету главной зачинщицей мятежа. Сорок пять казненных, прежде чем взойти на плаху, назвали ее имя и признались, что мятеж провалился. Правда, подобное признание их не спасло. Теперь и принцессе предстояло держать ответ перед королевскими судьями. Никто не сомневался, что вскоре она разделит судьбу казненных.
Завидев нашу кавалькаду, слуги открыли главные ворота Уайтхолла. Мы медленно въехали во двор. Елизавета выпрямилась и обвела глазами ступени главного входа. Марии там не было. Ни королева, ни кто-либо из придворных не вышли встречать мятежную принцессу. Ее встречало молчаливое презрение. Правда, один придворный все же появился, однако на принцессу он даже не взглянул, а заговорил с сэром Уильямом. Вид у них обоих был, как у тюремщиков.
Затем Уильям Говард подошел к паланкину и протянул двоюродной сестре руку.
– Покои для тебя готовы, – сухо объявил он. – Можешь выбрать двух служанок, которые пойдут с тобой.
– Со мною должны пойти все мои служанки, – встрепенулась Елизавета. – Я очень плохо себя чувствую с дороги и нуждаюсь в их помощи.
– Приказано, чтобы служанок было не больше двух, – отчеканил сэр Уильям. – Выбирай.
Все это время он разговаривал с принцессой либо сухо, либо пренебрежительно. Сейчас он вкладывал в слова всю свою неприязнь. Возможно, это тоже был спектакль на публику. На нас глядели сотни глаз, нас слушали сотни ушей. Сэр Уильям старался, чтобы никто не заподозрил его хотя бы в капле сочувствия к своей сестре-изменнице.
– Выбирай! – пролаял он.
– Миссис Эшли и…
Елизавета огляделась и остановила свой взгляд на мне. Я хотела затеряться в толпе, чтобы и на меня не пали обвинения в сочувствии обреченной принцессе. Но Елизавета понимала: через меня у нее есть шанс встретиться с королевой или хотя бы что-то передать Марии.
– Я выбрала. Миссис Эшли и шутиха Ханна.
Сэр Уильям скрипуче хохотнул.
– Три шутихи. Три дуры, – пробурчал он и махнул слугам, чтобы проводили нас в покои Елизаветы.
Я не стала дожидаться, пока Елизавета устроится в отведенных ей покоях, а поспешила на поиски Уилла Соммерса. Его я нашла в большом зале, где он преспокойно спал на скамейке. Кто-то заботливо прикрыл шута плащом. Уилла любили все.
Я присела на край скамейки, раздумывая, стоит ли его будить.
И вдруг, не открывая глаз, он прошептал:
– Мы и впрямь дураки. Столько не виделись, а теперь сидим как немые.
Я даже не успела ему ответить. Уилл порывисто сел и крепко обнял меня за плечи.
– Я думала, ты спишь.
– Я валял дурака, – с достоинством ответил шут. – Мне подумалось, что спящий шут смешнее, чем бодрствующий. Особенно при дворе.
– Почему? – насторожилась я.
– Никто больше не смеется моим шуткам, – признался Уилл. – Вот я и решил проверить: может, они будут смеяться моему молчанию. И знаешь, молчащий шут очень многим понравился. Тогда я устроил новую проверку – как они воспримут спящего шута. И потом, если я сплю, мне все равно, смеются они или нет. Зато я могу утешаться мыслью, что я очень забавен. Мне снится моя мудрость, и я, просыпаясь, смеюсь над своим сном. Правда, мудрая затея?
– Очень мудрая, – согласилась я.
– Принцесса приехала? – спросил он.
Я кивнула.
– Болеет?
– Да, причем сильно. По-настоящему.
– Королева сможет предложить ей средство, мгновенно избавляющее от всякой боли. Теперь ее величество стала хирургом, поднаторевшим в ампутации.
– Только не это! – вырвалось у меня. – Уилл, скажи, а сэр Роберт мужественно держался во время казни? Он быстро умер?
– Жив покамест… как ни странно, – пожал плечами Уилл.
У меня зашлось сердце.
– Как же так? Мне сказали, что и его тоже обезглавили.
– Успокойся, – посоветовал мне Уилл. – Зажми голову между колен. Помогает.
Я послушно зажала голову между колен.
– Ну что, так лучше? А то ты уже была готова грохнуться в обморок.
Я выпрямилась.
– Видела бы ты себя в зеркале! Ишь, как покраснела. Худющая ты что-то стала. Гляди, как бы панталоны не свалились.
– Ты уверен, что он жив? Я думала, его казнили. Во всяком случае, мне так сказали.
– По всем раскладам, его должны были казнить. Минувшим летом у него под окнами казнили отца. Теперь вот – старшего брата и невестку. А сэр Роберт пока жив. Не удивлюсь, если от таких зрелищ он весь поседел, но его голова пока еще держится на плечах.
– Так это правда, что он жив? – не могла угомониться я. – Ты уверен?
– Скажем так: сегодня он жив. Что будет завтра – знают только Бог и королева.
– А я могу повидаться с ним, не навлекая на себя беду?
Шут засмеялся.
– Кто связывается с Дадли, обязательно навлекает на себя беду.
– Я хотела сказать: увидеться с ним, не вызвав подозрения.
Уилл покачал головой.
– Сумерки накрыли этот двор, – печально проговорил он. – Никто ничего не может сделать без того, чтобы его в чем-то не заподозрили. Потому я и сплю. Никто не может обвинить меня в том, что во время сна я плету заговор. Это сон ни в чем не повинного человека. Я стараюсь не видеть снов.
– Я очень хочу увидеть сэра Роберта, – сказала я, даже не пытаясь облечь свое страстное желание в спокойно-равнодушные слова. – Просто увидеть его и убедиться, что он жив и останется жив.
– Сэр Роберт, как и все люди, смертен, – улыбнулся Уилл. – Когда-нибудь он все равно умрет. Пока что он жив. Но сколько это продлится, я не знаю. Думаю, такой ответ тебя должен устроить.
Весна 1554 года
Все последующие дни я курсировала между покоями королевы и покоями Елизаветы, но нигде не чувствовала себя спокойной. Королеву я неизменно видела с плотно сжатыми губами и решительным взглядом. Она понимала, что принцесса виновна и заслуживает смертной казни, однако не решалась перейти черту и отправить сестру в Тауэр. Государственный совет допрашивал Елизавету в полной уверенности, что она была не только прекрасно осведомлена о заговоре, но и принимала в нем самое живейшее участие. Эшридж должен был прикрывать мятежников с севера, пока те двигались на Лондон с юга. Самое скверное – Елизавету обвиняли в связях с французским двором, откуда она якобы получала деньги для мятежа. Принцессу обвиняли в том, что она договорилась о высадке французских войск, которых ждала со дня на день. Только верность жителей Лондона помогла королеве удержаться на троне, иначе там сейчас восседала бы Елизавета, а Мария находилась бы под арестом.
Советники убеждали королеву предъявить Елизавете официальное обвинение в государственной измене, но Мария противилась этому шагу, боясь, что он может всколыхнуть страну. Ее ужасало число людей, примкнувших к мятежу. Никто не брался предсказывать, не вызовет ли открытое обвинение Елизаветы новый мятеж. А вдруг у принцессы найдутся тысячи сторонников, готовых ценой собственной жизни спасти ее жизнь? Совсем недавно в Кент по этапу погнали тридцать осужденных мятежников, которых предполагалось для острастки казнить в их родных городах и селениях. Однако казнь тридцати человек вряд ли испугает сотни и тысячи сторонников протестантской принцессы, если они узнают, что ей грозит плаха.
Хуже всего, что королеве не хватало решимости оставаться жестокой до конца. Она надеялась увидеть Елизавету с поникшей головой, кающейся и умоляющей о сестринском прощении. Тогда бы она пошла на примирение с принцессой. Королева надеялась, что Елизавета признает: да, ее старшая сестра сильнее. В страшный час, когда мятежники готовились вступить в Лондон, Мария сумела воодушевить горожан, и те отстояли законную власть. Однако Елизавета не собиралась каяться и умолять сестру о милосердии. Горделивая и непреклонная, она продолжала утверждать, что ни в чем не виновна и что мятежники, надеясь спасти собственные шкуры, ее оговаривали. Марии было невыносимо видеть принцессу, приносящую лживые клятвы. Королева часами выстаивала на своей молитвенной скамеечке, подперев руками подбородок и устремив взор на изображение распятого Христа. Она неустанно просила Бога дать ей четкие наставления, подсказать, как она должна поступить со своей вероломной сестрой.
После одного из таких молитвенных бдений Мария поднялась с колен, подошла к камину, прислонилась к каменному остову трубы и стала глядеть на игру пламени.
– А вот она бы ни минуты не колебалась, вынося вам смертный приговор, – сердито сказала Марии Джейн Дормер. – Она бы едва успела надеть корону на свою голову, как ваша полетела бы с плеч. Елизавете было бы все равно, виновны вы, замешаны ли в мятеже или вас просто снедала зависть. Она бы казнила вас, просто чтобы избавиться от наследницы.
– Для тебя Елизавета – чужой человек, а мне она сестра, – ответила Мария. – Я не могу перечеркнуть прошлое и вымарать из памяти, как я учила ее ходить и как она крепко держалась за мою руку, делая нетвердые шаги. И теперь я должна отправить эту взбалмошную девчонку в ад?
Джейн Дормер ответила недовольным пожатием плеч и склонилась над шитьем.
– Я буду снова молиться и просить у Бога наставления, – тихо сказала королева. – Я должна найти способ уживаться с Елизаветой, как и подобает сестрам.
В марте холода начали отступать. Теперь раньше светало и позже темнело. Двор по-прежнему находился в напряжении, следя за судьбой принцессы. Советники королевы допрашивали ее чуть ли не ежедневно, однако сама королева избегала видеться с сестрой.
– Я просто не могу, – признавалась она нам.
Королева все еще ждала советов с небес, которые позволили бы ей, не отягчая совести, отправить Елизавету на суд. Если уж советники не желали принимать объяснений принцессы, суд тем более отмел бы все ее утверждения. И тогда бы Елизавету ждала короткая дорога на эшафот.
Обвинений против Елизаветы хватало, чтобы казнить ее трижды, однако королева по-прежнему не могла принять решения. Накануне Пасхи я получила письмо от отца. Он спрашивал, не сумею ли я отпроситься на неделю, чтобы поухаживать за ним. Он сообщал, что неважно себя чувствует, и ему трудно самому закрывать и открывать ставни. Следом он добавлял, чтобы я не беспокоилась: у него была обыкновенная простуда, и скоро он совсем поправится. Тем более что Дэниел навещает его каждый день.
Заботы Дэниела об отце меня совсем не обрадовали, однако я показала письмо королеве и, когда та разрешила мне отлучиться на неделю, собрала свои нехитрые пожитки, добавив к ним смену одежды. Естественно, я не могла уйти, не простившись и с принцессой.
