Текст книги "Генрих Третий. Последний из Валуа"

Автор книги: Филипп Эрланже

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 10
Из Ла-Рошели в Краков
(29 сентября 1572 – 6 июля 1573)

Посвящение в рыцари ордена Сен-Мишель происходило 29 сентября. Среди тех, кто удостоился этой чести, были король Наваррский и принц Конде. В самый торжественный момент церемонии они должны были сделать перед алтарем глубокий реверанс. Видя их унижение, королева-мать не могла скрыть охватившей ее радости и, обернувшись к присутствовавшим в церкви послам, широко улыбнулась.

Человек, униженный подобным образом, не мог позволить себе быть ревнивым – вернувшись в лоно церкви, принцесса Конде обрела утраченную свободу.

Эта резвая, смешливая молодая женщина была совершенно покорена удовольствиями, о существовании которых она, до девятнадцати лет живя в провинции, и представления не имела. Жизнь манила ее, и она мечтала, забыв обо всем, броситься в ее объятия, но угрюмый увалень, с которым по политическим соображениям была соединена ее жизнь, никак не мог быть гидом в этом путешествии. А рядом был другой, такой очаровательный, такой красноречивый, такой знаменитый! Маленькая Мария была вполне добродетельна, но пропитанная эротикой атмосфера Лувра мало способствовала стоицизму.

Мадам Неверская, сестра принцессы, охотно вызвалась помочь влюбленным и послужить для них ширмой – счастье Генриха не знало границ. На несколько недель он совершенно забывает о придворной жизни, интригах, о Польше, своем генерал-интендантстве, о славе и честолюбии. Его вполне устраивала роль двадцатиоднолетнего Дафниса, приходящего в экстаз при виде девятнадцатилетней Хлои.

Погруженный в свою идиллию, Генрих не придает значения родам своей сестры, королевы Испании Елизаветы, а ведь ее дочь, родившаяся в октябре 1572 года, принцесса Мария-Елизавета, могла стать его женой и принести ему в приданое трон. Узнав эту новость, Карл IX воскликнул: «Тем лучше для королевства!»

Генрих оставался наследником, но он и не думал радоваться.

Одним из последствий его любовной лихорадки была перемена отношения к Маргарите, сильно связанной в ту пору с мадам Конде. И, возможно, впервые он смотрит на нее просто глазами брата.

Екатерина питала жгучую ненависть к королю Наваррскому, поскольку гороскоп предсказывал, что ему будет принадлежать французский трон. Желая уничтожить его, и чем скорее, тем лучше, она сразу после Варфоломеевской ночи задумала развести его с Маргаритой. Генрих полностью поддерживал этот план. Он полагал, что таким образом поможет сестре освободиться и загладит свою вину перед ней. Велико же было их изумление, когда Маргарита резко воспротивилась.

Однако ею руководила совсем не супружеская любовь: любое общение с этим мужланом, от которого вечно разило чесноком, было ей глубоко противно, но их связывали общие политические интересы. У Маргариты было немало причин обижаться на свою семью, и постепенно она отдалилась от родни, став частью клана Бурбонов.

Мария Клевская видела, что Генрих страдает от этого глупого упорства. С другой стороны, герцог Гиз, снова ставший другом монсеньора, опять начал вздыхать при виде королевы Наваррской. Его страсть, которая, пока Маргарита не вышла замуж, была для всех помехой, теперь вполне устраивала и королевскую семью, и церковь. И мадам Конде посвятила себя этой благородной миссии.

Однажды, когда две молодые женщины прогуливались по Лувру, Мария, смеясь, увлекла Маргариту в апартаменты, где они столкнулись с Генрихом и герцогом Гизом.

Бросившись с поцелуями на шею возлюбленному, Мария сказала, что заговор их ей понятен, но она не может предать свою сестру, мадам Гиз. Не слушая ничего, Маргарита поклонилась и с достоинством покинула это общество: она больше не любила Гиза и еще слишком любила Генриха, чтобы простить его.

Но это облачко нисколько не омрачило счастья Марии Клевской и Генриха, находившихся на седьмом небе. Однако принцы не имеют права слишком долго предаваться любви. Очень скоро политические проблемы вернули Генриха к реальности.

Если Варфоломеевская ночь почти не запятнала репутации монсеньора, то она нисколько и не укрепила его позиций во Франции. Ему приписывали замысел и тщательную подготовку этих событий, энергию и решительность в их проведении, умение отстоять свою точку зрения при дворе. Католики превозносили его решительность, умеренные – его осторожность. Его поведение противопоставлялось поведению короля, жестокого, непостоянного, кидающегося из одной крайности в другую. Все признавали, что из двух братьев государственным мужем был младший.

Поддерживаемый общественным мнением и владея ключами от всех государственных механизмов, благодаря своему генерал-интендантству герцог Анжуйский был более могущественен, чем король, и обладал большим влиянием. Такое положение дел никак не могло устроить Карла, который к тому же приходил в бешенство, наблюдая счастливый медовый месяц своего брата, тогда как сам он нигде не находил покоя. После родов своей жены Карл вернулся к Мари Туше, от которой у него родился сын, граф Овернский, но этот незаконнорожденный ребенок никогда не сравняется в правах с монсеньором.

В свои двадцать два года Карл чувствовал полный упадок сил. Туберкулез подтачивал его организм; после охоты у короля часто шла горлом кровь. Он понимал, что скоро ему придется расстаться с короной и с Лувром… Одно присутствие брата наполняло короля такой ненавистью, что он был бы рад даже гражданской войне, лишь бы удалить от себя Генриха.

Екатерина была уверена, что после смерти Колиньи и измены принцев партия протестантов парализована. Но, чтобы продолжить дело, начатое в Варфоломеевскую ночь, она должна была усилить нажим на протестантов, не оставив в живых ни одного гугенота. Однако задачи и цели внешней политики Франции ей этого не позволили.

Несколько наивно она полагала, что уцелевших во Франции протестантов можно успокоить, подтвердив Сен-Жерменский эдикт и опубликовав данные о так называемом заговоре адмирала. Но это ни к чему не привело.

Протестантские министры, воспользовавшись жесткой организацией – результатом их последнего синода, – дерзко встали во главе партии. Поддержанные некоторыми военачальниками, они подняли восстание в Ла-Рошели и Сансерре, а тем временем протестанты на юге страны обратились к Елизавете Английской с призывом заявить свои права на французский трон.

Ла-Рошель стала источником жизненных сил для протестантов, бастионом, благодаря которому кальвинисты могли оказывать мощное сопротивление королевской власти. Крепость становилась оплотом новой веры. А Варфоломеевская ночь теряла смысл, поскольку протестанты не были разгромлены.

Все силы королевства были брошены против Лa-Рошели. Была собрана армия – самая многочисленная после начала во Франции религиозных войн. В нее с энтузиазмом вступали принцы, придворные, гранды и даже пажи. Оказались вынуждены последовать их примеру и многие протестанты, недавно перешедшие в другую веру. Общим числом в четыреста человек они вместе с королем Наваррским и принцем Конде встали под одни знамена с Гизом, монсеньором и герцогом Неверским, главными зачинщиками резни 24 августа. И даже Монморанси, несмотря на то что они не одобряли Варфоломеевской ночи, не осмелились отказаться. В свой первый военный поход выступил и герцог Алансонский.

Кого же можно было поставить во главе армии, если не победителя сражения при Монконтуре? Генриху пришлось оставить любовные утехи и вернуться к военным делам.

В конце ноября Ла-Рошель была окружена. Возбуждаемый мэром, непримиримым Жаком Анри, своими пятьюдесятью пятью пасторами, и особенно воспоминаниями о Варфоломеевской ночи, город был полон решимости оказать сопротивление и держаться до конца.

В самом начале кампании произошло одно важное событие: Таванн, игравший при герцоге Анжуйском решающую роль, умер, и место его занял герцог Неверский, ставший одним из главных военных советников монсеньора. Теперь Генрих не был так уверен в своей счастливой звезде полководца и решил за зиму окружить город кольцом укреплений и редутов, которые отрезали бы Ла-Рошель от внешнего мира. В декабре над королевским лагерем опустился мрачный туман. Дождь, грязь, робкие атаки, начавшиеся эпидемии – все это нагоняет тоску. Генрих больше не в состоянии выдерживать это тоскливое одиночество. Выполнив обязанности главнокомандующего, монсеньор удалялся в свою палатку мечтать о возлюбленной; он писал длинные письма, целовал ее локон. Даже лучшие друзья не осмеливались беспокоить герцога Анжуйского в эти минуты.

Именно такую минуту выберут иезуиты, чтобы воззвать к душе герцога Анжуйского. Эта деликатная миссия была возложена на отца Эдмона Оже, одного из самых изворотливых членов Ордена. Он сумел разгадать сердце Генриха и сыграл на его склонности к мистицизму. Он одурманил его пустыми, но цветистыми речами, и Генрих почувствовал, что еще никогда духовное лицо не понимало так хорошо его душу. Он назначил Оже своим духовником и слепо ему доверял.

Умеренных католиков, знающих о непримиримых взглядах этого человека, чрезвычайно беспокоило его влияние на герцога Анжуйского. Даже сама Екатерина предупреждала: «Остерегайтесь, – писала она сыну, – отца Оже, поскольку он везде утверждает, что вы обещали выпотрошить всякого, кто когда-либо был гугенотом, а подобные слухи могут причинить немалый вред». Но Генрих не собирался приносить своего духовника в жертву государственным интересам.

На что могут тратить бессонные ночи молодые люди, лишенные женского общества? На что, если не на заговоры…

Первыми плести интриги начали Монморанси. Сыновья коннетабля (маршал Данвиль, Торе, Мерю) не скрывали своего неудовольствия событиями Варфоломеевской ночи. В этом их поддерживали многие католики – одни из чувства порядочности, другие из ненависти к Гизам.

Монморанси хотели использовать подобные настроения и создать Третью партию, партию Политиков. При поддержке своего племянника, Тюренна, они собирают вокруг себя людей, недовольных «тем отвратительным и ужасным днем», а также протестантов, насильно обращенных в другую веру. Конде и король Наваррский примкнули к этому движению. Так образовалась группа политиков, чья программа веротерпимости и умиротворения отвечала интересам королевства. И хотя их руководители заботились об общественном благе не более, чем мэрия Лa-Рошели или Гизы, истинные эгоистические интересы прикрывались словами об умеренности, вполне способными убедить средний класс, уставший от двенадцати лет фанатизма. Новой партии требовалось знамя, и Монморанси сделали гениальный ход, остановив свой выбор на герцоге Алансонском.

Франсуа де Валуа был несчастным ребенком, смуглым, тщедушным, предрасположенным к туберкулезу. С самой колыбели он вызывал у своей матери резкую неприязнь, поскольку напоминал ей о корнях рода Медичи. Он вырос в Амбуазе, окруженный кормилицами и воспитателями, в одиночестве, вдали от семьи, от двора, от всего света. Однажды он случайно узнал, что за него сватали знаменитую Елизавету Английскую.

Когда ему исполнилось семнадцать лет, его пришлось привезти в Лувр. Франсуа являл собой жалкое зрелище, а своей матери он боялся до слез. На него никто не обращал внимания, о нем вспоминали, только чтобы написать эпиграмму. Обида делает его желчным, разлагает. Без любовницы, без друзей, без приближенных – он отыгрывается, ненавидя всех вокруг.

Особенно нетерпимым было его отношение к Генриху, к брату, столь щедро одаренному природой, счастливому и любимому матерью, обладавшему всеми благами, в которых было отказано ему.

Узнав о покушении Морвера, он воскликнул: «Какое предательство!» Эти слова, вырвавшиеся словно по неосторожности, обратили внимание протестантов на личность герцога Алансонского.

Когда к нему обратились с просьбой возглавить новую партию, душа этого вечно грустного подростка наконец ожила. Мысль о том, что он встанет во главе движения, направленного против Гиза, и особенно против монсеньора, наполняла его радостью.

С этого момента заговор обретает силу, ширится. Протестанты были счастливы видеть своим вождем сына короля Франции. Королевский лагерь превращается в муравейник заговорщиков, отряды следят друг за другом с большей подозрительностью, чем за врагом.

Обеспокоенный, герцог Анжуйский неожиданно решает снять осаду с Лa-Рошели. Для переговоров он посылает Лануе, которого все называли Железная рука, и Байара, в прошлом протестанта, которого страх перед гражданской войной превратил в верного слугу короля. Но мэр Ла-Рошели, Жак Анри, не хочет идти ни на какие уступки.

И в марте 1573 года Лануе вынужден был покинуть Ла-Рошель, так ничего и не добившись. Придя в ярость, Генрих бросает армию в атаку. Пустая затея! Защитники Ла-Рошели сражались, распевая псалмы, а погибшие тут же превращались в мучеников за веру.

Дерзость заговорщиков между тем все росла. Они стали подбивать ларошельцев предпринять вылазку, и тогда, воспользовавшись неразберихой, Монморанси атаковали бы Гизов, а герцог Алансонский – самого монсеньора. Это могла бы быть Варфоломеевская ночь для католиков. Размах братоубийственного заговора поразил протестантов, которые никак не могли поверить в его искренность.

Генрих пытался взять город измором. Английский флот, посланный Елизаветой на помощь ларошельцам, встретил отпор со стороны королевских войск и без особого сопротивления удалился.

Теперь Лa-Рошель познала все ужасы голода. Люди ели собак, кошек, потом крыс; в городе началась чума. И все-таки они не сдавались. Того, кто осмеливался заговорить о капитуляции, вешали в течение часа. Генрих не знал, что предпринять для спасения своей репутации, как избежать новой гражданской войны.

Курьер, припавший к его ногам 3 июня, приветствовал в его лице короля Польши…

В тот день, когда Монлю, епископ Баланса, въезжал в Краков, чтобы представить кандидатуру герцога Анжуйского на польский трон, через другие городские ворота проникла новость о Варфоломеевской ночи.

Сначала казалось, что для французского претендента все потеряно: в Польше было много протестантов, а католики славились своим либерализмом. Вся без исключения польская знать испытала глубокий ужас, узнав о резне 24 августа.

Но это не обескураживает Монлю. С поразительной дерзостью – его противники утверждали, что с бесстыдством, – он отрицает саму суть дела. Варфоломеевская ночь? Это просто полицейская операция – возможно, немного суровая – против мятежников. Не было никаких убийств, казнили лишь с дюжину протестантских вождей, уличенных в государственной измене.

Епископ использовал в своих целях легенду о заговоре адмирала Колиньи и благодаря своему богатому воображению привел тысячу разнообразных доводов.

Козырной картой Монлю была идея французского посредничества между Польшей и султаном. Немалое значение сыграло и обещание, что впредь двор будет проводить политику умиротворения в отношении протестантов.

Но ни русский царь, ни эрцгерцог не собирались сдаваться без боя. Избрание первого было маловероятным из-за его страшной репутации. В борьбе со вторым Монлю пускает в ход последние средства. Теперь он обещает все и всем. Он клянется, что Генрих будет проводить политику веротерпимости, уважать все права своих подданных, прислушиваться к мнению сената, никогда не воспользуется своей властью без разрешения грандов. Кроме того, он обещает, что как только Генрих будет выбран, он тотчас оставит Ла-Рошель.

Но этого полякам было недостаточно. Главный маршал представил французам длинный список условий. При любом колебании своего собеседника холодно говорил: «Если не поклянешься, твой принц не будет царствовать».

И Монлю соглашался. И так вплоть до условия, что, если король нарушит свои обещания, поданные имеют право на неповиновение. Но и этого было мало: между Венецией и султаном под эгидой Франции было заключено соглашение. И поляки уже мечтали, что их солонина, их зерно и их выделанные кожи через Оттоманскую империю будут поступать на Адриатику, куда стремился всякий купец.

И 9 мая, после тридцати четырех дней размышлений, Генрих де Валуа был избран королем Польши под восторженные крики толпы.

Получив это известие, Екатерина заплакала от радости. Этот дипломатический триумф означал не только осуществление ее материнских надежд – королева-мать могла гордиться делом своих рук. Достойная преемница Франциска I и предшественница Ришелье, она вполне мирными средствами нанесла сокрушительное поражение Австрийскому дому. Примирив Польшу и султана, владения которого распространялись на большую часть Венгрии, она блокировала императора между двумя его противниками, мешая ему соединиться с Филиппом II. В том же самом мае Вильгельм Оранский признал за Карлом IX титул Покровителя Нидерландов. И чтобы обложить Габсбургов со всех сторон, оставалось только заключить брак между герцогом Алансонским и Елизаветой Английской.

Так, без единого пушечного выстрела, королева-мать полностью парализовала Испанию, отрезав ей путь к вторжению во Францию, которое, несмотря на недавние кровавые события, вновь становилось реальной угрозой.

И наконец, стал королем обожаемый сын!

Все колокола Парижа звонили в честь счастливого события, в Нотр-Дам исполнили «Тебя, Бога, славим», а вечером в водах Сены долго отражались огни фейерверка.

Екатерина, потеряв голову от счастья, писала своему сыну: «Никогда впредь не подписывайте Ваши письма “самый преданный слуга”, ибо я хочу видеть в Вас самого преданного сына, который бы отдавал мне должное как самой преданной матери, когда-либо существовавшей на свете».

Однако Генрих вовсе не был столь счастлив. Он корил себя: «Подлинный герой должен был забыть свои личные привязанности ради долга». Но что поделаешь, если для двадцатидвухлетнего человека пылкая страсть обожаемой возлюбленной и любовь всей Франции значили гораздо больше!

Юный монарх боялся будущего. И он вынашивал макиавеллиевские планы избавления от этой участи.

А пока ему предстояло как можно скорее разделаться с Лa-Рошелью. Он еще не получил официального сообщения обо всех пунктах договора, подписанного Монлю. В своем письме от 1 июня Екатерина писала монсеньору: «Король посылает Вам свои указания на случай, если обстоятельства сложатся так, что Вы возьмете Ла-Рошель…»

Генрих понял все с полуслова и начал подготовку к генеральному сражению. Он лично следит за всеми приготовлениями, сам осматривает подкопы под стены крепости. Однажды он был столь неосторожен, что его узнали часовые, стоящие на стенах Лa-Рошели. Они тотчас же открыли огонь.

Две выпущенные ими пули просвистели совсем рядом, едва не задев Генриха, и у него была возможность «познать леденящее чувство страха».

Атака была назначена на следующий день и, как все предыдущие, закончилась неудачей. Вся военная мощь королевства была брошена против непокорной крепости. Послушный наставлениям королевы-матери, Генрих больше не упорствует, однако держит осаду Ла-Рошели до 26 июня. Договор, поспешно заключенный десятью днями позже, предоставлял протестантам полную свободу вероисповедания, а жителям Ла-Рошели, Нима и Монтобана – свободу отправления протестантских культов: указ был подписан в Булони 6 июля 1573 года.

Генрих возвращается в Париж; словно для того, чтобы насладиться первыми плодами своего королевского звания, в действительности же – с намерением воспользоваться любыми уловками, дабы избавиться от него.

Глава 11
Король поневоле
(6 июля 1573 – 18 февраля 1574)

Обняв мать и насладившись пылкими объятиями Марии, новый монарх должен был пойти поприветствовать короля.

Он был потрясен переменой, происшедшей в Карле за несколько месяцев: казалось, его придавило бремя жизни, угрызения совести сделали еще более яростными и частыми нервные приступы, а чахотка вконец подточила его тело атлета.

Увидев потухший взгляд брата, болезненный румянец на его щеках, Генрих подумал: «Он уже покойник».

И он тут же еще раз поклялся никуда не уезжать.

Карл IX, пребывавший в возбужденно-болезненном состоянии, принимая монсеньора, даже не думал скрывать своей злобной радости от того, что тот скоро покинет Францию. Его неприязнь к брату превратилась в ненависть, он видел в Генрихе первопричину всех своих страданий, физических и моральных, и нисколько не сомневался, что, когда тот уедет, к нему вернутся здоровье и покой.

Он уже начал переговоры с Германией и с Италией, устраивая скорейший отъезд своего брата. Немецкие протестантские князья не скрывали своей враждебности по отношению к одному из вдохновителей Варфоломеевской ночи. Пришлось пообещать им, что Польша будет поддерживать нидерландских мятежников до тех пор, пока не будет получено разрешение на проезд монсеньора через их земли.

Генрих отчаянно пытался остаться во Франции под любым предлогом. Герцог Неверский был занят подготовкой проекта всеобщей государственной реформы. Проект этот должен был представить королю монсеньор; предполагалось, что ему будет поручено и осуществлять проект. Но ход событий изменился.

Все в Лувре с нетерпением ожидали его отъезда: Гизы – чтобы оказаться единственными руководителями католического движения, новая партия Политики – чтобы получить доступ к управлению государством. Герцог Алансонский уже потребовал, чтобы его назначили генерал-лейтенантом королевства.

У незадачливого юноши теперь был фаворит, Гиацинт де Ла Моль, честолюбивый двадцатичетырехлетний молодой человек, страстный дамский угодник. Никто не мог устоять перед ним, поскольку, как возмущенно заметила Жанна д’Альбре, «при этом дворе не мужчины домогались женщин, а женщины искали мужчин».

Этот искатель приключений не боялся засматриваться даже на принцесс; он осмелился объясниться в любви мадам Конде. Придя в бешенство, Генрих потребовал, чтобы соперника удалили от двора, но герцог Алансонский поднял страшный крик, и король, обрадованный возможностью отказать в чем-то монсеньору, оставляет де Ла Моля.

Горя желанием отомстить, фаворит герцога Алансонского тут же начал враждебные действия против нового короля Польши. Несмотря на то что у королевы-матери были прекрасные осведомители, ей не удалось спутать карты этого человека, как не удалось и воспрепятствовать союзу герцога Алансонского с Бурбонами, желавшими как можно скорее избавиться от Генриха.

Конде метал на свою жену злобные взгляды и не скрывал намерения вернуть ее, как только его соперник уедет, а может быть, и отомстить. Генрих, как всегда, плакался матери. Екатерина его успокаивала, напоминала о его славе, предупреждала о том, как опасно нарушать волю Карла IX. А кроме того, каким образом можно было избежать отъезда, если прибытие польских послов ожидалось со дня на день?

Они въехали в Париж 19 августа. В Лувре состоялся большой прием. Карл IX в торжественных случаях бывал так же величественен, как его предки. Подлинное величие сквозило в каждом его жесте, когда он в окружении двух королев, короля Польши, герцога Алансонского, короля и королевы Наваррских, с короной на голове и в мантии, расшитой цветами лилии, символом королевского дома Франции, принимал польских послов.

Польский посол Ласки не знал французского языка и обратился к королю по-латыни. Марго, единственная из всей королевской семьи владевшая этим языком, сумела достойно ответить.

Многообещающий взгляд принцессы, золото ее волос, богатство ее одежд, и особенно образованность, совершенно заворожили поляков. Они рассыпались в комплиментах, называя Маргариту самым совершенным творением на земле.

Все это время Генрих рассматривал своих новых подданных и был крайне разочарован. Их длинные усы и седые бороды, их расшитые золотом платья и богатые украшения, выдававшие склонность к восточным излишествам, были неприятны новому королю. Им было трудно понравиться друг другу, поскольку в буквальном смысле слова они говорили на разных языках. Добрый Амио так и не научил своего воспитанника говорить по-латыни, а при мысли о том, что придется учить польский, у Генриха опускались руки. Он представлял себя в старом дворце совершенно одного, чужого всем, а кругом только снега.

Чтобы скрыть дурное настроение своего сына, Екатерина устраивает бесконечные празднества, балы, карусели, иллюминации, фейерверки. Карл IX прилагает усилия, дабы участвовать во всех увеселениях, но во время танцев ему приходится останавливаться, чтобы вытереть кровь. Видя, насколько ему плохо, герцог Алансонский испытывал зловещее удовлетворение – когда король умрет, а Генрих будет томиться в Кракове, кто помешает ему овладеть короной? Но Екатерина была начеку.

Карл торжественно объявил на заседании совета 10 сентября, что если он умрет, не оставив детей мужского пола, наследником его будет король Польши, «невзирая на отсутствие оного в пределах королевства».

А еще через день Генрих, окруженный своими поляками, торжественно вступил в Париж как король Польши. Вечером королева-мать устраивает пышный бал, по случаю которого она открывает только что законченный дворец Тюильри.

Послы отбыли 23 сентября без своего монарха: Генрих цеплялся за Францию, придумывал тысячу отговорок. Сначала поводом для задержки стало отсутствие денег, затем – агрессивное поведение гугенотов.

Собравшись на ассамблею в Монтобане, гугеноты выразили несогласие с мирным договором, заключенным 6 июля только одним городом, Лa-Рошелью. Они составили хартию своих требований и вручили ее Карлу IX.

Гугеноты требовали торжественного осуждения Варфоломеевской ночи, реабилитации всех ее жертв и примерного наказания убийц, свободы протестантских богослужений. Екатерина воскликнула, что гугеноты ведут себя так, словно принц Конде вступил в Париж во главе пятидесятитысячной армии. Все требования были отвергнуты, и в воздухе снова запахло войной.

В сердце Генриха затеплилась надежда – разве католическая армия сможет обойтись без своего главнокомандующего? Да и сама Екатерина, не на шутку встревоженная здоровьем короля, поговаривала о том, что отъезд следует отложить. И тут с Карлом случился один из тех приступов бешенства, что так укорачивали ему жизнь. Он потребовал немедленного отъезда брата и объявил, что будет лично сопровождать того до самой границы, дабы Генриху не пришла в голову мысль вернуться.

И в полном отчаянии Генрих пустился в путь. Его сопровождал весь двор.

Герцог Алансонский, Бурбоны, Монморанси торжествовали так открыто, что испугали сторонников Гиза. Страх, что Франсуа отнимет корону у старшего брата и допустит реванш протестантов, заставили Лотарингский дом предложить монсеньору армию в пятьдесят тысяч человек при условии, что он останется во Франции, вопреки воле короля. По счастью, принц отклонил это предложение.

Кортеж продвигался вперед медленно, а нетерпение Карла было столь велико, что он попытался возглавить его, но усталость и возбуждение сделали свое дело: в Витри-ле-Франсуа он вынужден был остановиться. Придворные находят его здесь полуживым.

Генрих пытается казаться обеспокоенным и выиграть время – напрасный труд. Приподнявшись на подушках, больной король страшно закричал, приказывая Генриху немедленно продолжать путь. Надо было повиноваться. Братья-враги расстались навсегда; их последняя встреча была трогательной, и все даже прослезились. Герцог Алансонский, достойный брат этих Атридов ¹⁴, тоже плакал.

Они вступили в Лотарингию, где герцог, зять Екатерины, принял их со всей любезностью.

Однажды вечером в Нанси король Польши поймал на себе восхищенный и нежный взгляд молодой девушки, особое очарование которой придавали белокурые локоны, нежное и доброе выражение лица.

И молодой монарх немного поухаживал за мадемуазель Луизой Лотарингской, дочерью графа Водемон, главы младшей ветви правящего дома. Он видел, в какое смятение привел сердце этого полуребенка, благочестивого и скромного, скованного робостью и хорошим воспитанием. Прощаясь, он просит Луизу молиться за него.

Для Генриха пробил роковой час. С каким удовольствием он бы обменял свой польский трон на любое графство во Франции! Он страдал не столько из-за своей эмиграции, сколько из-за того, что оставил позади ненависть и предательство!

Марго, в глазах которой всегда стоял немой укор, была тут, совсем рядом. Генрих не мог уехать, не объяснившись с ней. И он отправился к сестре; он плакал, напоминал о прекрасных вечерах в Плесси-ле-Тур, умолял Маргариту вернуть ему свою нежность. Сердце маленькой королевы растаяло, и она упала в его объятья, клянясь, что никогда не переставала любить его. Генрих просит сестру отстаивать его права, хранить его наследство. И она обещает, тут же забыв о своем пакте с королем Наваррским.

На следующий день приехал Виллекье; он привез подарок короля – «перстни, кольца, цепи и прочие безделушки». Таким образом, Карл, опасавшийся, что в последнюю минуту брат повернет назад, хотел удовлетворить его страсть к драгоценностям. К тому же это был вежливый способ выставить Генриха за пределы Франции. Молодому монарху оставалось последнее испытание – надо было проститься с Марией. Он клянется принцессе, что будет ежедневно писать ей и думать о ней постоянно. Кроме того, уверял Генрих, они расстаются ненадолго. Как только он укрепится на своем троне, он попросит папу римского аннулировать брак Марии с Конде и наденет на ее головку корону Польши, а может быть, и Франции. Обнадежив друг друга таким образом, влюбленные расстаются, чтобы больше никогда не увидеться.

Королева-мать тоже искала возможность отодвинуть момент прощания. Но и ей пришлось расставаться с любимым сыном. Несмотря на свою силу воли и гордость, когда Генрих скрылся вдали, она потеряла сознание.

По мере того как Генрих приближался к немецким землям, он чувствовал, что атмосфера вокруг него становится все более враждебной. Жители этих мест были истовыми лютеранами, и они не могли не питать отвращения к человеку, имевшему самое непосредственное отношение к кровавой резне.

Однако Генрих спокойно добрался до Гейдельберга, города гуманистов, где королю Польши предложил свое гостеприимство наместник, живший в недавно отстроенном замке неподалеку от Неккара.

Это был суровый пожилой человек, с седой бородой и в черном камзоле. В день прибытия гостей он даже не появился, и Генрих ужинал в одиночестве.

Наместник принял короля на другой день. Он пространно и витиевато выражал свое сожаление по поводу парижской резни, после чего подвел гостя к парадному портрету Колиньи. «Перед Вами, – сурово произнес он, – лучший из всех французов, и с его смертью Франция сильно проиграла в достоинстве и безопасности».

Он вспомнил о так называемом заговоре адмирала, резко осудив бессмысленность этой клеветы. Генрих и его спутники беспокойно переглядывались, уже ощущая себя пленниками гугенотов.