Текст книги "Принадлежащая её врагу (ЛП)"
Автор книги: Эви Роуз
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 5 страниц)
8
Лотти
Сексуальная. Живая. Сильная. Лучшая версия самой себя. Такой я себя чувствую, когда скольжу к нему. Я – коктейль из яда, счастья, безумия, сексуального подъема и дрожащего страха. Еще до того, как оказываюсь в пределах его досягаемости, я расстегиваю лифчик и стягиваю его. Это не изящно – я нервничаю, и пальцы автоматически скользят туда, где спрятан клинок.
Я стараюсь выбросить лифчик как можно небрежнее – на кровать. И вот я уже в его руках, на его коленях, а его рот – на моем. Я таю. Растворяюсь. С трудом сохраняю крохотный островок ясности, пока раздеваю его.
Это борьба – Ник хочет только ласкать меня, его руки творят самое сладкое озорство на моем теле.
Он смеется, когда я мучаюсь с запонками, и сам срывает их, услышав мой бессвязный звук раздражения. Почему-то ему необходимо быть голым для этого. Зачем – я уже не помню, но это критично.
Нет времени останавливаться и любоваться его грудью, пока я стягиваю с него рубашку. Все в тумане – его мускусный запах, руки, отчаянное желание и борьба не упасть под дурман его поцелуев.
Я вожусь с его ремнем, и вдруг зрение плывет. Черт, неужели я сейчас заплачу? Нет. Ни за что.
Ник накрывает мои руки своими, и по этой неподвижности я понимаю – я дрожу.
– Ты уверена? – спрашивает он низко, напряженно. Я не поднимаю взгляд, но чувствую, как он смотрит на меня.
– Да. Я уверена. – Я обязана быть.
Каждая клетка во мне поет, что это правильно.
Это действие дается легко.
Потому что оно не фальшивое, шепчет маленький голос. Я запираю его обратно. Это не настоящее. Я не могу любить Ника. Постойте, когда он стал Ником, а не врагом или Николаем?
Я хочу его. Не любовь. Это не любовь. Этот воздушный шарик в груди – не любовь.
Он позволяет мне стянуть с него брюки и боксеры одним движением, и я теряю остатки контроля, толкаю его на кровать. Он лежит на спине, глядит на меня – должен бы выглядеть уязвимым. Но его руки скользят по мне, пока я перебираюсь через него, и я остро осознаю, какая я хрупкая рядом с его мускулистым телом. Он твердый повсюду.
– Моя идеальная жена, – шепчет он, отводя волосы с моего лица. Они падают обратно стеной прядей, и я могу не смотреть ему в глаза. Я просто поддаюсь телу и опускаюсь на него, моя влажная щель на его твердом стволе.
Он стонет, и хотя у меня вырывается всхлип, я держусь. Я нащупываю рукой свой лифчик, наклоняясь, чтобы поцеловать его.
Слезы жгут глаза. Я зажмуриваюсь, вытаскиваю клинок из тайника и, прежде чем успеваю передумать, подношу его к его горлу.
Когда холодное лезвие касается кожи, все останавливается.
Тишина.
Я открываю глаза и отстраняюсь – он смотрит на меня.
Вдох.
Еще один.
Я приказываю себе сделать это. Рука не двигается.
За маму. За свободу.
Но меня держат эти серебристые глаза. Мы оба не двигаемся.
– Не делай этого, ptichka, – шепчет он осторожно, как приручающий дикого зверя. – Отдайся мне вместо этого.
На секунду я позволяю себе представить. Уронить нож и все свои принципы.
– Не могу. – Я голая, сверху этого удивительного, страшного, смертельно опасного мужчины, и я замешкалась в своей единственной цели. По всем меркам он уже должен быть мертв. Металл у самой артерии на его шее, пульсирующей под кожей.
Одно нажатие.
Я должна.
Но нажимаю не рукой. А бедрами – вниз, на его твердый ствол.
– Я дам тебе все, – продолжает он хриплым шепотом. – Всю свободу, какую ты хочешь, и всю любовь, сколько сможешь взять. Ты смелая и сильная, и я уважаю это. Я на твоей стороне.
– Ты убил мою мать. – Почва под ногами тверже. Рука дрожит, но я могу это сделать, даже пойманная его взглядом.
– Мои руки по локоть в крови, да, – говорит он тихо и спокойно. – Но не в ее, ptichka.
Я не верю. Не могу.
– Что это, черт возьми, значит? Ptichka. – Моя рука дрожит, и нож надрезает кожу его шеи. Красная дорожка сползает на подушку.
Ну что ж. Я сказала, что это будет не моя девичья кровь на простынях. Я была права.
Он усмехается.
– Ты хочешь знать, да?
– Все равно, – бурчу я раздраженно. – Погуглю после того, как ты умрешь.
Но я не убиваю его. Смотрю в его глаза и желаю, чтобы все было иначе.
– Это значит «птичка». Русское, ласковое.
Вот так. Пшик. Он использовал обычное нежное обращение. Ничего особенного.
Я собираюсь его убить. Я. Как только вспомню, когда последний раз кто-то называл меня не Шарлоттой, не Рапунцель, а…
– Но можно перевести и как «маленькая певчая птичка».
Боже.
Есть только один человек, который называет меня своей маленькой певчей птичкой.
– Ты…
– Да. – Он медленно поднимает руку, берет мою, большим пальцем гладит костяшки и убирает нож от своей шеи, пока я в шоке. Мой муж – тот самый человек, на которого я опиралась, который верил в меня. Первый, кто хвалил мои песни или сочувствовал, когда я снимала маску и показывала одиночество.
– Я все время слушал тебя.
Я так очарована мыслью, что он заботился обо мне, что забываю о его других грехах. Сжимаю рукоять ножа крепче.
Месть. Еще осталась месть за маму. Каким бы ласковым он ни был, это не оправдывает убийства. Я делаю вдох, укрепляя решимость, и замахиваюсь, чтобы ударить его в живот.
Но, пока я двигаюсь, он тоже – перехватывает мою руку, прижимает ее к кровати над моей головой. Я тянусь к его глазам, чтобы царапать, бить, и поднимаю колени быстро, резко.
Он слишком быстр. Другую руку тоже вывернули, его бедра накрывают мои, прижимая меня к постели.
Я в ловушке. Обе мои кисти в одной его руке, он тяжело лежит сверху, мой центр открыт, грудь голая, его грубые волосы на груди трутся о соски. Его твердый ствол давит мне на живот, а ноги раздвигают мои.
Свободной рукой он скользит костяшками по моей щеке.
– А теперь, маленькая певчая птичка. Послушай меня.
9
Николай
Ей нужно лишь мгновение, чтобы осознать, что она поймана.
– Ублюдок, – шипит она.
Несмотря на отчаянные попытки, вырваться ей не удается, и нож, все еще зажатый в ее пальцах, она так и не использует. Могла бы порезать мне руки, но не делает этого. Мой член прижат к ее самой чувствительной точке. И она влажная. Слишком возбуждена. Восхитительно возбуждена.
– Ты собираешься изнасиловать меня? – в ее словах вызов, в глазах дерзость, но в голосе звенит тонкая нить страха. Дрожь.
– Моя девочка. Как будто я позволил бы тебе так легко отделаться. Я говорил тебе уже – если хочешь мой член, придется умолять. Вся эта сладкая влага – хорошее начало. – Я двигаю бедрами, подчеркивая, насколько скользко между нами, затем касаюсь ее лба большим пальцем, проводя по мягкому пушку волос. – Но мне нужна и твоя душа. Твои слова. Скажи, что не можешь прожить ни минуты без меня внутри тебя.
– Я не сломаюсь.
Не совсем так я бы это выразил, но все же:
– Сломаешься.
Я молюсь, чтобы был прав. Я слишком сильно ее люблю, чтобы отпустить.
– Я ненавижу тебя. – Но даже злости в ее голосе нет. Больше тоска. И пока она извивается подо мной, я понимаю: глаза ее закрываются от того, что набухшие соски трутся о жесткие волосы на моей груди.
Я опускаю голову, скольжу губами по ее губам. На миг она поддается, прежде чем плотно сжать рот.
– Я не убивал твою мать, – отстраняюсь я, чтобы она увидела правду в моем лице.
Она фыркает.
– Ты следил за мной. Играл со мной. Я не знаю, какая у тебя игра, Эдмонтон, но я тебе не верю.
Игра? Она проста. Это любовь. Я хочу завоевать ее сердце.
– Почему ты так уверена? – Мое тело по-прежнему откликается на нее, даже пока мы говорим. Член рвется войти в нее. Но я сдерживаюсь. Ее доверие должно прийти первым.
– Ты сам сказал. Ты сказал, твой брат ушел так же, как моя мать. Убит из-за мафиозной вражды.
Я качаю головой.
– Убит тем, кому должен был доверять. Вот в чем сходство. Я говорил твоему отцу, что понимаю.
Она моргает, хмурится.
– Тоттенхэм убил твоего брата.
И я замечаю – она уже не говорит «мы». Она отделилась от своей семьи. Может, даже не осознавая, она сместила свою верность.
Я колеблюсь. Оттолкнет ли ее то, как далеко я зашел, чтобы защитить ее? Насколько сильна моя одержимость?
Игнорируя ее скрытый вопрос о брате, я спокойно произношу:
– Тоттенхэм давно на такое не способен.
– Хвастаешься? Убил мою мать и еще гордишься?
– Нет. Я не убивал.
Она фыркает.
– Конечно. Но кто-то из ваших, из Эдмонтонов.
– Ни я, ни кто-то из Эдмонтон, – отвечаю я терпеливо. Черт, как же она искушает подо мной. Все мое тело держит самоконтроль, балансируя на грани возбуждения. – Я так не работаю, Лотти. Убирать свидетелей – не мой стиль. Несчастный случай, открытый выстрел – да. Но мне самому не дали оплакать родителей, и я бы не лишил этого никого.
– Ах… – Она прикусывает губу. – Ты хочешь, чтобы я подумала, что ее убил кто-то из Тоттенхэмов?
– Не кто-то. Твой отец.
– Чушь. – Но в голосе ни капли убежденности. – Откуда бы ты мог знать, даже если бы это было правдой?
– Я двадцать лет был цифровым шпионом Эдмонтон. Ничто не проходило мимо меня. Кроме того, что тебя держали взаперти. Этого я не знал. И жалею. – Я смотрю прямо в ее глаза. – Он убил ее, потому что она изменяла с телохранителем.
Я вижу, как у нее в голове складывается пазл – как соединяются слова и музыка.
– Боже. Мама пыталась сказать мне. Снова и снова.
В ее глазах – боль и предательство. Я осторожно беру самодельный клинок из ее руки, и она позволяет. Отбрасываю его, переворачиваюсь на спину и увожу ее с собой. Я кладу ее руки между нашими грудями. И, рискуя безрассудно, отпускаю.
Она не двигается.
– Антонио был моим отцом. Вот что она имела в виду, когда говорила, что кровь и семья – самое важное.
Я целую ее щеку, убираю свои руки, чтобы легко гладить ее спину, пока она заново выстраивает реальность в голове.
– Вот почему я не похожа… – она колеблется. – На Дэвида Тоттенхэма.
Она больше не называет его отцом. И так логичнее. Она это понимает.
– Мне жаль, птичка.
– Он запер меня. Он контролировал меня все это время, а он даже не мой отец.
Сердце сжимается. Я должен был действовать раньше. Масштаб ее заключения был секретом Тоттенхэма, о котором не знал даже я.
– Он говорил, что это ради моей защиты.
– Лжец. Мужчина, который может по-настоящему защитить и удовлетворить женщину, которую любит, не держит ее взаперти.
– Или прижатой к кровати, – огрызается она.
– Если бы ты действительно хотела убежать или убить меня, ты бы уже сделала это.
Она глотает, и я вижу – она думает о моментах сегодня, когда дрогнула, когда не смогла убить меня. Или когда слишком увлеклась, чтобы вспомнить, насколько уязвимым я оставался.
– Ты не остановил меня. Это так выглядел брак твоих родителей? – спрашивает она тихо.
– Да. – И именно такие отношения будут у нас с Лотти. На абсолютном доверии. Без замков и цепей.
– Так что это? Месть за то, что Тоттенхэмы убили твоих родителей?
Я качаю головой.
– Я покончил с этой враждой. Я приложил столько усилий, чтобы закончить ее браком, если помнишь.
– Тоттенхэм был на грани краха еще до того, как ты захватил власть. – Она опирается на мою грудь, чтобы видеть мое лицо, ее волосы каскадом темного шелка скользят вниз. Я провожу рукой сквозь них – все в ней контраст: гладкость и огонь.
– Да. После исчезновения родителей я решил, что предпочитаю войну без крови для тех, кто не вовлечен напрямую. Но я не бегу от необходимого. Что нужно – то нужно.
– Твой брат и дядя умерли прямо перед тем, как ты возглавил Братву Эдмонтон.
Я всегда знал, что этот разговор придет. Предать собственную мафию – немыслимо в нашем мире. Высшее табу. Надеюсь, она поймет.
– Я убил их.
Ее брови сморщиваются от замешательства.
– Обоих?
Я пожимаю плечами. Они могли бы жить, если бы слушали меня.
Она качает головой, но это уже не отрицание. Это недоверие и… что, восхищение?
– Почему?
– Мой дядя тоже хотел закончить вражду. Но у него был другой план. Он собирался взорвать башню.
– Башню Тоттенхэм? – еле слышно повторяет она.
Грудь сжимается от воспоминания о страхе, что тогда охватил меня.
– Я не мог этого допустить.
– Почему нет? – Ее недоумение колет меня прямо в сердце. – Это же просто Тоттенхэм.
– Потому что я никогда не позволю причинить тебе боль. – Это приятно наконец сказать вслух. – Я скорее сожгу весь Лондон дотла, чем допущу твою слезу. Любой, кто тронет тебя, умрет.
Ее рот приоткрывается. Пауза тянется долго. Потом карие глаза встречают мои.
Она кладет руки мне на грудь, прямо на бьющееся сердце. И коготками чуть вонзается в кожу. Владение.
– Я пощадила тебе жизнь, муж. Так что теперь ты мне должен. Я тебя не отпущу.
– Дикая певчая птичка, да? – Все. Сегодняшняя скорбь и тяжесть закончились. Если она заявляет на меня права – она узнает, что я не так прост. Я обхватываю ее за талию и переворачиваю обратно. Она падает тяжело на матрас, но не успевает возмутиться – я уже нависаю, накрываю ее телом, раздвигаю коленом ее бедра и смотрю прямо в лицо. Она сбивается с дыхания, и желание, которое я вижу там, делает мой член каменным.
Я прижимаюсь к ее мягкой щели, упираясь на предплечья, и наклоняюсь, чтобы коснуться губ легким поцелуем. Намеренно противопоставляю эту нежность той жесткой хватке, в которой держу ее.
Она выгибает бедра вверх, несмотря на то, что полностью поймана. Движение заставляет головку моего члена скользнуть к ее входу. Из моей груди вырывается стон.
Она вся – в смазке.
Мы оба молчим, словно не признаем, что это происходит. Я всматриваюсь в ее лицо, выискивая признаки страха или дискомфорта. Их нет.
Ее взгляд открыт, и доверие к себе сжимает мне сердце.
– Есть что-то еще, о чем тебе нужно поговорить?
Она усмехается:
– О погоде?
– О любом, что стоит между нами, – рычу я. – Потому что должен сказать: я на грани того, чтобы войти в тебя и трахать так, чтобы ты не могла помнить ничего, кроме ощущения, как тебя берет твой муж. И тогда будет поздно жалеть.
Она издает всхлип, дрожит.
– Это ты прижал меня к кровати. Это ты положил меня сюда. Не думай, что я не поняла, как ты подталкивал меня к миру, когда мы говорили в видео, мой опасный муж-гангстер, – каждое слово у нее тяжелое, насыщенное.
Она вся влажная, капает на кончик моего члена, и я готов поклясться – чем ярче она описывает меня, тем сильнее становится эта влага. Интересно, что именно ее заводит? Потому что слово, от которого кровь прилила к моему члену, – муж. И мой.
Эта собственность дает определенные привилегии, которыми я хочу воспользоваться. Прямо сейчас.
– Никаких недопониманий больше. Ты хочешь забеременеть?
Она прячет лицо, отворачивается на секунду, я вижу, как ум ищет правильный, послушный ответ, чтобы не вызвать проблем.
– Смотри на меня.
Ее глаза тут же находят мои.
– Правду, – приказываю я.
– Может быть? – шепчет она. – Я хочу. Когда-нибудь.
– А как насчет сегодня? – мягко говорю я. – Как насчет того, чтобы забыть нож, который ты собиралась воткнуть в меня, а я заполню тебя семенем и сделаю тебя матерью моего ребенка?
Шок на ее лице. Недоверие. Потом – зарождающееся счастье.
– Ты хочешь, чтобы у нас был ребенок? Я думала, мужчины не хотят…
– Забудь все остальное и знай это: я люблю тебя и собираюсь держать тебя, защищать, делать своей снова и снова. И я буду любить, защищать и обеспечивать всех детей, которых надеюсь, мы родим. Так что, зная это, спрошу снова: ты хочешь забеременеть?
– Да. – Она кивает, словно боится, что я отниму то, чего она хочет больше всего. – Да, хочу.
– Хорошо. Потому что я хочу только одного – быть внутри тебя без преграды. Наполнить тебя своим семенем и сделать своей.
Она всхлипывает, мягко тая под моими руками, словно мои слова делают ее нуждающейся и горячей, так же как меня – сосредоточенным и твердым. Я хочу оплодотворить свою прекрасную жену.
– Мой муж. – И в ее голосе слышится благоговение. – Сделай меня своей.
– Сделаю. Обещаю. Ты принадлежишь мне, смелая маленькая певчая птичка. Ты выстояла, ты пережила многое, а теперь я буду заботиться о тебе. Ты моя жена. Скажи, что ты моя жена и твоя верность – со мной.
– Ты был ListeningToHer все это время? – уточняет она. – Ты меня отслеживал, ты по сути преследовал меня, ты спланировал, как заполучить меня в свою постель, и убил любого, кто пытался мне навредить.
– Да. И я не собираюсь за это извиняться. – Если она к этому клонит…
– Тогда как я могу не быть тебе верна?
Напряжение в груди отпускает.
– Моя верность была с тобой каждую минуту, с тех пор как твоя была со мной, Ник. Ты держал меня в здравом уме. Ты поддерживал, когда я думала, что не выдержу. Я люблю тебя.
Сердце замирает.
– Ты любишь меня? – Я думал, мне придется ждать гораздо дольше, чтобы она ответила взаимностью. Уж тем более, чтобы сказала это вслух.
Она глотает, кивает, в выражении лица – неуверенность, будто боится, что зашла слишком далеко.
Ха.
Она не знает, насколько глубока моя одержимость и любовь. Она бесконечна, как звезды.
– А ты доверяешь мне?
Медленная улыбка расползается по ее лицу.
– Доверяю тебе, муж. Возьми меня.
10
Лотти
– Скажи это еще раз.
Я вытягиваю руки над подушками в жесте капитуляции.
– Пожалуйста.
Из его груди вырывается низкое рычание, переходящее в мурлыканье, пока он склоняется к моей груди, обнаженной и приподнятой вверх. Его поцелуй заставляет меня ахнуть, а потом он начинает мучить, ласкать, разгоняя искры по коже, прямо туда, где я горю от желания.
– Вот так, птичка, – шепчет он, собирая мои протянутые руки. Он накрывает меня весом, обе руки в одной его ладони, грудь к моей, бедра к моим. Я развожу ноги и наклоняю бедра, пока округлая головка его члена не оказывается у моего входа, а колени – между моих бедер.
Я поймана полностью и это лучшее чувство в мире.
Я извиваюсь сильнее, мои складки раздвигаются, я отчаянно ищу большего. Фрикции, чтобы задеть пульсирующий клитор.
Глаза Николая прищурены.
– Моя идеальная маленькая шлюшка, тебе нравится быть прижатой, да?
– Да, – признаюсь я.
– Тогда наказанием будет весь мой член в твоей девственной киске. Я заставлю тебя кричать.
Внутри меня вспыхивает жар, поднимаясь от живота к горлу.
– Я твоя, – выдыхаю я. Я хочу его так сильно. Мне нужно ближе. Еще ближе. Я готова разрезать себе грудь и прижать сердце прямо к его, если бы это было хоть немного возможно.
Но он любит меня. Он был тем, кто поддерживал, утешал, заставлял улыбаться. Я была его маленькой певчей птичкой с той самой минуты, как мы впервые обменялись сообщениями. Он вселил во мне веру, что я смогу, когда я сама в себя не верила.
– Скажи, если будет больно, – шепчет он у моих губ, словно это секрет для двоих, прежде чем заглушить меня жестким поцелуем.
Поцелуй не оставляет места для вопросов, и только когда он поднимает голову и смотрит в глаза, он уже громче прижимает головку к моим складкам:
– Прими мой большой член, как послушная девочка.
Я киваю. Медленно, очень медленно он входит. Он слишком велик, разрывает меня. Жжет. Боже, он сделает во мне постоянную рану.
– Ты такая чертовски узкая. – Его вторая рука поднимается к моему лицу, гладит губы нежно, прежде чем большой палец оказывается у меня во рту.
Я стону вокруг его пальца, не в силах сдержаться. Это так интимно. Он во мне и здесь, и там, пытается быть ближе повсюду.
– Не столько жена, сколько маленькая развратница, да? – дразнит он. – Слишком жадная до члена мужа.
Моя киска расслабляется. Боль уходит, и Николай скользит глубже. Давление, полнота – все так правильно. Его ствол не оставляет места для сомнений. Есть только мы, и будущее, полное детей, смеха и дней на пляже.
– Вот так, – стонет он, пока я всхлипываю. – Прими меня. Ты хочешь, чтобы я наполнил тебя до краев, чтобы ты потеряла границу, где кончаешься ты и начинаюсь я.
– Да. – Я сжимаю руки в его хватке и замыкаю губы на его пальце, посасываю. Это кажется безумным, но я обожаю, что он держит меня полностью. Не нужно отвечать за происходящее – это он делает со мной.
Он чувствует мои эмоции – всегда чувствовал – и шепчет мне в ухо, убирая палец:
– Все хорошо, птичка? Не больно?
– Это невероятно, – отвечаю я так же тихо, прикусывая его ухо. Он усмехается и резко вталкивает бедра. Вспышка боли и удовольствия уходит в тепло, и следующий толчок – это уже только наслаждение.
Эта игра разогревает меня все сильнее, накручивает все больше.
Он прячет свою заботу и нежность за маской властного любовника. Мой муж огромен, горяч, и с каждым скользящим движением внутри, с каждым толчком, вбивающим меня в матрас, я хочу его сильнее.
– Ты принимаешь меня как хорошая девочка, – его улыбка хищная. – Значит, заслужила награду. Я возьму больше. Откройся.
Он поднимает мое колено, я повторяю движение вторым. Я раскрываюсь шире, полностью отдаваясь ему.
– Вот так. Ты моя лучшая девочка, такая узкая и влажная. Доверься мне – я сделаю тебе хорошо.
Все еще удерживая мои руки, он меняет угол толчков, головка члена скользит у самого входа снова и снова, пока его ладонь исследует мое тело: грудь, талию, бедра. Но именно это неглубокое движение сводит меня с ума, задевая те места, о которых я и не подозревала.
Это хорошо. Слишком хорошо. Но не хватает. И когда он меняет угол еще раз, входя глубже, я рыдаю от разницы. Теперь – удовлетворение, и я люблю это, но я жажду взрывного удовольствия.
– Кто тобой владеет? – требует он, отпуская мои руки, опираясь на предплечье и спускаясь другой рукой вниз. Его дыхание жжет мои губы, тело давит сверху, почти безжалостно каждым толчком.
– Ты. – Я чувствую его почти у пупка. Он перестраивает меня изнутри, скрепляя телом то, что уже соединило сердца и жизни. Он – мой муж.
– Я владею тобой. Ты моя, чтобы доставлять тебе наслаждение. – Его пальцы прорываются между нами, скользят по влажности и начинают водить по моему клитору кругами, а глаза жадные, впивающиеся в меня. И я вспыхиваю. Я не знаю, как он это делает. Может, потому что я доведена до предела, а он точно знает, куда давить. Я окружена им. Его вес сверху, его член внутри, его пальцы на моем клиторе. Я на грани, удовольствие складывается в лавину.
– Скажи. Кричи, – рычит он мне в ухо. – Пусть все знают, что я владею тобой. Твоим телом. Сердцем. Душой.
– Да! – Я всхлипываю. – Ты владеешь мной. Николай, о…
И больше я не могу вымолвить – оргазм накрывает. Взрыв жара прокатывается через все тело, от клитора до самых пальцев ног.
Он шепчет слова любви, проводит меня через это, а я едва слышу их сквозь шум крови.
– Боже, – выдыхаю я. – Это было…
– Нет, – усмехается он. – Это был твой муж.
– О, муж… – Из груди вырывается смех. – О. Мой. Муж.
– Птичка. – Он улыбается и перекатывает нас так, что я оказываюсь сверху, мягкая, без костей после оргазма, все еще дрожащего в крови. Его твердый член все там же, якорь внутри меня. – Слышать твой смех почти так же хорошо, как чувствовать, как ты кончаешь на моем члене.
– Правда? – Я прижимаю лицо к его груди, кожа и черные волоски такие приятные на ощупь.
– Да. – Только теперь замечаю, что он подбирает под спину подушки, усаживая меня на его колени.
– А теперь, жена. – Он собирает мои волосы в кулак и тянет. Я вскрикиваю, когда это покалывание и натяжение разливается по позвоночнику дрожью удовольствия. Голова откидывается назад, но я тянусь к нему, к этому ощущению.
– Такая восхитительная шлюшка, – произносит он с нежностью, заставляя смотреть ему в глаза. Как я могла когда-то думать, что они каменные? Они полны смеха и любви. Тогда это была решимость, а не враждебность.
– Мне нужно снова почувствовать, как ты кончаешь на моем члене. Ты справишься еще раз для меня, прежде чем я наполню тебя. И на этот раз – ты сделаешь это сама.
– Что? – я едва в сознании после того, как он сбросил меня с той скалы наслаждения. Я была уверена, что моя роль – просто принять его семя, а не кончать снова и уж точно не брать на себя активную задачу.
Его глаза стали угольно-серыми – серьезными, темными.
– Ты доверяешь мне? – он сглатывает, продолжая медленно входить и выходить, наклоняет подбородок, будто уверен в ответе, но в глубине взгляда прячется тень.
Сомнение – понялa ли я на самом деле, что он в этом вместе со мной, и я тоже.
Это та черта, которую я хочу стереть.
– Доверяю. – И это «доверяю» звучит куда весомее того, что я сказала в церкви. Потому что сейчас я действительно это имею в виду. Я доверяю ему абсолютно.
– Тогда оседлай меня.
