Текст книги "Принадлежащая её врагу (ЛП)"

Автор книги: Эви Роуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 5 страниц)

11

Николай

В самых грязных снах о Лотти, а их было много, и они были чертовски развратные, я даже не воображал ничего наполовину столь же прекрасного, как это. Я думал, она будет сдержанной, робкой. Не представлял, что она окажется тигрицей, пытающейся сожрать меня целиком.

Ее карие глаза в мягком свете отливают золотом, когда она принимает мой вызов и толкует его по-своему. Она кладет руки мне на плечи и поднимается, поднося свои сладкие маленькие груди прямо к моему рту. Я бы воспользовался этим, если бы не был отвлечен – мой член выскользнул с влажным чавкающим звуком, и она нахмурилась.

Я мгновенно жалею об этом. Хочу снова быть в ней – тугой, скользкой.

– Все хорошо, – говорю я, хотя это ложь. Это пытка. Я должен довести ее до оргазма снова. Ее удовольствие – самое важное для меня, потому что когда она кончает, с криком на губах, и ее тело подчиняется моей воле, она становится моей игрушкой. Я дарю ей это наслаждение и никто другой.

Но для этого мне нужна полная власть над своей девочкой. Ее грудь, ее клитор, весь чертов набор. И при этом ей важно знать, что она сама контролирует происходящее настолько, насколько ей нужно. Она ведь, в конце концов, пыталась убить меня ради свободы. А наш брак всегда даст ей больше, чем тот путь.

Я беру свой член в руку, другой ладонью обхватываю ее зад – боже, есть ли что-то слаще, чем эта женская попка?

– Давай. Используй меня.

Ее волосы растрепаны после того, как я вбивал ее в матрас, они падают на плечи и топорщатся по бокам. Никогда она не выглядела красивее. Ничто не сравнится с румянцем на шее, заревом на щеках и прикушенной губой, когда она сосредоточена.

Она цепляется за мои плечи маленькими ладонями и опускается вниз. Как только ее влажные складки касаются головки, наслаждение простреливает меня насквозь.

– Твоя голая, распухшая киска – совершенство.

– Ты такой большой, – вздыхает она, и да, мне это нравится.

Она садится глубже, и это потрясающе.

– Ты создана, чтобы принимать меня. У тебя получится.

Ее ногти впиваются мне в мышцы, пока она скользит до конца.

– Доведи себя сама. – Мне нужно, чтобы она кончила так, чтобы ее трясло до глубины души. Я превращу ее в дрожащий, беззащитный комочек. Власть и близость, когда она кончает на моем члене, – именно то, чего я жажду. – Сделай так, чтобы я кончил в тебя и подарил тебе ребенка.

Она кивает, а я хватаю ее грудь, пощипываю сосок, пока она двигается, привыкая, набирая уверенность.

– Я буду делать это с тобой каждый день до конца нашей жизни, – обещаю я. – Буду доводить тебя до слез от удовольствия, пока ты не начнешь молить о пощаде, потому что не сможешь кончить еще раз.

Скользя ладонью по ее телу, я наслаждаюсь этой мягкостью.

Когда достигаю ее лобка, опускаюсь ниже, между ног, и она запрокидывает голову с криком:

– Да!

– Где ты кончишь?

– На твоем члене, – выдыхает она, а потом стонет тонко, когда я нахожу клитор.

– А где я кончу?

– Внутри меня, – писк ускользает с ее губ.

– Да, прямо у твоей матки. Я оплодотворю тебя. Хочу гнездо, полное до краев. – Ее бедра шлепаются о мои, яйца сжимаются. Я больше не выдержу. Она слишком чертовски хороша, когда я хватаю ее мягкое тело так сильно, что наверняка останутся синяки, и поднимаю ее, насаживая снова и снова.

Я почти надеюсь, что эти отметины останутся, чтобы вместе с кольцом быть знаком моей собственности. Я хочу, чтобы все знали – она принадлежит мне.

Я поддаюсь и начинаю двигаться снизу, глубже и жестче, и она всхлипывает, бьется.

– Отдай мне это, – я массирую ее клитор большим пальцем. – Дай мне еще один оргазм, и я заполню тебя.

Ее веки дрожат. Господи, она прекрасна, теряясь в удовольствии.

Я смотрю туда, где мой член уходит в нее, где она принимает его полностью, и меня пронзает сладкий, дурманящий наркотик возбуждения.

– Я зависим от тебя. От твоего совершенного тела, твоего вкуса. От звука твоего голоса. От того, что ты моя хорошая девочка. От всего.

Я, может, и пробил ее, но она – сожрала меня.

– Ник, – задыхается она. – Я люблю тебя.

Мое сердце сжимается.

Моя девочка любит меня. Ток пробегает по позвоночнику.

А потом ее слова превращаются в крик блаженства, и она снова пульсирует вокруг моего члена. Сжимает меня, и я никогда не чувствовал ничего подобного. Видеть, как она кончает, дрожит, кричит мне о своей любви? Это лучшее. Я бы сделал этот крик рингтоном, если бы не был таким безумным собственником, что сама мысль, будто кто-то еще услышит, как она кончает, не делает меня убийцей.

Я хватаю ее за бедра, поднимаю и опускаю на себя, сам двигаясь вверх, раз, другой. И вот я тоже кончаю, как никогда прежде. Волна за волной, пока я не опустошаюсь в ней, рыча ее имя. Лотти. Рапунцель. Птичка. В любом обличье она моя.

Она падает на меня, и я держу ее так близко, как только могу, вдыхая ее запах – дом и любовь.

Мы лежим, разбитые нашим соединением.

Проходит долгое время шепота имен и мягких слов любви, прежде чем я обретаю контроль над телом, чтобы отнести ее в ванну и смыть следы.

А когда мы снова в кровати, лежа на боку, я не хочу засыпать. Пусть этот миг длится вечно и я буду счастлив. Спокоен.

– Я все еще чувствую твои отголоски внутри себя, – говорит она, исследуя мои груди любопытными пальцами. – Словно ты изменил мое тело навсегда.

– Я изменил. – Я гладил ее живот. – Ты скоро будешь беременной, если еще не сейчас. Ты округлишься, станешь еще прекраснее. Я жду этого.

Она улыбается.

– Ребенок мира.

12

Николай

Один месяц спустя

– У меня для тебя подарок, муж, – говорит Лотти, когда мы входим в ресторан, где встретились впервые, почти ровно через месяц после нашей свадьбы. Теперь она идет рядом и держит меня за руку.

– Нам надо поговорить о твоих талантах дарить подарки, птичка, – бурчу я. Обед с человеком, которого я хочу убить, но она не позволяет? Не лучший подарок, честно говоря.

Она с трудом подавляет смех и сжимает мои пальцы.

– Скоро увидишь.

Хм. Любопытно.

У меня есть подозрения. Сегодня Лотти возилась на кухне необычным для себя образом.

Мы позволили Тоттенхэму ждать нас здесь, и он великодушно приветствует нас, словно это была его идея. Встречу запросила Лотти, и я все еще не до конца понимаю зачем. На мои самые строгие расспросы она отвечала каменной стеной. Видимо, лучше, если я не знаю.

Но чего хочет моя певчая птичка – она получит. Поэтому я все устроил.

– Отец. – Она легко улыбается, но я замечаю: не прикасается к нему, когда он поднимается поприветствовать. Он ведь ей не отец. Интересно, собирается ли она сказать ему это.

– Шарлотта. – Он окидывает ее взглядом. – Ты поправилась.

– Он меня хорошо кормит. – Она прячет ухмылку и садится напротив «отца».

– Я люблю поесть, – сухо добавляю я, устраиваясь рядом с женой.

– Ну что ж, – он хватает винную карту и изучает с важным видом. – Смотри, не располней. В Тоттенхэм я тебя не верну теперь, когда ты…

– Следи за языком, – рычу я, и гнев сотрясает грудь. – С моей женой так не разговаривают.

– Все хорошо, zolotse, – кладет Лотти руку мне на колено и называет золотым. Неделю назад она расспрашивала меня о моих ласковых словах, заставляла повторять одно за другим, пока не выбрала себе прозвище, и с тех пор зовет так. Я говорил, что ей не нужно учить русский, но то, что она старается, трогает до глубины души.

Официант сегодня увереннее, чем в прошлый раз. Надеется, что это место действительно станет символом мира, и радуется, что риск крови на ковре остался позади.

Мы заказываем еду, Тоттенхэм требует безумно дорогую бутылку красного. Ну да, надо было предвидеть – после моего парада роскоши на свадьбе.

Приносят напитки, я пробую вино перед тем, как его наливают Тоттенхэму и Лотти.

Она делает крошечный глоток и морщится:

– Оно просрочено?

– Нет. – Я в недоумении. Лотти ведь последнее время не пила, а вино идеально, хоть и показное.

Тоттенхэм на мгновение задерживается, глядя на свой бокал.

– Дай попробую твое, – говорит Лотти. – Может, это только в моем. – Она хватает бокал «отца», делает крошечный глоток, лицо расслабляется. – Все нормально.

Он ворчит и берет бокал обратно, а ее рука при этом странно двигается.

Я пытаюсь поймать ее взгляд, но она упрямо его избегает. И я начинаю догадываться…

Приносят закуски. Лотти не сказала мне не есть, так что я с удовольствием беру устрицы – как в первый раз, и как прошлой ночью, когда я ел ее до крика. Беру удовольствие, где могу.

Лотти чинно ест салат и делает вид, что не замечает. Но я вижу, как розовеют ее щеки.

– Что ты хотела обсудить? – говорит Тоттенхэм, запивая еду щедрым глотком вина.

– У меня новости. – Она смотрит на меня, потом на него, глаза сияют. – Я беременна.

Господи. Мое сердце. Я захлебываюсь гордостью и счастьем.

Беременна. Моя жена беременна. Я стану отцом ребенка Лотти.

Конечно, после такого количества секса это неудивительно. Я ведь постоянно говорил ей, что хочу оплодотворить. Но все равно… меня переполняет любовь к Лотти и к жизни, что растет в ней.

На лице Тоттенхэма мелькает слегка презрительное выражение.

– Поздравляю с бастардом.

Я рычу, но Лотти незаметно щиплет меня под столом.

– Я рада, что ты счастлив стать дедом, – выделяет она слово так, что оно звучит как «старик, отживший свое». – И ребенок заставил меня задуматься. Это будущее Тоттенхэма. Нужно позаботиться, чтобы имя Тоттенхэм продолжилось с твоей кровью.

Она вытаскивает документы из сумочки. Одну из первых, что она купила в Лондоне, радуясь новой жизни.

– Это завещание. Оно оставляет все Тоттенхэму твоему внуку, когда тебя не станет.

– Новое завещание? – он бросает беглый взгляд на бумаги.

– Разве ты не хочешь, чтобы твое имя жило? – отвечает Лотти. – Все, чего ты добился, весь труд – будет жаль, если все пропадет, потому что ты не позаботился передать дальше.

– Не думаю, что это станет проблемой еще много лет. – Он продолжает есть свою безликую еду.

– Подписывай, – мой голос как гранит и сталь.

Он поднимает глаза, готовый к спору, но застывает, увидев мое лицо.

Я не знаю, зачем Лотти это нужно, но если она хочет, значит, он подпишет.

– Подписывай, или я разорву наш мир и сделаю тебя банкротом к тому моменту, как родится мой ребенок.

Челюсть Тотенхэма дергается, но, когда Лотти протягивает ручку, он вырывает ее и царапает подпись на бумаге.

– Спасибо. – Лотти радостно улыбается. – Как вам еда? Моя замечательная. Думаю, в следующий раз попробую устрицы. Ник их так любит.

Я фыркаю со смехом, а Лотти игнорирует, болтая дальше, пока ее отец все больше злится. Лицо краснеет.

Что-то тут нечисто.

– У тебя есть хоть что-то важное сказать? – наконец огрызается он, нос темнеет бордовым. Он моргает, его рука дрожит, когда он делает большой глоток вина. Хмурится. – Ты уверена, что оно не просрочено? Слишком много осадка.

– Оно не осадок, – отвечает Лотти, и голос ее меняется. Пропала легкая игривость. Теперь он низкий, твердый, с яростью, но другой, чем когда она пыталась меня убить. Это ярость уверенности.

– Плохая затея… – бормочет Тоттенхэм, но слова у него уже сливаются.

Я смотрю на жену.

– Все в порядке? – она повышает голос и тянется через стол. – Что с вами?

– Ничего, – сипит он. – Я…

Мгновенно она меняет бокалы местами, а потом берет его руку в свою. Черт, я знал, что моя птичка может быть идеальной убийцей, но не думал, что она окажется такой хитрой.

Тоттенхэм хватается за грудь, лицо пунцовое. Дыхание прерывистое, поверхностное. Инфаркт?

– Иди к нему, – подталкиваю я.

Наши глаза встречаются, и слов не нужно. Мы оба понимаем, что происходит. Я бы помог, если бы она попросила. Или сделал бы это сам. Но мне даже нравится больше, что она умеет удивить меня, и я не стану задавать вопросов. Я помогу убрать следы. Умница. Доказательства будут легко устранить.

– Я вызову скорую, – говорю официанту, только что вошедшему. – Принеси воды.

Тот убегает, счастливый не иметь дела с убийствами, а я набираю номер врача, которого держу на содержании у Эдмонтонов. Он отвечает сразу. Пара слов и он едет.

Лотти теперь по другую сторону стола, но все равно не прикасается к Тоттенхэму.

– Я спасу тебя, если ты скажешь правду, – произносит она мягко, но свирепо. – Про то, что случилось с моими родителями. С Антонио и моей матерью.

– Дура… просто вызови скорую, – сипит он. Ему тяжело дышать, а мне, видимо, суждено быть большим ублюдком, чем я думал, потому что все, что меня волнует, – это Лотти.

– Помогите! Кто-нибудь, помогите! – Какая актриса.

– Вино… – он задыхается, и дыхание ему становится все труднее.

Лотти сминает брови.

– Но я же тоже пила?

Дэвид Тоттенхэм падает.

– Нет! – она визжит.

Следующие несколько минут – словно в тумане: приезжает врач, нас отгоняют в сторону. Пытаются привести дыхание в порядок, запустить сердце.

Когда объявляют время смерти, Лотти не выдерживает. Я вижу в ее глазах блеск торжества и притягиваю ее к себе, пряча ее лицо у себя на груди так, словно она плачет и в отчаянии, а не облегченно.

– Это за твоих родителей, – шепчет она. – Мой подарок тебе.

Сердце сжимается.

– Спасибо.

Но не за тот подарок, о котором она думает. Да, мстить человеку, который погубил мою семью, приятно. Но я хотел смерть Дэвида Тоттенхэма лишь по одной причине – за то, что он причинил боль моей девочке.

И месть моей жены, устроенная так, как она хотела, – второй по ценности подарок, который она могла бы мне подарить. Первый – наш ребёнок.

Эпилог

Николай

10 лет спустя

– Кто у папы хорошая девочка? – спрашиваю я и получаю в ответ широкую улыбку. Мой взгляд скользит мимо нашей младшей дочери и останавливается на жене, которая ухмыляется и закатывает глаза, развалившись на песке.

Я безнадежно слабею перед своими детьми, но, пожалуй, больше всего – перед Светланой. Ей всего год, и она настоящая прелесть.

Особенно когда не ест песок. Я ловлю руку Светланины на полпути ко рту и подмигиваю Лотти, беззвучно говоря: «Ты все еще моя лучшая девочка».

Улыбка Лотти становится самодовольной. Она знает, что я обожаю ее. Я показываю ей это каждую ночь и утро, слишком много для человека с такой занятой семьей.

– Почему я не могу быть хорошей девочкой? – ворчит Иван, наш старший сын, пока утрамбовывает песок в ведерко, делая очередную башню.

– Ты можешь быть хорошей девочкой. Или хорошим мальчиком, – отвечает Лотти. – Если не будешь дразнить официанта в ресторане сегодня вечером.

Мы идем в наш ресторан, чтобы отпраздновать годовщину.

– Или плохим мальчиком, – добавляю я, и глаза Ивана загораются. – С официантом все было нормально. Я ничего не собирался делать. Это была шутка.

Лотти закатывает глаза.

– Тогда надо яснее выражаться, золотце. Бедный парень чуть инфаркт не получил, когда Иван сказал, что попросит папу его убить, если у них нет соленой карамели.

– Понял. Никаких угроз смерти из-за мороженого, Иван. Хотя бы полноценный ужин нужно съесть перед тем, как обещать увечья. Ясно?

– Ну… да, – бурчит Иван, сосредоточенный на замке. А Лотти наполовину смеется, наполовину раздражена моей шуткой и закрывает глаза.

Я беру лопатку и протягиваю младшей дочери.

– Больше никакого песка, у тебя же сегодня роскошный ужин в ресторане.

Ресторан, в самом сердце территории Ламбет, удивился, когда мы вновь забронировали столик через месяц после смерти Лоттиного отца. Они вполне могли подумать, что это место будет вызывать негативные ассоциации, помимо того, что находится на вражеской территории. Но нет. Здесь только хорошие воспоминания, и Лондонский мафиозный синдикат снизил вражду среди тех, кто присоединился.

Это сентиментально, но мне нравится проводить годовщину свадьбы в ресторане, где мы впервые встретились. Когда Ивану было всего шесть месяцев, мы пришли сюда на вторую годовщину и вызвали множество скрытых английских взглядов удивления: как можно привести младенца в элитный, безумно дорогой ресторан? Сейчас они привыкли, но тогда, кажется, официант побежал покупать детский стульчик. Он был еще с биркой, когда его принесли, и пот со лба официанта стекал, когда он уходил.

Вражда Тоттенхэм – Эдмонтон закончилась, но наша объединенная мафия все еще внушает лондонцам страх.

Я по-прежнему печально известен своей жестокостью. В Лондоне мало мафиозных боссов, убивших столько родственников, сколько я. Слухи о нашем участии в смерти отца Лотти твердо отрицаются и подавляются.

Ее музыкальной карьере ни к чему намек на настоящую, прекрасную, беспощадную женщину, скрывающуюся за образом невинности и силы. Деньги ей, конечно, не нужны, но она любит петь, и, несмотря на то что занята как мать и соправительница мафии Эдмонтона и Тоттенхэма, всегда находит время выложить видео.

Иногда – с этого пляжа, иногда – из других мест, но так же часто – из комнаты звукозаписи, которую я сделал для нее в нашем доме в Эдмонтоне. Теперь она может пользоваться ей сама. Много лет это вызывало у нее панические атаки, если меня не было рядом. Мне это никогда не в тягость – я люблю слушать, как она поет, – но я был чертовски горд, когда на моем телефоне всплыло ее новое видео, и я понял, что она решилась сделать это в одиночку. В конце концов мы вытеснили всю тьму, которую ее отец пытался наложить на нее.

Иван откидывается и смотрит на готовый замок.

– Мы можем сделать, чтобы он бумкнул, как та башня? – спрашивает он Лотти.

Она смеется.

– У тебя теперь вкус к взрывам?

– Ага. – Иван гордо смотрит на свой песчаный замок. – Этот не очень. Построим другой, лучше.

У меня перехватывает горло, потому что он повторяет слова Лотти, когда обрушилась Башня Тоттенхэм.

Ирония в том, что мы оказались вместе из-за того, что мой дядя пытался взорвать Башню Тоттенхэм, ведь Лотти сделала почти то же самое в прошлом году. Оказалось, что конструкция была нестабильна. Ее отец достроил дополнительный пентхаус, который не был заложен в оригинальный проект, и все это готово было рухнуть под тяжестью собственной жадности и глупости.

Если это не метафора, я не знаю, что тогда метафора.

– Мам, поможешь?

Лотти вскакивает и оказывается рядом с Иваном.

– Ты же знаешь, я всегда за снос башен.

Я забираю Светлану к себе на колени ради безопасности и с удовольствием наблюдаю, как Лотти и Иван топчут замок, весело комментируя, как отлично он рушится и как они не могут дождаться, чтобы построить новый.

– Придется купить им «Дженгу», чтобы удовлетворить тягу к строительству и разрушению, – бормочу я Светлане.

– Ну что, проголодались? – говорит Лотти, отряхивая руки, словно после хорошего рабочего дня. – Как насчет ужина в нашем любимом ресторане?

Иван оживляется, потом хмурит брови.

– Мы сможем вернуться сюда? Я хочу построить еще один замок.

– Конечно, – говорю я. – Ты же будешь здесь завтра, потому что мы вернемся сегодня вечером.

Я беру Лотти за руку и целую ей костяшки пальцев. В ее карих глазах снова вспыхивает тот огонек. Тот самый, который говорит: «Я люблю тебя и собираюсь тебя удивить».

Я подмигиваю.

Это, может, и излишне, но после ужина на годовщину мы всегда возвращаемся в дом на пляже. Просто потому, что именно сюда я должен был привезти ее в ту первую ночь. Сентиментально, как я и говорил. Детей укладываем в постель, обычно уже спящими – каким-то чудом. Лотти сделала большую ровную лужайку сбоку дома как вертолетную площадку, и теперь нам даже не нужно ехать последние километры.

Может, я спущусь с ней на пляж. Моя маленькая певчая птичка всегда заслуживает награды.