355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Ежи Косински » Пинбол » Текст книги (страница 3)
Пинбол
  • Текст добавлен: 26 сентября 2016, 17:34

Текст книги "Пинбол"


Автор книги: Ежи Косински



сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 19 страниц)

Когда-то они приятельствовали, более того, молодой критик избрал Домостроя предметом поклонения. С тех пор прошло какое-то количество лет, однако Домострой надеялся, что Нэш, этот типичный житель Нью-Йорка, постоянно поглощенный сиюминутными делами и заботами, все же способен откликнуться на зов прошлого. А еще Нэш лучше большинства из людей должен был понимать причины затянувшегося отсутствия своего старого приятеля в обществе, ориентированном на успех и процветание.

Нэш предложил встретиться вечером в "Фаз Бокс", модном клубе в Гринвидж-Виллидж, где он собирался познакомиться поближе с новой панк-группой. Когда Домострой пришел туда, четыре юнца с ярко раскрашенными шевелюрами бились в экстазе на крошечной сцене. Увидев его, Нэш, в одиночестве сидящий за столиком, помахал рукой. Несмотря на изрядные доходы и растущую популярность, Нэш носил очки в роговой оправе, мешковатый твидовый костюм и синтетическую немнущуюся рубашку– словом, по-прежнему выглядел этаким беспутным аспирантом.

Он встал и восторженно приветствовал Домостроя, будто студент-отличник, встретивший через много лет своего старого профессора. Помня вкусы Домостроя, он заказал для него "Куба Либре" и пиво для себя. Еще он скрутил косяк, который прятал под столом между затяжками.

После обычных вопросов о здоровье и житье-бытье Домострой перешел к делу.

– Сделай мне одолжение, – сказал он. – Я принимаю участие в проекте, связанном с пластиночным бизнесом. Женщина, с которой я работаю, хочет, чтобы я вынюхал все возможное о Годдаре. По правде говоря, я понятия не имею, как решить эту задачу.

Нэш снисходительно улыбнулся.

– Что же она хочет знать? – спросил он.

– Как можно больше, – смущенно сказал Домострой. – Хотя бы что-то, помимо общеизвестного.

– Все, что общеизвестно, – простер руку Нэш, – это его музыка. Разве твоя подружка не знает, что, когда дело касается Годдара, «больше» – это ничего? Разве она не слышала, что это человек, которого нет?

– Разумеется, знает. Просто она решила, что с моими знакомствами… ты понимаешь… с людьми, вроде тебя… – Он замолчал.

– Ясно, – сказал Нэш. – Что ж, я могу изложить тебе факты, – добавил он со вздохом. – С того дня, как по нью-йоркскому радио впервые прозвучала его песня, Годдар продал больше записей, чем какая-либо другая поп-звезда. За шесть лет он выпустил шесть альбомов, каждый из которых многие месяцы возглавлял чарты. Четыре из них, превысив миллион проданных экземпляров, стали платиновыми. Вдобавок у него по крайней мере двенадцать хитов на синглах, включая шесть золотых, что принесло по миллиону долларов за каждый. – Он глотнул пива. – Что я могу добавить? Этот парень хочет быть тайной.

– Ты никогда его не видел? – на всякий случай спросил Домострой.

– Конечно нет, – улыбнулся Нэш. – Его местонахождение – это тайна за семью печатями. Крупнейший зрелищный конгломерат страны, Америкэн Мьюзик Лимитед, создал "Ноктюрн Рекордз" не только для производства и распространения записей Годдара, но и для того, чтобы сохранять его тайну – не говоря уже о вложениях акционеров в его музыку. – Он помедлил. – Учти, мы здесь говорим не о каком-то дешевом трюке. Это огромные деньги. В этой стране продажа записей приносит доход, равный совокупному доходу от кино, телевидения и всего профессионального спорта, а Годдар – самое продаваемое имя в этом бизнесе! Самое! Ну, ты ведь и так знал все это?

– Знал, – ответил Домострой. – Читал твою статью в "Таймс".

– Тем лучше. Тогда тебе известно и то, что в роке ничего не делается без прибыли. Вот почему до тех пор, пока записи Годдара продаются, никто не сможет даже близко подойти к тайне «Ноктюрна» и пригласить Годдара на обед. То есть пригласить-то могут, – тут же уточнил он, – но я сомневаюсь, что он пожелает явиться!

Он помахал официантке и снова заказал себе пиво, а Домострою – "Куба Либре".

– Что ты думаешь о его музыке? – поинтересовался Домострой.

– Она хороша. Возможно, лучше ее сейчас нет. Бизнес, как правило, сжирает большой талант – но тут другой случай. Годдар с каждым днем набирает силу. Признаю, что в его работе заметно постороннее влияние, но он вразумителен и всегда попадает в самое яблочко. Он сознает, что вторичен, но, несмотря на заимствования из латиноамериканского и местного фольклора, у него лучший в этом стиле звук, который мы когда-либо имели. Не говори, что он тебе не нравится!

– Не очень-то, – сказал Домострой.

– Проблема отцов и детей, – поддел его Нэш. – А может быть, ревность? Много ли на свете по-настоящему вразумительных произведений искусства?

– А как насчет его текстов? – спросил Домострой, защищаясь от колкостей.

Нэш принялся скручивать следующий косяк.

– Я считаю, что вкус у Годдара безупречный, что в музыке, что в поэзии. Возьми его песню "Из камня". Кто еще из поп-звезд способен спеть стихи Уильяма Батлера Йейтса?

Из камня

Из русел высохших рек

Любовь пробивается вверх.

– А как насчет песни "Мир кончится"? Можешь себе представить кого-нибудь еще, кто сумел бы положить на музыку вот эти замечательные строки Арчибальда Маклиша!

И он с жаром принялся декламировать:

Мир кончится, когда его метафора умрет.

Век станет веком, прочее не в счет.

Когда поэт в гордыне создает

Те символы, что душу очищают,

То мир его не понимает

И зримый образ предпочтет

Погибельный, ведь явленная мысль

Теряет смысл…

– И это сингл с миллионными тиражами! Тут не поспоришь, тебе не кажется?

– Может, и так, – сказал Домострой, – но как насчет песенок типа "Прыщавая дама"? Все эти претенциозные словесные игры на тему фармацевтики: крем «Блондит», лосьон «Нудит», жирная маска, губы как сказка. Или еще эта – "Утопия порноутопии", где он вещает: деторожденье – акт творенья, предохраненье – заблужденье, самоудовлетворенье – обученье размноженью. Тебе не кажется, что это полная чушь?

– Если и так, то претензии следует предъявлять к массовой культуре, которая постоянно рекламирует весь этот хлам, – возразил Нэш. – Годдар же явно высмеивает ее. Более того, это прекрасно понимают его юные фанаты. Тебе все это не по нутру, но, видимо, дело в возрасте. Имей это в виду.

– И не подумаю, – проворчал Домострой. – Инфантильное пустозвонство на телевидении и в музыкальных ящиках не может скрасить мне старость.

– Не будь пристрастен, Домострой. Творчество Годдара – это итог достижений всех его великих предшественников, таких монстров рок-н-ролла, как Элвис Пресли, Джон Леннон, Боб Дилан, Элтон Джон, Брюс Спрингстин, а также тех, кто работал в стиле фанк, соул, регги. Разумеется, в этом списке должны быть упомянуты и Нат Кинг Коул, и Тони Беннет. Ко всему прочему, Годдар использует в своих сочинениях приемы Карлхаинца Штокхаузена и всю эту нынешнюю навороченную электронику: от примитивных "Саунд Сити Йоханна" и «Пье-номэйт» до «Хаммонда», "Муга", «Бачлы», синтезаторов АРП, «Пугни», "Синти" и «Гершвин». У него все идет в дело!

Домострой внимательно слушал. Помолчав, он сказал:

– Все-таки не могу поверить, что в свободном обществе, свихнувшемся на информации, никто не в состоянии установить личность самого популярного музыканта!

– Любой вправе попытаться отыскать истину, и, поверь мне, многие пытались. Помнишь, как все журналы предлагали вознаграждение тому, кто назовет подлинное имя Годдара или предоставит его фотографию с доказательством подлинности? Тогда откликнулись сотни парней, каждый из которых назывался Годдаром, а некоторые даже пели похоже. А когда истинный Годдар не явился на присуждение первой из трех полученных им премий «Грэмми» – на поиски бросились все телеграфные агентства, все диск-жокеи, все ищейки и сыщики Американской ассоциации звукозаписывающей промышленности, а также несостоявшиеся музыкальные критики, авторы песен, сплетники и прочие обитатели "Переулка жестяных кастрюль" [4]4
  «Переулка жестяных кастрюль» – район магазинов грампластинок и музыкальных издательств.


[Закрыть]
– главной тусовки распространителей звукозаписывающих фирм! И что же они обнаружили? Ничего, кроме обычных ложных следов и пустых догадок: одни говорили, что, дескать, он потому скрывается, что калека; якобы лицо его изуродовано в автомобильной катастрофе; он страдает пляской святого Витта; он будто бы получил предупреждение от некоего поклонника или, наоборот, завистника, что если когда-нибудь появится на публике, то вместо цветов и поцелуев получит пулю в лоб; другие заявляли, что трахались с ним, помогали ему писать музыку и тексты; третьи – что он плотно сидит на игле – героиновый наркоман, не желающий лечиться; или вот еще: он якобы чудище с имплантированным в мозг механизмом, вызывающим галлюцинации и позволяющим ему часами заниматься электросексом с такими же уродами! Наконец, утверждают, что тайна, которой он себя окружил, – не более чем хитрый рекламный трюк – лучший из всех. Публика всегда в напряжении, а звезду не достанет ни один придурок; ведь пока никто не знает, кто такой Годдар, никто и выстрелить в него не может. Музыкант, теряющий голову от собственной популярности, будет публично обезглавлен. Вспомни Джона Леннона.

Нэш допил свое пиво и взглянул на часы.

– На твоем месте я бы сдался, – заключил он. – Пусть кто-нибудь другой этим занимается. Годдар все сказал, спев эти строки из джойсовского "Улисса":

Открою Вам,

Что рад бы сам

Я невидимкой стать. [5]5
  Перевод В.Хинкиса и С.Хоружего.


[Закрыть]

А почему бы и нет? Если такой великий человек, как Годдар, хочет быть невидимкой, ну что ж, имеет право. И сомневаюсь, что кто-то до сих пор возится в этом дерьме.

– Моя подруга, – напомнил Домострой. – Что мне сказать ей?

– Предложи ей взамен побегать за мной. Я в здравом уме, выгляжу как рок-звезда и, что самое главное, ни от кого не прячусь!

В нью-йоркской публичной библиотеке Домострой сосредоточенно изучал одну статью за другой, но не находил ничего для себя нового, ни единой зацепки. Из года в год у пластинок Годдара был самый высокий рейтинг, с каждой неделей его музыка становилась все популярнее, заполонив, казалось, все телевизионные и радиоканалы, однако никто так и не исхитрился узнать, кто же он такой, и его тайна оставалась неразгаданной. Один теоретик музыки из Сан-Франциско утверждал, что Годдар был его студентом в Беркли, разделял кредо Декарта " Larvatus prodeo – хожу неузнанным" и писал эссе, по духу очень близкие его же знаменитой песне "Душа страждет". Теоретик заявлял, что, когда он попытался связаться со своим бывшим студентом, выяснилось, что нынче тот вне досягаемости и никто из его друзей не имеет о нем никаких достоверных сведений. Диск-жокей с Манхэттена с такой же уверенностью сообщал, что Годдар некогда был крестьянином и проживал с женой и тремя детьми на отдаленной ферме в северной части штата Нью-Йорк. А известный английский рок-гитарист был убежден, что они с Годдаром, прежде чем добились успеха, долгое время околачивались в неком лондонском джаз-клубе. Также и экстрасенсы, работающие по найму в таблоидах и музыкальных журналах, изображали Годдара то патологически застенчивым провинциальным юношей, забившимся в свою берлогу, где он вместе со своими музыкальными редакторами сочиняет и записывает музыку, то – наркоманом из промышленного центра, временами нуждающимся в госпитализации; третий утверждал, будто Годдар, прежде чем скрыться от посторонних глаз, был известен миру под другим именем как посредственный исполнитель в стиле «кантри», и лишь в результате заговора ЦРУ и с помощью наемных профессиональных композиторов, а также влиятельных друзей из большого бизнеса и любовницы, ранее являвшейся известным голливудским агентом, ему удается так долго избегать разоблачения.

Скрепя сердце Домострой принял решение взглянуть на "Удар Годдара", популярную вест-сайдскую дискотеку, названную в честь Годдара и уделявшую особое внимание его музыке, "Удар Годдара" отличался от большинства дискотек тем, что вместо крутящих пластинки диск-жокеев здесь выступали живые исполнители, нередко весьма изощренные рок-н-рольные и поп-группы, для которых появление в "Ударе Годдара" было равносильно паломничеству в Мекку.

Домострой не выносил дискотек и держался от них подальше даже во времена своей популярности, когда его туда приглашали. Объяснял он это просто: намешанная компьютером, усиленная роботом и воспринимаемая танцующими человекоподобными автоматами, дискомузыка не является искусством.

Когда Домострой вошел в "Удар Годдара", одна из сменяющихся в этот вечер групп с шумом стаскивала со сцены аппаратуру, в то время как другая устанавливала свою. Прежде чем Домострой пробился сквозь потную толпу к бару, начала выступать новая команда и повсюду закачались обнимающиеся парочки.

Когда он наконец оказался у стойки и заказал "Куба Либре", бармен, латиноамериканец со свирепыми усами, зыркнул на него и спросил:

– Что это такое?

– "Куба Либре"! – повторил Домострой погромче.

– Куба что?

– "Куба Либре", – с трудом сдерживаясь, по слогам произнес Домострой. – Вы ведь бармен, не так ли? Это ром с кокой и долькой лайма!

– Я знаю, что такое "Куба Либре". Я кубинец! – рявкнул бармен. – Но «либре» означает «свободный», а мне, между прочим, известно, что на Кубе свободой и не пахнет, так что вместо того, чтобы называть этот коктейль "Куба Либре" – что является ложью, – я советую вам, сеньор, называть его "Большой Ложью"! Вы меня поняли?

– Я вас понял, – бесстрастно подтвердил Домострой. – Дайте мне двойную "Большую Ложь". С двумя дольками лайма, пожалуйста.

Сидящая рядом девушка рассмеялась, и Домострой, готовый к отпору, резко повернулся. Она тоже оказалась латиноамериканкой, с выразительными карими глазами, угольно-черными волосами и ослепительно белыми зубами.

Она продолжала смеяться, и под ее пристальным взглядом он почувствовал себя неуютно, но тем не менее не мог отвести глаз от ее высокой груди и крепкой фигурки.

– Папа, не кипятись! – сказала она. – В следующий раз заказывай "Текилу Санрайс".

– Я тебе не папа, – огрызнулся Домострой.

– Мог бы быть, – сказала она и развернулась на высоком стуле, дабы продолжить разговор.

– Мог бы. И не только папой. – Домострой пытался вычислить, то ли это скучающая кокетка, против чего возражений он не имел, то ли обычная шлюха, которая была ему не по карману.

– Прическа могла быть и получше, – сообщила она, продолжая изучать его.

– Вот как?

– Эта слишком коротка, – убежденно провозгласила она. – Совершенно не годится для твоего лица.

– И что же мне теперь делать? – с ухмылкой осведомился он.

– Просто месяц-другой отращивать волосы. А затем постричься правильно.

– У кого?

Она одарила его игривым взглядом.

– У меня, например.

– Почему у тебя?

– Я – косметолог. С полной лицензией на стрижку волос. – Она тут же полезла в сумку, висящую у нее на плече, вытащила из нее визитную карточку и протянула Домострою.

На карточке он прочитал:

"Анжелина Хименес, косметолог. Ранее в отеле Каза-дель-Кампо, Ла Романа.

Доминиканская республика".

Адрес значился в центре Манхэттена.

– Все зовут меня просто Ангел, – сказала она.

Домострой представился, извинившись за отсутствие у него собственной карточки.

– Их я тоже стригу, – горделиво ткнув пальцем в музыкантов на сцене, пояснила она. – Я стригу большинство нью-йоркских музыкантов "новой волны". – Она помолчала, словно ожидая от него возгласов изумления, но, не дождавшись, продолжила: – Всякий раз, когда ты видишь по-настоящему крутую прическу на обложке нового панк-, фанк-, рок– или поп-альбома, можешь быть уверен – это моя работа. Я каждого стригу по-своему – и со всеми лично знакома!

– Я поражен, – воскликнул он, чувствуя, что подворачивается удобный случай. И пододвинул свой стул поближе.

– Не рассказывай мне, что тоже делаешь прически, – сказала она.

– Нет. Но я делаю… делал альбомы.

– Не заливай. Какие альбомы?

– С моей собственной музыкой.

Она окинула его долгим взглядом.

– Может, я тебя знаю? – спросила она, и в ее голосе послышались уважительные нотки. – В смысле, знаю твои пластинки?

– Сомневаюсь. Когда я писал музыку, ты еще не родилась.

– Не такой уж ты старый, – возразила она. Затем добавила на полном серьезе: – Могу поспорить, что тебе до сих пор удалось сохранить почти все свои зубы.

– Почти все, – подтвердил он.

– "Твои зубы чисты, но твой разум закрыт", – продекламировала она. – Это из Джона Леннона. А что у тебя за музыка?

– Ничего такого, что я мог бы сыграть в этом месте, – неопределенно махнул рукой Домострой.

– Ты когда-нибудь играл в холле?

– В прихожей?

– В Карнеги-холл. Там играли почти все настоящие звезды.

– Да, несколько раз я играл в Карнеги-холл, – сказал Домострой.

– А в Гарден? – продолжала она допытываться.

– Нет. Только не там. Мэдисон Сквер Гарден слишком велик для моей музыки.

– А в магазине есть твои записи? – спросила она.

– Раньше были. Но теперь многие из них стали раритетами.

Он снова заказал коктейли.

– Что ты делаешь сейчас? – спросила она.

Он улыбнулся.

– Пью из этого стакана. Отращиваю волосы.

– Не сейчас! В жизни, я имею в виду. Ты же понял.

– Я музыкант… – он запнулся, – но давно ничего не сочиняю.

– Что ж, обещай позвонить мне, прежде чем выпустишь новый альбом. Я тебя подстригу и подкрашу для фотографии на обложку. Поверь мне, хорошая картинка многое значит!

Они сделали по глотку.

– Скажи мне, Ангел, ты когда-нибудь стригла Годдара?

– Хотелось бы, – сверкнула она белоснежными зубами.

– Быть может, ты стригла его, не зная, кто он?

– Может, и стригла. Откуда мне знать, верно? – размышляла она.

– Он мог бы быть даже одним из тех парней, – показал Домострой на выступающую группу.

– Исключено, – возразила она. – Все эти ребята прекрасно знают голоса друг друга по записям. Они вот так, – она щелкнула пальцами, – раскусят Годдара!

– А их Годдар интересует?

– Конечно. Они все эти годы пытаются вычислить его. Они только и говорят о его невероятных импровизациях и двойных ритмах, о джазовом и блюзовом у него, о его распевах и трансах, гармолодике и придыханиях, и фуз-боксах, и звуковых наложениях – ты во всем этом разбираешься, – но так и не могут понять.

– Не могут понять – что? – спросил Домострой.

– Почему никогда нельзя предсказать, куда его занесет в следующей песне – он как шарик в пинбольном автомате!

– Что же в нем такого необычного?

– Прежде всего манера игры. Тут одни панки клянутся, что он репетирует на публике. Действительно нужно заряжаться от реальной толпы, чтобы играть так здорово.

– Они считают, что у него есть собственная студия?

– Ну конечно. Знаешь, в наши дни иметь собственную студию – не такая уж роскошь! Я стригла уйму народу в подобных местах. Есть один парень, играет панк-рок, так у него в пент-хаузе, прямо на Йорк-авеню, над рекой, студия со всей аппаратурой и электронным оборудованием, какие ты только можешь себе представить! А ни один из его функаделических шедевров даже в лучшую сороковку не вошел!

– Что же за люди, по их мнению, работают с Годдаром?

– Некоторые считают, что с «Ноктюрном» за спиной он получает лучших в этом деле. Но я стригла кучу народу, – широко улыбнулась она, – и многие говорят, что Годдар вполне мог бы чуть ли не все делать в одиночку. Если уж Стиви Уандер, слепой, смог сыграть, записать и выпустить такой альбом, как "Музыка моей памяти", и записать его совершенно один, в своей студии, которую он купил на свои деньги, то почему бы Годдару не сделать то же самое? Почему он не может записываться на собственной аппаратуре – ну, сам знаешь, используя все эти синтезаторы, сайдмены, бэндбоксы, микрофоны и все такое прочее, как оно там называется, – точно так же, как Стиви Уандер?

– А тебе известны такие, что говорят, будто знают, кто он такой, этот Годдар? – небрежно поинтересовался Домострой.

– Ну конечно! Но у каждого из моих знакомых на этот счет своя точка зрения, – пожала она плечами, – впрочем, если говорить серьезно, ничегошеньки они не знают. Известно лишь одно – равных ему сейчас нет.

– Что они думают о его происхождении? – спросил Домострой. – Черный он или белый?

– Существуют разные мнения. Многие считают, что он черный, но точно сказать невозможно. Мне лично кажется, что он латинос, но я тоже не уверена.

– Что ты имеешь в виду?

– Он выпустил несколько песен на испанском. Знаешь?

– Нет.

– Ну конечно. Мексиканские. "Volver, vol-ver, volver" [6]6
  «Volver, vol-ver, volver» (исп.) – Вернись, вернись, вернись.


[Закрыть]
и «El Rey». [7]7
  «El Rey» (исп.) – Король.


[Закрыть]
Старые народные песни. Их знает каждый латиноамериканец!

– И как у Годдара с испанским?

– Неплохо, но у него смешной акцент. Некоторые подозревают, что он родом из Мексики, но точно так же он может быть пуэрториканцем – как я, например! – с гордостью воскликнула она. – Я как-то стригла одного парня, который знал всех в «Биллборде», "Кэшбоксе" и «Варьете», так он говорил, что Годдар… этот… – она вспоминала слово, – яйцеголовый еврейский музыкант.

– В смысле?

– Что у него здесь кое-что есть! – Она постучала себя по лбу указательным пальцем. – Если ты прислушаешься, то поймешь, что за плечами у Годдара хорошая музыкальная школа. Не то что у этих! – кивнула она в сторону выступавших.

Два парня из группы подошли к ней сообщить, что они уходят, и Ангел вылезла из-за стойки. Поблагодарив Домостроя за выпивку, она окинула пристальным взглядом его лицо и руки.

– У тебя кожа немного суховата, – сообщила она. – Используй что-нибудь увлажняющее. Тебе известно, что нет ничего лучше чистого вазелина? – Она усмехнулась. – Для рук еще годятся глицерин и окись. Или, если хочешь быть модным, купи себе средства со стеариновой кислотой, пропиленгликолем, глицерин-стеаратами или пурцелиновым жиром. – Она явно щеголяла своими профессиональными познаниями. – Пурцелиновый жир – это действительно высший класс. Его добывают из утиных и гусиных желез. Это такая штука, от которой с гуся вода скатывается! – С этими словами она направилась вслед за своими покидающими заведение друзьями.

Теперь Домострой убедился, что любая попытка выследить Годдара через музыкальные тусовки, бизнес или правительственные каналы обречена на неудачу. Даже учитывая помощь Андреа, он не обладал ни средствами, ни энергией для расследования такого рода; к тому же у него не было никаких оснований считать, что он добьется успеха там, где столь многие потерпели поражение.

Но должна же существовать какая-то тропинка, ведущая к Годдару. Только какая?

Домострой принялся слушать записи Годдара, час за часом, с закрытыми глазами. Мелодический строй всегда был оригинален; ритмы возбуждали; голос оказался сильным и звонким, приятно окрашенным, с отменной дикцией; а тексты, подчас бурные, подчас нежные, редко лишали музыку ее собственного эмоционального заряда.

Через какое-то время Домострой начал подозревать, что Годдар ловко смешивает звуки живых инструментов с электронными имитациями синтезатора, позволяющего ему одним касанием клавиатуры аккомпанировать себе сразу несколькими инструментами или даже целым оркестром. Он заметил, что лишь однажды Годдар записал музыку, созданную кем-то другим, – две песни на испанском, которые упоминала Ангел, – но даже они были основательно переработаны, дабы соответствовать фирменному звуку Годдара. Ранее обе они были множество раз перепеты латиноамериканскими певцами, так что, раз уж Годдар взял на себя труд переделать, перевести и записать эти бесхитростные народные песни, значит, они были важны для него. Однако ни на одной из других его пластинок нельзя обнаружить латиноамериканское влияние. Быть может, он, путешествуя, услышал эти мотивы в мексиканском ночном клубе или на латиноамериканском празднике и проникся ими настолько, что не пожалел своего таланта, времени, сил, чтобы познакомить с ними Штаты? Кто знает? На то могла быть дюжина столь же вероятных причин.

Через несколько дней после встречи с Нэшем Домострой отправился навестить Сэмюэля Скэйлза в офисе "Малер, Штраус, Гендель и Пендерецкий", крупной юридической конторы, представляющей интересы многих клиентов из мира искусств, преимущественно музыкантов. Несколько лет назад Скэйлз заключал контракт Домостроя с "Этюд Классик"; в то время они часто встречались и в неформальной обстановке. Фирма Скэйлза, до недавнего времени располагавшаяся в одном из особнячков Ист-Сайда, теперь занимала, точно отражая стремительный рост индустрии развлечений, шесть этажей в Хаммер-клавир Билдинг, одном из высочайших футуристических дополнений к очертаниям Манхэттена.

В приемной вместе с Домостроем дожидались своей очереди пожилая, но все еще очаровательная кинодива и пара черных рок-музыкантов. Направляясь вслед за секретарем в кабинет Скэйлза, он миновал ряды конторских столов и дюжины кабинок, вовсю жужжавших электрическими пишущими машинками, телексами, телефонами и копировальными аппаратами. Такое множество клерков, вооруженных новейшими электронными устройствами для обработки текста, поражало, и вдруг ужас охватил его, ужас, смешанный с недоумением: зачем он вообще сюда явился?

Скэйлз поднялся из-за своего огромного палисандрового стола, что располагался перед стеклянной стеной, на сорок этажей возвышающейся над Мэдисон-авеню. Скэйлз выглядел типичным стареющим плейбоем с Беверли-Хиллз: дочерна загорелый, с зачесанными назад седеющими волосами, щеки и лоб разглажены стараниями пластического хирурга. Он приветливо помахал рукой Домострою:

– Вот это да! Не ожидал увидеть тебя в такой прекрасной форме, – шутливо начал он, – после всех кошмарных слухов, что ползут о тебе.

– Что за кошмарные слухи? – поинтересовался Домострой, изображая на лице широкую улыбку.

– Цыганская жизнь. Полуночное бдение в каких-то трущобах. Дуракавалянье. – Он засмеялся и махнул, предлагая сесть. – Врут или правда?

– Правда, – признал Домострой, усаживаясь. – Это и держит меня в форме.

Скэйлз смахнул в сторону бумаги и облокотился на стол.

– Что я могу сделать для тебя, Домо? – спросил он. – Изваял новый шедевр? Еще одни "Октавы"?

– Не совсем. Я работаю над проектом… вместе с одной особой, – собрав все свое мужество, ответил Домострой.

– Будь осторожен! Я еще не забыл зубодробительные статейки о твоих «тайных» сотрудниках и что это стоило твоей репутации. Но теперь это действительно сотрудничество в музыкальной сфере? – заинтересованно спросил Скэйлз.

– В некотором роде. Не более тех, что были раньше. Но на этот раз мне нужен совет. Это не займет много времени, – добавил он, вспомнив о чудовищных расценках Скэйлза.

– Я весь обратился в слух.

– Ну, понимаешь… мой партнер… и я… интересуемся… каковы наши шансы разыскать Годдара.

Скэйлз поднял брови.

– Годдара? Того самого Годдара?

– Да.

– Зачем?

– Есть веские основания, поверь мне, – сказал Домострой.

– Какого рода? Убийство? Вы можете доказать, что Годдар кого-то прикончил? – с нетерпением спрашивал Скэйлз.

– Нет, но…

– Потому что, если вы не можете, я советую не тратить время зря. – Он помедлил, задумавшись. – На самом деле, даже если вы в состоянии доказать подобную вещь, найти его все же будет не просто. Я как-то занимался одним довольно известным делом, касающимся узника Ливенворта. [8]8
  Форт Ливенворт – тюрьма в штате Канзас.


[Закрыть]
– Он замолчал, а потом рассказал Домострою очередную из своих излюбленных историй: – Этот человек, начиная с двенадцати лет, около четверти века провел в тюрьме за различные преступления, включая убийство одного сокамерника и нанесение тяжких увечий другому. За решеткой он написал песни в стиле «кантри-энд-вестерн» и послал их некоторым знаменитостям. Те пришли к выводу, что открыли гения, и наняли меня помочь добиться досрочного его освобождения. Вот так, в тридцать семь лет он прибыл в Нэшвилл, где музыкальная общественность встретила его, словно второго Джонни Кэша. [9]9


[Закрыть]

Мелодии его песен, хоть и примитивные, оставляли все же приятное впечатление, чего никак нельзя было сказать о текстах, исполненных презрения к толпе, которую он считал безликой, невежественной, циничной, одним словом – воплощением зла. Парень был убежден, что настоящий мужчина, чтобы сохранить лицо, должен убивать всякого, кто стоит у него поперек дороги. Но поскольку критики носились с ним как с писаной торбой и его появление в Нэшвилле принято было считать культурным событием, то все надеялись, что этот благородный дикарь, этот самородок, умеющий претворять свою агрессию в музыку, станет теперь просто музыкантом, кротким узником клавиатуры, ибо проснувшийся в нем талант, несомненно, очистит его душу. Нечего и говорить, что музыка его, несмотря на преисполненные ненависти тексты, получила, как по команде, самые восторженные отзывы, каких когда-либо вообще удостаивались певцы «кантри-энд-вестерн», и карьера нашего гения началась с головокружительной раскрутки.

Скэйлз откинулся в кресле.

– И вот, – продолжил он, – недели через две после освобождения он зашел в кафе и спросил, где тут туалет. Буфетчик, дваддатидвухлетний парень, спокойный, недавно женившийся, подрабатывавший там неполный день, и, к слову сказать, тоже музыкант, сказал, что у них нет туалета для посетителей. Туалета и вправду не было, но наш самородок ему не поверил и, возможно не желая ударить в грязь лицом перед двумя сопровождавшими его молодыми особами, пырнул юношу ножом, чтобы тот впредь не обманывал. Он его убил и лег на дно. Он умудрился, избегая встреч с полицией, написать еще множество песен и, вероятно войдя в сговор с кем-то из бывших поручителей, опубликовал их под другим именем. Эти песни впоследствии исполняли наши самые яркие звезды, пока газеты не выяснили, кто их автор. Насколько мне известно, он по-прежнему пишет, по-прежнему на свободе, и никто даже представить себе не может, как он теперь выглядит, убил ли он кого-то еще и кто ему помогает. А ведь этот человек – отъявленный негодяй, убийца! Если он может скрываться и тайно писать свою музыку, то что же говорить о Годдаре, у которого "Ноктюрн Рекордз" за спиной! – Скэйлз досадливо посмотрел на Домостроя.

– Так ты считаешь, что розыски Годдара совершенно безнадежны?

– Мне лично так кажется, – кивнул Скэйлз. – По крайней мере, насколько мне известно, для нескольких тысяч пытавшихся отыскать его они закончились ничем.

– Ты хочешь сказать, что у меня нет ни малейшего шанса?

– Именно это я и хочу сказать.

– А как насчет "Ноктюрн Рекордз"? Ведь они работают с ним, правда? Как? Как он передает им свою музыку?

– Возможно, почтой. Начиная с самой первой пресс-конференции, посвященной Годдару, «Ноктюрн» повторяет всем одну и ту же байку: дескать, никто в компании никогда не встречался с Годдаром лично и не знает, кто он и где он. А посему «Ноктюрн» не может раскрыть его секрет, даже если бы очень этого захотел.

– Ты веришь им? – спросил Домострой.

– А какие у меня основания считать, что они лгут?

– Но как же правительство? – не отставал Домострой. – Кто-нибудь из властей должен знать, кто такой Годдар.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю