Текст книги "Прощай, Коламбус"

Автор книги: Филип Рот

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

– Здравствуйте, молодой человек, – приветливо сказал он. – Книгу уже вернули?

– Какую именно?

– Альбом Гогена. Я проходил мимо и решил справиться. Вы обещали известить меня открыткой, но я ее пока не получал. А прошло уже две недели.

– Нет, не вернули еще, – сказал я. Мистер Скапелло, остановившись на середине лестницы, обернулся и посмотрел вниз, словно забыл мне сказать о чем-то. – Послушайте, – сказал я старику, – ее вернут со дня на день.

Произнес я эту фразу с решительностью, которая граничила с грубостью, и не на шутку перепугался, сообразив, что сейчас произойдет: старик начнет возмущаться, мистер Скапелло спустится вниз, потом поднимется в третью секцию, обнаружит книгу, устроит мне нагоняй, начнет рассыпаться в извинениях перед стариком и продвинет на место мисс Уинни не меня, а Джона Макки.

Я поспешно повернулся к старику:

– Оставьте, пожалуйста, ваш телефон, и я постараюсь связаться с вами сегодня же…

Но моя попытка выказать участие и почтение запоздала: старик начал бурчать про обнаглевших чинуш и что-то бормотать про письмо мэру и про сопливых мальчишек, но, слава Богу, ретировался за секунду до того, как мистер Скапелло, вернувшись к моей стойке, напомнил, что все сотрудники скидываются на подарок для мисс Уинни и что если я надумаю присоединиться, то полдоллара могу занести в течение дня.

После ланча объявился негритенок. Он уже прошмыгнул мимо стойки к лестнице, когда я окликнул его:

Подойди-ка сюда, – сказал я. – Ты куда направляешься?

– Туда, где искусы.

– А что ты там читаешь?

– Книжку этого… мистера Гогена. Послушайте, я не делаю ничего плохого. Не рисую на ней ничего, не пишу… Можете проверить.

– Я знаю, что ты не делаешь ничего плохого. Слушай, если тебе так нравится этот альбом, то почему бы тебе не взять его на дом? У тебя есть читательский билет?

– Нет, сэр. Я ничего не брал, честное слово.

– Да нет же! Ты не понял. Читательский билет – это документ, который позволяет читателю забирать книги на дом. Если у тебя есть читательский билет, то тебе не придется ходить сюда каждый день. Ты в школу ходишь?

– Да, сэр. Школа на Миллер-стрит. Но сейчас лето, и у нас каникулы. Я не прогуливаю, честное слово. Я не должен быть в школе.

– Знаю. Послушай: поскольку ты школьник, то можешь завести себе читательский билет. И возьмешь книгу домой.

– Зачем вы уговариваете меня забрать ее домой? Там ее кто-нибудь испортит.

– Ну… ты можешь спрятать ее… запереть в ящике стола…

– Скажите, – спросил мальчишка, украдкой поглядывая на меня, – почему вы не разрешаете мне приходить сюда?

– Я этого не говорил.

– Мне нравится здесь. Я люблю лестницу.

– Я тоже. Но дело в том, что однажды твою книжку могут забрать другие читатели.

Он улыбнулся:

– Не волнуйтесь. Пока ведь ее никто не забрал? – И мальчуган помчался вверх по лестнице.

Ну и запарился я в тот день! Когда я уходил с работы, рубашка буквально прилипла к спине, хотя было совсем не жарко. Сев в машину, я раскрыл чемодан, забрался на заднее сиденье и, согнувшись в три погибели, переоделся в чистую рубашку, чтобы при въезде в Шорт-Хиллз походить на человека, который решил заехать к себе домой во время перерыва. Я влился в поток на Вашингтон-стрит, но никак не мог занять себя мыслями об отпуске; более того, я не мог сосредоточиться и на дороге: резко брал с места, заезжал на «зебру», задерживал движение перед светофором, раздражая и водителей, и пешеходов. Заботило меня только одно: что, если этот брыластый старик заявится в библиотеку, пока меня там не будет, и заберет любимую книгу негритенка? Меня наверняка отстранят от новой должности, да и от старой тоже. Господи, так что же я нервничаю? Я ведь не собираюсь проторчать в библиотеке всю жизнь?!

5

– Рон женится! – встретила меня радостным визгом на пороге Джулия. – Рон женится!

– Прямо сейчас? – спросил я.

– В День Труда! Он женится на Гарриет, он женится на Гарриет, – гнусаво принялась распевать она на мотив ритмичной песенки, под которую девчонки прыгают через скакалку. – Я буду свояченицей!

– Привет! – показалась Бренда. – Я скоро буду свояченицей.

– Я уже знаю. Когда это он умудрился?

– Рон объявил нам о свадьбе сегодня за обедом. Он разговаривал с ней вчера вечером по телефону целых сорок минут. Гарриет прилетает на следующей неделе. Свадьба будет грандиозной. Родители прямо порхают по дому: они должны все приготовить за два дня. Да, и еще – папа берет Рона в свой бизнес. Для начала он положил ему двести долларов в неделю, а там уж все зависит от самого Рона. Испытательный срок продлится до октября.

– А мне казалось, что Рон хочет стать учителем физкультуры…

– Хотел. Но сейчас у него появятся новые обязанности…

За обедом Рон раскрыл, в чем будут заключаться эти обязанности, и обрисовал свои планы на будущее:

– Мы хотим обзавестись ребенком, – сказал он, к вящему удовольствию миссис Патимкин, – и когда ему исполнится полгода, я выложу перед ним в ряд баскетбольный, футбольный и бейсбольный мячи. А потом посмотрю, какой мяч он выберет – и мы полностью сконцентрируемся на этом виде спорта.

– А если ему не понравится ни один из мячей? – спросила Бренда.

– Не смешите меня, юная леди! – осадила дочку миссис Патимкин.

– А я буду тетей! – пропела Джулия и показала Бренде язык.

– Когда приезжает Гарриет? – спросил мистер Патимкин, еле выговорив фразу, поскольку рот его был набит картошкой.

– Через неделю – если отсчитывать со вчерашнего дня.

– Можно, она будет спать в моей комнате? – завопила Джулия. – Можно?

– Нет, она будет спать в комнате для гос… – начала было миссис Патимкин, но тут вспомнила про мое существование и, бросив на меня испепеляющий косой взгляд своих лиловых глаз, изменила свое решение: – Конечно, можно.

– В этот раз я действительно ел как птичка. После обеда мой чемодан отнесли – вернее, я сам его отнес – в комнату для гостей, которая располагалась на втором этаже как раз напротив комнаты Рона – рядом с комнатой Бренды. Она вызвалась показать мне дорогу.

– Лучше покажи мне твою кровать, Брен, – сказал я.

– Потом, – сказала она.

– Мы можем? Там, наверху?..

– Думаю, что да, – сказала Бренда. – Рон спит как убитый.

– А я смогу остаться у тебя на всю ночь?

– Не знаю.

– Мы заведем будильник, и я с утра пораньше вернусь в свою комнату.

– Будильник всех разбудит.

– Ну, тогда я проснусь без будильника. Я это умею, честное слово!

– Я, пожалуй, пойду. Мне не следует задерживаться в твоей комнате, – сказала Бренда. – А то с мамой случится истерика. Похоже, она нервничает из-за твоего приезда.

– Да я и сам нервничаю. Я же твоих почти не знаю. Ты считаешь, что это действительно удобно, если я задержусь на целую неделю?

– Неделю?! Да после приезда Гарриет здесь начнется такой кавардак, что ты можешь оставаться хоть на два месяца.

– Серьезно?

– Да.

– А ты этого хочешь?

– Да, – ответила Бренда и спустилась на первый этаж, чтобы миссис Патимкин осталась в сознании.

Я распаковал чемодан и принялся раскладывать вещи по полкам платяного шкафа, который был совершенно пуст – если не считать пару чехлов для платья да непонятно как попавший сюда ученический дневник. Занятие мое прервал Рон. Шаги его послышались на лестнице, и через секунду он заглянул в мою комнату:

– Привет! – поздоровался он.

– Поздравляю! – отозвался я, не сообразив, что любое торжественное приветствие неизменно повлечет за собой рукопожатие; Рон, позабыв о том, зачем направлялся к себе, вошел в мою комнату.

– Спасибо, – пожал он мне руку. – Спасибо.

Потом он уселся на мою кровать и стал наблюдать за тем, как я раскладываю свои вещи. У меня было две рубашки: ту, на которой красовалась эмблема братьев Брукс, я разложил на кровати, а вторую, с лейблом «Эрроуз», запихнул в шкаф. Рон сидел, почесывая руку, и улыбался. Его молчание заставляло меня нервничать.

– Да… – сказал я и брякнул неопределенно: – Это что-то!

Рон кивнул. Я так и не понял, с чем он соглашался.

– Как ты себя ощущаешь? – решил я еще раз нарушить молчание после очередной паузы.

– Уже лучше. Это Феррари мне по руке саданул, когда я боролся с ним под щитом.

– Вот как… Понятно, – сказал я. – А как ты себя ощущаешь перед свадьбой?

– Да нормально…

Я прислонился к комоду и принялся считать стежки на ковре.

Рон наконец отважился произнести целую фразу.

– Ты в музыке разбираешься? – спросил он.

– Немного, – ответил я.

– Если хочешь, то можешь послушать мои пластинки.

– Спасибо, Рон. Я и не знал, что ты интересуешься музыкой.

– Еще как! У меня есть все пластинки Андре Костеланеца. Тебе Мантовани нравится? У меня все его диски есть. Мне нравятся, знаешь, полуклассические вещи. Если хочешь, дам тебе послушать «Коламбус»… – Рон исчерпал свой словарный запас, потряс мне на прощанье руку и ушел.

Снизу доносилось пение Джулии:

– А я буду те-о-отей!

И голос миссис Патимкин:

– Нет, милая, ты будешь свояченицей. Так и пой.

Но Джулия продолжала гнуть свое:

– Я буду тетей! Я-а буду те-о-тей!

Потом я услышал, как к ней присоединилась Бренда:

– Мы-ы будем тетями!

Сестры заголосили дуэтом, и миссис Патимкин, не выдержав, стала призывать на помощь мужа:

– Ты можешь заставить ее не поощрять Джулию?!

И дуэт вскоре затих.

А потом вновь вступила миссис Патимкин. Слов я не разобрал, но расслышал, как Бренда что-то сказала ей в ответ. Голоса их становились все громче, и вскоре я слышал их беседу вполне отчетливо:

– И в такой момент набивать мне дом своими друзьями?! – кричала миссис Патимкин.

– Но я спрашивала у тебя разрешения, мама.

– Ты у отца спрашивала, а не у меня. А надо было сначала спросить у меня. Твой отец не представляет, сколько работы мне добавляется…

– Господи, мама! Можно подумать, что у нас нет Карлоты и Дженни!

– Карлота и Дженни не в состоянии делать все на свете! У нас тут не Армия Спасения!

– Что, черт подери, это значит?!

– Следи за своим языком, юная леди! Чертыхаться можешь со своими дружками из колледжа!

– Прекрати, мама!

– И не смей повышать на меня голос! Когда ты в последний раз пошевелила хоть пальцем, чтобы помочь по хозяйству?

– Я здесь не рабыня… Я твоя дочь!

– Тебе бы следовало знать, что значит вести домашнее хозяйство!

– Зачем? – спросила Бренда.

– Зачем?! – возмутилась миссис Патимкин. – Да по тому, что ты разленилась. Ты считаешь, что весь мир тебе обязан…

– Кто это тебе сказал?

– Ты должна сама зарабатывать себе хотя бы на одежду!

– Зачем?! Господи Боже мой! Мама, папа ведь зарабатывает кучу денег! На что тебе жаловаться?!

– Когда ты в последний раз мыла посуду?

– О, Боже! – рассердилась Бренда. – Посуду моет Карлота!

– И не надо поминать всуе Господа!

– Мама… – заплакала вдруг Бренда. – Ну почему ты такая?..

– Нечего тут рыдать, – сказала миссис Патимкин. – Иди поплачь перед своими дружками…

– Мои дружки… – всхлипывала Бренда. – Почему ты орешь только на меня?.. Почему все ко мне так жестоки?!

Из коридора доносились звуки тысяч скрипок. Андре Костеланец пел «Ночь и день». Дверь в комнату Рона была открыта, и мне было видно, как он лежит на кровати, растянувшись во весь свой гигантский рост, и подпевает пластинке. Слова были те же, что у Костеланеца, но мелодию, которую напевал Рон, я не узнал. Минуту спустя Рон снял телефонную трубку и попросил соединить его с Милуоки. Пока телефонистка набирала нужный номер, Рон повернулся на живот и врубил проигрыватель на полную мощность, чтобы песню услышали за полторы тысячи километров к западу.

Внизу веселилась Джулия:

– Ха-ха, Бренда плачет! Ха-ха, Бренда плачет.

Потом послышался топот шагов Бренды. Она бежала вверх по лестнице.

– Ничего, настанет и твой день, маленькая дрянь! – крикнула она в сердцах Джулии.

– Бренда! – завопила миссис Патимкин.

– Мама! – расплакалась Джулия. – Бренда обзывается!

– Что тут происходит?! – орал мистер Патимкин.

– Вы меня звали, миссис П.? – громко интересовалась Карлота.

– Привет, Гарриет! – кричал в телефонную трубку Рон. – Я им уже сообщил…

Я уселся на свою рубашку от братьев Брукс и громко произнес свое собственное имя.

– Будь она проклята! – ругалась Бренда, меряя шагами мою комнату.

– Брен, может, мне лучше уехать?..

– Тс-с-с… – она подошла к двери и прислушалась. – Кажется, они собираются в гости. Слава Богу!

– Бренда…

– Тс-с-с… Ушли.

– И Джулия тоже?

– Да, – сказала Бренда. – Ты не заметил – Рон у себя? У него дверь заперта.

– Нет, он куда-то ушел.

– Здесь невозможно услышать, как они передвигаются по дому. У нас все крадутся… В тапочках… Ох, Нейл!

– Брен, я говорю, может, мне завтра уехать?..

– Да она не из-за тебя сердится.

– Но я только все усугубляю…

– Она сердится на Рона. Его женитьба приводит маму в бешенство. Да и меня тоже. Теперь, когда тут появится милая-милая Гарриет, обо мне вообще забудут.

– Ну и хорошо. Разве нет?

– Бренда подошла к окну и выглянула на улицу. За окном было темно и холодно. Деревья гнулись под ветром, листва трепыхалась, словно развешенное для сушки белье. Все вокруг напоминало о том, что близится сентябрь, и я впервые сообразил, что Бренда уже совсем скоро уедет в колледж.

– Раз нет? – повторил я свой вопрос, но она меня не услышала.

Отвернувшись от окна, она пересекла комнату, подошла к дверце в дальней стене, распахнула ее и подозвала меня:

– Иди сюда.

– А я думал, там чулан, – сказал я.

Бренда закрыла за нами дверь, и мы углубились в темное пространство. Слышно было, как погромыхивает под порывами ветра крыша.

– Что здесь? – спросил я.

– Деньги.

Бренда щелкнула выключателем, и в тусклом свете шестидесятиваттной лампочки я разглядел, что помещение набито старой мебелью – два кресла с засаленными подголовниками, продавленная софа, карточный столик, два стула с ободранной обивкой, облупившееся зеркало, лампы без абажуров, абажуры без ламп, кофейный столик с треснувшей стеклянной столешницей и целый ворох свернутых штор.

– Что это? – спросил я.

– Кладовка. Наша старая мебель.

– Сколько же ей лет?

– Много. Она стояла у нас еще в Ньюарке, – ответила Бренда. – Иди сюда.

Она встала на четвереньки перед софой и, приподняв сиденье, начала вглядываться в чрево дивана.

– Бренда, что ты делаешь, черт побери? Ты же перепачкаешься!

– Их здесь нет.

– Кого?

– Денег. Я же говорила тебе.

Я уселся в кресло, подняв тучи пыли. Начался дождь. Из вентиляционного люка в дальнем конце кладовки потянуло осенней сыростью. Бренда встала с пола и уселась на софу. Ее колени и бермуды перепачкались в пыли, а когда она откинула волосы со лба, то черный след остался и над бровями. Посреди этого беспорядка и грязи я вдруг живо представил себе, как мы выглядим среди этой грязи и беспорядка: мы походили на молодую семейную пару, въехавшую в новую квартиру; в голову вдруг пришли мысли о необходимости иметь мебель, средства, вообще мысли о будущем – и единственной приятной вещью в этой ситуации был свежий воздух, проникавший с улицы. Он напоминал нам о том, что мы еще живы, но увы – ветер не мог служить нам пищей насущной.

– Что за деньги? – спросил я.

– Стодолларовые купюры… – Бренда тяжело вздохнула: – Когда я была совсем маленькой, и мы только что переехали сюда из Ньюарка, папа привел меня в эту комнату и сказал, что если с ним что-нибудь, случится, то я. смогу воспользоваться деньгами, которые он отложил специально для меня. Он сказал, что это мои деньги и попросил не говорить об этом никому. Ни Рону, ни маме.

– И сколько было денег?

– Три стодолларовые купюры. Я никогда раньше не видела таких денег. Мне было лет девять – не больше, чем сейчас Джулии. Я тогда думала, что мы не задержимся в этом доме больше месяца. Помню, как я, дождавшись, когда в доме не оставалось никого, кроме Карлоты, забиралась сюда и лезла под диван, чтобы убедиться, что деньги на месте. Я делала это раз в неделю. И деньги всякий раз были целы. А папа ни разу больше про них не вспоминал. Ни разу.

– Где же они? Может, их кто-то украл?

– Не знаю, Нейл. Думаю, папа забрал их назад.

– Почему ты не сообщила ему о пропаже? Может быть, Карлота…

– Я не знала о том, что они пропали, до сегодняшнего дня, – сказала Бренда. – Я сюда очень давно не поднималась. Я вообще о них забыла, честно говоря. Или, может быть, просто не вспоминала о деньгах. То есть, я хочу сказать, что у меня всегда было достаточно денег, и эти триста долларов мне были просто ни к чему. Наверное, в один прекрасный день он понял, что его деньги мне не понадобятся.

Бренда подошла к узкому, запыленному окну и пальцем вывела на нем свои инициалы.

– А зачем они понадобились тебе сейчас?

– Не знаю… – ответила она, и, подойдя к выключателю, вырубила свет.

Я остался сидеть в кресле. Бренда в своих облегающих шортах и майке казалась в наступившем полумраке обнаженной. А потом я заметил, что у нее вздрагивают плечи.

– Я хотела разыскать эти деньги, разорвать их на мелкие кусочки и запихнуть эти обрывки в мамин кошелек! Клянусь, я сделала бы это, если бы нашла эти треклятые деньги.

– Я бы тебе не разрешил, Брен.

– Не разрешил бы?!

– Нет.

– Возьми меня, Нейл. Прямо сейчас.

– Где?

– Ну же! Здесь. На этой грязной-грязной софе.

И я повиновался.

На следующее утро Бренда приготовила завтрак на нас двоих. Рон отправился на свою новую работу – я слышал, как он напевал под душем; упражняться в вокале он начал примерно через час после того, как я вернулся в свою комнату. По сути, я еще не заснул, когда из гаража выехал «крайслер», увозивший босса и его сынка в Ньюарк. Миссис Патимкин тоже не было дома: она отправилась в синагогу побеседовать с реббе Кранитцем о предстоящей свадьбе. Джулия играла на заднем дворе, «помогая» Карлоте развешивать белье.

– Знаешь, чем я хочу заняться после завтрака? – спросила Бренда.

Мы ели грейпфрут. Бренда не смогла отыскать нож для очистки кожуры, и поэтому мы решили есть грейпфрут как апельсин – дольками. Немудрено, что мы заляпались липким соком.

– Чем? – поинтересовался я.

– Хочу пробежаться, – сказала Бренда. – Ты когда-нибудь бегал?

– Ты имеешь в виду – на стадионе? Конечно. Мы в школе должны были каждый месяц совершать забег на полтора километра. Чтобы не прослыть маменькиными сынками. Я думаю, что чем больше у человека объем легких, тем сильнее он должен ненавидеть свою мать.

– Я хочу пробежаться, – повторила она. – И мне хочется, чтобы ты побежал вместе со мной. Ладно?

– Ох, Бренда…

Но уже через час, завершив завтрак, который состоял еще из одного грейпфрута – похоже, бегуну на завтрак ничего кроме грейпфрутов не положено, – мы отправились на стареньком «фольксвагене» к школьному стадиону, где была проложена дорожка длиной в 400 метров. На зеленом поле стадиона какие-то ребятишки выгуливали собаку, а в дальнем углу спортивного комплекса, рядом с лесом, я различал фигуру в белых шортах с разрезами и без майки. Неизвестный спортсмен вращался вокруг собственной оси – вращался, вращался, а затем изо всех сил запустил ядро куда подальше, и все подпрыгивал на месте, провожая зорким взглядом полетевшее по высокой дуге ядро – до тех пор, пока снаряд не приземлился на приличном от него расстоянии.

– А знаешь, ты похож на меня, – сказала Бренда. – Только ты покрупнее.

– Мы были одинаково одеты: кроссовки, толстые носки, шорты цвета хаки, спортивные майки, – но я чувствовал, что Бренда имеет в виду не случайную похожесть нашей экипировки (если, конечно, это можно назвать случайностью). Уверен, она хотела сказать, что я наконец-то начинаю походить на того, на кого и должен походить. На Бренду.

– Давай наперегонки, – сказала она, и мы побежали по дорожке.

Метров двести за нами бежали мальчишки со своей собакой. Потом мы достигли поворота, где тренировался толкатель ядра. Он махнул нам рукой.

– Привет! – откликнулась Бренда, а я улыбнулся – может, вы этого не знаете, но улыбающийся бегун вы глядит довольно глупо. Через пятьсот метров мальчишки отстали и повалились на траву, а собака, развернувшись, побежала в другую сторону. У меня уже начались колики в боку, но я не отставал от Бренды, которая, когда мы пошли на второй круг, снова крикнула толкателю: «Привет». Тот полулежал на газоне и следил за нами, поглаживая ядро так, словно оно было хрустальным шаром. «Эх, – подумал я, – вот это спорт!»

– Может, побросаем ядро? – пропыхтел я.

– Потом, – ответила Бренда. Я заметил, как по завитку волос возле ее уха сползает капелька пота. Мы пробежали уже тысячу метров, как вдруг Бренда свернула с дорожки и опустилась на траву. Это было так неожиданно, что я побежал дальше.

– «Эй, Боб Матиас! – окликнула меня Бренда. – Давай позагораем!»

Но я притворился, будто не слышу ее, и хотя сердце мое было готово выскочить из груди, а во рту было сухо, как в пустыне, – я продолжал переставлять ноги, решив про себя, что не остановлюсь, пока не пробегу еще один круг.

– Привет! – жизнерадостно окликнул я толкателя ядра, пробегая мимо него в третий раз.

Бренда была восхищена мною.

– Ты молодец! – похвалила она меня, когда я наконец остановился рядом с ней и, уперев руки в колени, принялся судорожно втягивать в себя воздух – вернее, испускать дух.

Я был немногословен:

– Ага… – только и сумел я выдохнуть в ответ.

– Давай будем бегать каждое утро, – предложила Бренда. – Будем вставать рано утром, завтракать двумя грейпфрутами, а потом ты будешь бегать. А я стану засекать время. Думаю, через две недели ты выбежишь из четырех минут. Правда, милый? Я попрошу у Рона секундомер.

Она была так возбуждена! Подползла ко мне, подтянула мои влажные носки и укусила за колено.

– Отлично! – сказал я.

– А потом мы будем возвращаться домой и завтракать уже по-настоящему.

– Отлично!

– Назад машину поведешь ты, – сказала Бренда. Вскочила с травы и побежала к «фольксвагену».

На следующее утро мы снова были на стадионе. Скулы мои сводило от терпких грейпфрутов. На сей раз Бренда захватила с собой секундомер и полотенце – чтобы мне было чем вытереться после финиша.

– Вообще-то у меня немного побаливают ноги, – осторожно заметил я.

– А ты сделай разминку, – предложила Бренда. – Давай вместе.

Она бросила полотенце на траву, и мы принялись приседать, отжиматься и задирать ноги. Я был в восторге.

– Знаешь, я сегодня пробегу только пол-дистанции, Брен. Посмотрим, какой будет результат… – начал было я, но Бренда уже запустила секундомер. Пробегая по дальней стороне стадиона, я оглянулся и увидел, что она сидит на земле, обняв себя за колени, и поглядывает то на хронометр, то на меня. Надо мной медленно плыли белым пушистым хвостом облака. На стадионе не было никого, кроме нас двоих, и я сразу вспомнил одну из типичных сцен в фильмах про скачки: раннее утро перед дерби в Кентукки, и старый мудрый тренер вроде Уотера Бреннана вместе с молодым красивым наездником совершают последний тренировочный заезд, дабы убедиться, что двухлетний жеребец, принадлежащий юной красавице, действительно самый резвый из скакунов. Конечно, кое-какие отличия все-таки были – например, когда я пробежал пятьсот метров, Бренда крикнула: «Одна минута и четырнадцать секунд!» – но в общем все было замечательно, восхитительно, чисто, и когда я финишировал, меня там ждала Бренда. А финишной ленточкой для меня стали ее объятия. В этот день она впервые сказала, что любит меня.

Мы бегали – я бегал – каждое утро, и к концу недели я пробегал полторы тысячи метров за семь минут две секунды. А на финише меня неизменно ожидали щелчок секундомера и объятия Бренды.

По ночам я забирался в пижаме в постель и читал. Бренда тоже читала – в своей комнате. Мы ждали, пока уснет Рон. Иногда ждать приходилось дольше обычного, и тогда я слушал, как шелестит листва за окном. Близился к концу август, ночи становились прохладнее, в доме по ночам отключали кондиционеры и всем дозволялось открывать окна. В конце концов Рон собирался ко сну. Он долго слонялся по комнате, потом выходил в коридор в одних шортах и тенниске, шел в ванную, где громко мочился и чистил зубы. Вслед за ним в ванную отправлялся я. Мы встречались с ним в коридоре, и я искренно, от всего сердца желал ему спокойной ночи. В ванной я на мгновение задерживался перед зеркалом, чтобы полюбоваться на свой загар; в зеркале отражались еще и трусы Рона, сушившиеся на вентилях душа. Впрочем, никому не было дела до того, изящен ли сей предмет туалета в качестве украшения, и через пару дней я уже перестал замечать их.

Пока Рон чистил зубы, я, ожидая своей очереди, лежал в постели и прислушивался к музыке, доносившейся из его комнаты. Обычно, вернувшись после матча, Рон звонил Гарриет, до приезда которой оставались считанные дни, а потом ставил на проигрыватель пластинку Мантовани и углублялся в чтение «Спортс иллюстрейтед»; но когда он выходил перед сном в ванную, то на проигрывателе крутилась уже другая пластинка – скорее всего тот диск, который он назвал «Коламбусом». Мне казалось, что поют именно про Коламбус, потому что сказать это наверняка я не мог – всякий раз мне удавалось услышать лишь самый конец записи. Раздавался колокольный звон, фоном к которому шла негромкая патриотическая мелодия, – и, перекрывая ее, глубокий, сочный голос, чем-то напоминавший манеру пения Эдварда Р. Марроу, произносил нараспев: «Так прощай же, Коламбус! Прощай, Коламбус! Прощай, Коламбус, прощай!» Потом наступала тишина, из ванной возвращался Рон, гасил свет, и уже через несколько минут принимался урчать, погружаясь в радостный, бодрящий, витаминизированный сон, которым, как мне представлялось, наслаждаются все атлеты.

Как-то раз под утро, когда уже пора было возвращаться в свою комнату, мне приснился сон. Пробудившись от него, я увидел, что в комнате уже достаточно светло, чтобы разглядеть цвет волос Бренды. Она спала, и я дотронулся до нее, чтобы убедиться, что я действительно проснулся, ибо приснилось мне, будто я плыву на корабле – на старом паруснике из пиратских фильмов. Со мной на корабле плыл тот негритенок из библиотеки. Я был капитаном, а он – помощником. Мы вдвоем и составляли весь экипаж судна. Сначала сон был очень приятным – мы встали на якорь у острова в Тихом океане, светило солнце, на пляже застыли неподвижно красивые обнаженные негритянки; а потом вдруг наш корабль двинулся прочь из гавани, и негритянки ожили – они медленно шли к кромке прибоя, бросали в нашу сторону гирлянды цветов и приговаривали: «Прощай, Коламбус… прощай, Коламбус… прощай…» Нам с негритенком очень не хотелось уплывать, но корабль неумолимо отдалялся от берега, и мы ничего не могли поделать. А потом негритенок стал кричать, что это я во всем виноват, а я орал в ответ, что виноват он сам, потому что не завел себе читательский билет, – но мы зря надсаживали глотки, ибо корабль все дальше удалялся от острова, и вскоре фигурки островитянок растаяли, превратившись в ничто. В этом сне пространство было совершенно непропорциональным, а все предметы имели такие размеры и формы, каких я никогда прежде не видел, – и именно это обстоятельство, как мне кажется, вернуло меня из сна в мир реальности. Мне не хотелось уходить от Бренды в то утро, и я какое-то время ласкал маленькую родинку на ее затылке, которая стала видна после стрижки. Я задержался в комнате Бренды дольше, чем следовало, и когда я в конце концов все же отправился к себе, то лишь чудом не столкнулся в коридоре с Роном, который готовился к очередному рабочему дню в компании «Раковины для кухни и ванной – Патимкин».