Текст книги "Принадлежащая её врагу (ЛП)"

Автор книги: Эви Роуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц)

3

Лотти

Я сама все так рассчитала, но наш свадебный день оказался изнурительным. Марафон – еда, танцы, аплодисменты, бесконечные зрелища. Неделя праздников в один день. И мой новый муж не отходит от меня ни на шаг.

Обручальное кольцо кажется чужим на пальце. Тяжелым. Одним звеном цепи, что тянет меня вниз, пока мой злополучный муж выводит меня из лимузина к его дому. В отличие от Башни Тоттенхэмов, особняк Эдмонтона скрыт от глаз: короткая, но величественная аллея, утопающая в деревьях, ведет к парадному крыльцу. Взгляд успевает ухватить лишь впечатление – внушительный дом в традиционном стиле, со ставнями и строгими линиями камня, без стекла и металла.

Эдмонтон утончен там, где Тоттенхэм груб.

– Я покажу тебе твои комнаты, – говорит Николай, ведя меня по широкой резной лестнице, среди темных обоев в цветах и ковров, что заглушают шаги. – Моя спальня вот здесь, если понадобится. – Он указывает на дверь, а сам идет в противоположную сторону. – Советую отдохнуть. Поговорим утром. День был долгим.

Он показывает гостинные – каждая в духе сдержанной роскоши. Никакого хрома и острых углов. Везде – качество и элегантность. Но как бы ни отличался этот дом, пока я иду за ним по очередному коридору в еще одну гостиную, у меня сжимается кожа. Надо вырваться отсюда.

Поэтому, когда мы наконец доходим до спальни, я резко останавливаюсь.

– А мы не собираемся устроить… брачную ночь? – выпаливает язык раньше головы. Он застывает на полпути к следующей двери.

Я думаю, что в постели, в момент его наслаждения, когда он беззащитен, самое время его убить. И стараюсь не думать, почему возвращаюсь к этой мысли, вместо того чтобы просто вонзить нож в его спину за завтраком. Менее эффектно, да. Но я ведь обычно практична. Почти так, будто я хочу, чтобы он лишил меня невинности.

Нет. Конечно, нет.

Почти.

– Ты хочешь, чтобы мы занялись сексом? – спрашивает он, развернувшись и окинув меня взглядом, холодным и внимательным.

Я не могу сказать «нет» – это было бы ложью. Я хочу его. Почти так же сильно, как хочу убить. Но и «да» не скажу – слишком уж рьяно прозвучит. Он заподозрит.

– Я выполню свой долг.

Он резко смеется:

– Нет. Этого мало.

– Это брак по договоренности, – фыркаю я. – Чего ты ожидал?

– Я ожидал, что ты будешь умолять, – мягко отвечает он, голос низкий, глубокий, вибрирующий во мне, как бас в любимой песне. – Что будешь жаждать моего члена. Что твоя киска будет сочиться так, что ты сама захлебнешься в своем желании. И что ты будешь дрожать от нетерпения, когда я войду в тебя.

О. У меня отвисает челюсть. Это никогда не случится, это противоречит моему плану, но сказано так, низким рыком, от которого плавится живот. И это тянет меня к нему.

– Но мы пока не там, да? – добавляет он и, кажется, не ждет ответа. Засовывает руки в карманы, идет дальше. – Есть еще одна комната, ptichka.

Он пару раз называл меня так, и я все хотела спросить, что значит это слово с русским акцентом. Но сдерживаю любопытство и иду следом.

Закончим с этим.

Он распахивает дверь и жестом приглашает войти, уголки губ подрагивают в тени улыбки, словно он ждет моей реакции.

Нужно внушить ему доверие. Или хотя бы желание. Поэтому я стараюсь выглядеть любопытной и довольной. Но, переступив порог, замираю.

Комната крошечная.

Спина сжимается в панике.

Это не твой отец. Он может быть чудовищем, но другим.

Я делаю шаг. Стены затянуты пеной, и дыхание сбивается. Потом замечаю микрофон. Аппаратуру.

Студия. Просто студия звукозаписи. В этом нет ничего страшного. Совсем ничего.

Но я не могу дышать.

– Я слышал, ты любишь петь, – говорит он за спиной. – Думал, ты захочешь записаться не только на телефон.

– Это шумоизоляция, чтобы никто не слышал, как кричит твоя жена? – прикрываю иголки страха шуткой. Наверное, шуткой.

Но этот человек из братвы. Пугало из детских сказок.

– Когда я заставлю тебя кричать, нам обоим будет все равно, кто услышит. – Сказано шелковисто, но я не понимаю – это угроза или… что-то другое? И страшно не столько от слов, сколько от того, что их можно повторить с тем же спокойствием в совсем другой комнате.

Стены будто сдвигаются. Я падаю. Хватаюсь за дверь. Воздуха нет. Я вырываюсь наружу, захлебываясь. Голова падает вперед, и хоть где-то глубоко я понимаю: я не в Башне Тоттенхэмов, Николай не мой отец, у меня есть план, но мое тело не слышит.

Мысль бьется в черепе: неужели это паническая атака?

– Ptichka? – Теплая ладонь ложится мне на спину, и это пробивает защиту. Немного. Я веду себя, как безумная.

– Мне нужен… – Я должна выйти я не могу дышать. – Воздух.

– Идем.

Порыв холодного воздуха бьет в лицо. Я жадно хватаю его. А потом меня выводят – наружу! – в прохладную ночь. Я жадно втягиваю воздух, ладони хватаются за что-то крепкое, надежное. Щека прижимается к мягкому хлопку.

Несколько рваных вдохов, потом еще. В глазах проясняется. Передо мной мерцает темный свет Лондона, внизу сад. Кусты, цветы, скамейка под аркой роз, ровный круглый бассейн с фонтаном.

Красота. Оазис посреди города.

Я вдруг понимаю, что я на балконе. Не как в Башне, где толстое стекло не открывается. Здесь есть воздух. Есть выход.

И вместе с этим осознанием приходит другое – я вцепилась в Николая, прижалась к его груди. Следующий вдох приносит его запах. Свежесть ночи, пряность тепла.

– Прости. Рапунцель было не просто прозвищем, да? – тихо шепчет он, гладя меня по рукам и плечам, успокаивая, как дикого зверя. – Моя ptichka. Я должен был догадаться.

Слова эти не имеют для меня смысла, но я издаю судорожный вздох и продолжаю держаться за него, будто стоит отпустить и меня снова затянет в дом.

– Я бы увез тебя сегодня же в Корнуолл, если бы понял раньше.

Его ладонь скользит в волосы, и я чуть не мурлычу от того, как давно меня не обнимали.

– Я не думал… Я бы вытащил тебя раньше, если бы понял, – шепчет он.

Может, это холод пробирает, а может, его слова – то самое, о чем я мечтала с тех пор, как умерла мама: чтобы кто-то спас меня. Но никто так и не пришел.

Я выжила, проведя месяцы запертой в своей комнате. Я ушла из Башни Тоттенхэмов.

Я почти на свободе.

Осталось одно действие. И тогда я уйду. И больше никогда не окажусь в клетке. Я найду тех, кто слушал мои песни, кто держал меня на плаву, и буду петь, когда захочу. Да, это будет кровавый шаг, но разве есть выбор? Остаться пленницей?

Никогда.

Я вновь чувствую лезвие, спрятанное в бюстгальтере под слоем скотча. Чтобы убить Николая Эдмонтона. И бежать.

Если бы я смогла вызвать у него желание поцеловать меня, может, дело дошло бы до секса? Он ведь держит меня, разве это ничего не значит? Я чуть поворачиваюсь и поднимаю голову, вглядываясь в его глаза. Раньше они казались каменными, но теперь, в лунном свете, их радужки отливают серебром.

Я приоткрываю губы – нетрудно изобразить страсть и благодарность. Сердце гулко бьется, когда я шепчу:

– Поцелуй меня.

На секунду я уверена, что он сделает это, но он качает головой. Один короткий жест и у меня проваливается живот. Просто отказ.

– Эта студия записи была не тем, что тебе хотелось, – произносит он, глядя прямо мне в лицо. – Извини.

– Это теперь неважно. – Одно объятие не может перечеркнуть того, что он убил мою мать. Я облизываю губы. Его взгляд тут же опускается, и я клянусь, между нами вспыхивает желание.

– Чего ты хочешь больше всего на свете? – Он отодвигает меня от себя. Не резко, нет – медленно, словно сквозь вязкий мед, но настойчиво, пока я не оказываюсь вне его объятий, и холодный воздух щиплет каждое место, где он касался меня.

Убить тебя и обрести свободу.

Я пожимаю плечами:

– Петь где-то на настоящем фоне. У моря, например.

Я всегда мечтала быть у моря.

– Завтра, – кивает он. – Мы сделаем это завтра.

И уходит, оставляя меня в растерянности на балконе под ночным небом.

4

Лотти

Я колеблюсь у двери спальни своего нового мужа. Час назад он ушел, даже не пожелав мне спокойной ночи. Но я не могу перестать думать о том взгляде в его глазах и, каким бы катастрофическим ни был, о подаренной мне студии. Жест, в котором все-таки есть продуманность. Если позволю этому затянуться, начну романтизировать то, что на деле – манипуляция сильного человека.

Стук мыши – я едва касаюсь кулаком двери, сама испугавшись своей дерзости. Испугавшись собственного страха и собственных намерений.

– Войдите.

Николай развалился на кожаном диване, в одной руке потрепанная книжка, в другой – бокал янтарной жидкости.

– Что, если я хочу, чтобы мы… консумировали брак?

Он поднимает взгляд, чуть приподнимая бровь.

– Готова умолять, ptichka? Я думал, у тебя больше гордости.

– Мы женаты. – Я выпрямляю плечи, тут же внутренне морщусь. Совсем не та «соблазнительная» поза, о которой я думала. – Я девственница. Пусть это брак по расчету, но гордость есть у меня и у тебя. Если всплывет, что я до сих пор невинна, это сорвет сделку.

Он откладывает книгу, делает глоток виски и ладонью проводит вниз по штанам. О, черт. Там – пугающая выпуклость. Он стоит. И огромный. У меня пересыхает во рту, а в животе что-то переворачивается.

Его лицо остается нейтральным.

– Ты мокра для меня?

Он такой грубый, и все же… да. Мне нравится. Нравится, как его взгляд задерживается на моих грудях. Я вынула лезвие из бюстгальтера и переложила в пояс шелковых пижамных шорт, но холод металла ничто по сравнению с огнем желания, закручивающимся внутри.

– Между ног. Ты извиваешься от мысли, что я войду? Ты нуждаешься?

– Да. – И хоть это не совсем правда, враньем это тоже не назовешь. Я все больше возбуждаюсь от одного его присутствия. Он куда больше меня, а когда держал меня в руках после моего срыва в маленькой комнате, не заставил, не запер – я почувствовала себя в безопасности. Уютно.

– Сними одежду, подойди и покажи мне, что ты вся течешь, – приказывает он, и я застываю.

Он проверяет меня на блеф.

Сниму одежду – как я тогда его убью? Ладно, неважно. Я завоевываю его доверие, убаюкиваю его бдительность. Может, зарежу во сне.

Но руки дрожат, когда я тянусь к шелковой маечке. Последнее, что вижу, стягивая ее через голову, – его взгляд темнеет. Ткань скользит по лицу, уязвимость, и вот я освобождаю волосы. Грудь оголена, соски твердые – это ведь он хотел? Он просил, чтобы я разделась. А смотрит он – в глаза.

Я делаю шаг к нему, но он со звоном ставит стакан на стол и поднимает ладонь, останавливая меня.

– Теперь остальное.

Черт. Разве мужчины не должны терять голову при виде голого тела? Но Николай спокоен, пока я спускаю пижамные шортики.

Шелк скапливается у ног, щеки пылают, а он все еще не смотрит на тело – сидит расслабленный, одна рука лежит на подлокотнике, другая прикрывает выпуклость.

Он кивает и я принимаю это за сигнал, оставляю одежду и средство убийства на ковре, подхожу ближе, сердце бьется. Он медленно тянет меня за бедра, ставит между колен. Ткань его брюк, тепло ладоней на моей голой коже – я вдруг до боли обнажена.

И мое предательское тело это любит. Любит его – мужа, которого я… Мозг отталкивает эту мысль, пока возбуждение булькает внутри. Пульсирует между ног. Он полностью одет, подбородок приподнят, глаза на моем лице, а я стою над ним.

В эту секунду я и могущественна, и грешна, и в его власти. Пьянящая смесь.

– Раздвинь ноги.

Должно быть страшно и унизительно, но мне горячо, как в аду. Я шагаю, коленями касаясь его брюк, ощущая собственную влажность.

– Вот так. – Уголок его губ чуть-чуть поднимается, когда я снова замираю, жду указаний. Он медленно ведет рукой по моему бедру, пока не накрывает щель между ног. Его серебряные глаза сверкают, когда пальцы скользят вниз и накрывают мою киску. Один палец проводит по складкам – легкое прикосновение, вспышка в самый центр. Внутри всё сжимается.

Он скользит по влажности и мы оба знаем, что он нашел. Наши взгляды встречаются.

Я мокра для него.

– Отлично, – мурлычет он, и одно это слово шлет по позвоночнику волну. – Ты хорошая девочка, сказала правду. Я доволен.

Обычный комплимент, а реакция моего тела безумна. Это пьяно. Я хочу, чтобы он шептал так целый день.

Он убирает руку и подносит пальцы к рту, глядя мне в глаза, вдыхает запах крема с моего лона. На его лице откровенное удовольствие, и я качаюсь на ногах. Он… Он это сделал?

– Но пока не достаточно, – произносит он. – У меня большой член, а ты маленькая. Ты должна быть вся мокрая, когда я возьму тебя.

Из горла вырывается жалобный звук, похожий на разочарование.

– Не переживай, – он вдруг поднимается, сгребает меня на руки. – Мы можем сделать другое.

Я вцепляюсь в его грудь, хотя в этом нет нужды: он держит меня уверенно. Несет к кровати и бросает на нее.

Я едва успеваю вскрикнуть, как он тянет меня к краю, опускается на колени, закидывает мои бедра себе на плечи.

– Ты хочешь, чтобы я взял твою девственность? Сначала главное. Тебя кто-нибудь когда-нибудь вылизывал здесь? – он целует меня прямо в щель.

– Нет, – выдыхаю я, пытаясь приподняться.

– Хорошо, – рычит он, и в следующий миг мой клитор в его рту. Он сосет его, я падаю на спину, дергаюсь от силы ощущений, из груди вырывается стон.

Я думала, знаю, что мне нравится. Но оказалось, не знала. Николай прилагает больше давления, чем я сама, и это потрясающе. Щетина его челюсти трется о кожу, усиливая наслаждение. Я бескостная, его существо. Почти слишком, и я сама собой пытаюсь вырваться.

– Нет уж. – Его рука обхватывает мой живот, прижимая к матрасу. Вторая находит грудь, сжимает, щипает сосок – я вскрикиваю.

– Ты примешь то, что я тебе даю, как хорошая девочка.

Он удваивает усилия, а я извиваюсь, почти в боли от того, как прекрасно это.

Он мой враг, а это – битва. И я проигрываю.

Я не помню, зачем пришла в его комнату, потому что голова целиком заполнена им. Его запахом, телом, тем, что он делает со мной, его присутствием. Больше всего – вниманием, которое он уделяет моей девственной киске. Нет места ничему, кроме поднимающейся волны между ног и искр по коже там, где он касается.

Кто-то выводит высокий, тянущийся звук, к которому примешивается низкий бас одобрения и это мы.

Его рука отнимается от моей груди и твердо скользит вниз по телу – я узнаю это прикосновение как метку собственности. Метка его территории вплоть до моего входа, где он просовывает пальцы между складок и двигает их в меня так, будто это его право. Как будто он имеет на это право – и, пожалуй, как мой муж, имеет. Колебаний нет, а он все это время все так же облизывает мой клитор.

Потом он обнимает меня изнутри, охватывает, вторгается в каждую часть.

Оргазм рвет меня на куски. Это нота, что дробит стекло и отзывается по всему телу. Клянусь, она меняет меня до молекул: ноги непроизвольно дрожат, наслаждение растекается по пальцам ног и, невероятно, поднимается до сердца. Это и жар, и разрушительная сила – землетрясение и вулкан одновременно. Мозга нет, есть только сжимающаяся киска, что держит его пальцы так, будто может пожрать их.

Я изо всех сил вцепляюсь в простыни, вбиваюсь пятками в его спину, держусь, словно меня вот-вот выдернут из этого мира.

Когда прилив утихает, я не уверена, что мое тело когда-нибудь будет прежним. Этот оргазм разрушил в моем нутре стены, которые казались нерушимыми и высокими. Я так вымотана, что могла бы уснуть в этом оцепенении.

– Ты чертовски прекрасна, моя развращенная девочка, – слышу его.

Я еле открываю глаза и вижу мужа стоящим надо мной. Он выпустил свой член, но остался одет. И этот огромный член сжимается в его кулаке, его движения жестки, почти насильственны. Его рот блестит моими соками до щек – он упился мной.

– Моя, – рычит он.

Я думала, меня полностью разбили, и так оно и есть, но это слово, словно новое землетрясение, проходит по мне снова. Я невольно смотрю на него. Ничто меня не скрепляет, он почти чужой, но кровь поет в моих венах, и я недвижима для него, так же его пленница, как будто он привалил меня к кровати. Лицо его сморщено в оскале, все внимание – на мне. Я не могу отвести глаз: взгляд мечется от его лица к руке, что ритмично двигается по члену. Головка красная, натянутая, вена толстая вдоль ствола. Вид члена заставляет мое уставшее тело тянуться к нему. Это красиво. И страшно. И пугающе, как шторм.

И от этого слюни текут.

– Ptichka, – прорывается у него.

Горячая жидкость шлепает по мне, я всхлипываю. Его сперма. Он покрывает меня полосой за полосой – грудь, живот, лоно – как будто это надпись, как будто татуировка.

Это первобытно. Грязно. Воздух густ от запаха моих и его соков – его атласно-мускусный, и я хочу втереть его в кожу. Поднимаю взгляд на его лицо.

Он не закрывает глаз, когда вздрагивает от разрядки, его выражение в полумраке дико прекрасно. Меня снова трясет, когда последняя горячая полоса ложится на меня. Можно сказать – он выглядит одержимым, если б не то, что мы знакомы всего пару недель.

– Моя жена. – Его движения замедляются.

Он владеет мной.

Мысль слишком сильна; я зажмуриваюсь от жара этого всего. От него. Я липкая и теплая между ног и повсюду, на груди. Истощенная, удовлетворенная, я дрожу от усталости.

Я его жена.

Наверное, до этого момента это не до конца доходило до меня. К лучшему или худшему – мы связаны. Все изменилось. У меня его фамилия. Мы устроили свадьбу, на которой присутствовали все мафиозные боссы Лондона. Больше я не анонимна. Всю жизнь я сидела в башне, а теперь выпрыгнула – и не знаю, есть ли у меня парашют.

Тепло его семени почти утешительно, как ни странно. Если его поцелуй в рот был последним внеземным опытом этого сюрреалистичного дня, то его сперма – одеяло, что держит меня в безопасности.

Что-то мягкое и теплое касается груди, и я с трудом открываю глаза. Оргазмы всегда усыпляют, но это – другой уровень. Николай берет тряпочку и аккуратно вытирает следы, что он оставил. Грудь, живот, ниже – он очищает меня.

Я принимаю это.

Я не в силах остановить его. Все мои конечности тяжелы и покалывают. Когда он пододвигает меня выше, набрасывает одеяло и прижимает меня к себе, я не спорю.

Я совершенно голая, и при этом все еще девственница. Но я в его постели, и он держит меня, одной рукой в волосах, другой – за талию, даря мягкие поцелуи по лицу. Щеки, губы, закрытые веки – так мило и нежно; его нагая грудь шершавой щетиной греет мои. Выжатая до тла, я не могу придумать, почему не должна радоваться этому…

И тут я вспоминаю.

На всю оставшуюся жизнь.

Я должна была убить его… Может, завтра?

5

Николай

Я знал, что ей понравится дом у моря в Корнуолле. Она была насторожена всю дорогу – короткий перелет на джете, потом кабриолет, что я держу у аэродрома. Но стоило нам приехать к старому каменному коттеджу с большой, залитой светом пристройкой с южной стороны, как она, словно бабочка, потянулась к французским дверям, распахнула их и вышла на террасу.

Ее зеленое, цвета морской волны, платье такое же невесомое, как и все, что я видел на ней. Шелк и кожа. Она создана для комфорта. Яркий, но прохладный конец лета. Бриз треплет волосы Лотти, пока она смотрит вдаль. Синее небо с кучками облаков, уносящихся на восток. Чайка кружит, кричит. Соль в воздухе – густая, тяжелая.

– Боже мой… я ведь не… – она не заканчивает, и не нужно. Я понимаю: она давно не бывала за пределами башни, а за пределами Лондона и подавно. Я не говорю ей, что купил этот дом после того, как увидел у нее в видео фон с обрывом и золотым песком внизу.

Она глубоко, полной грудью вдыхает воздух, срывается с места, бежит по террасе вниз на газон, спускающийся к низкому валу, что скрывает каменную стену и заманчивый проход.

– Это к пляжу? – спрашивает она, оборачиваясь.

Ей хватает одного взгляда, чтобы найти разрешение на моем лице. Я не уверен, что она в нем прочла, слишком много чувств поднимается во мне. Но ответ для нее очевиден: да.

Она приподнимает юбку и исчезает, сбегая по ступеням. Я прикусываю язык: не буду приказывать ей быть осторожнее на мелких камнях. Она взрослая. Свобода всегда идет вместе с риском. Так что я следую за ней, готовый подхватить, если оступится, разделяя ее радость в месте, что я купил для нее.

Десятки ступеней вниз к крошечному частному пляжу, зажатому скалами, где упрямые растения с розовыми цветками держатся за камень. Внизу она издает звук счастья, стаскивает туфли и ступает на песок. А я – снова поправляю член в брюках. Опять.

Она жадно оглядывает все – белую пену, серо-синие волны, линию ракушек и водорослей, что оставил отлив. А я? Я смотрю на свою девочку. Так же иссохший по ней, как она – по миру. Что-то внутри меня расслабляется, видя ее счастливой на солнце, вживую, а не через ее пение.

Я засовываю руки в карманы, пока она бежит в море, ее юбка липнет к ногам на ветру. Ее визг от холода и смех, когда волна мочит подол, заставляют меня улыбнуться. Но не так сильно, как взгляд через плечо:

– Нельзя приехать на пляж и не залезть в воду, мистер крутой босс мафии Эдмонтон, – кричит она.

– Ах, знал же, что она – беда, – бурчу себе под нос, стаскивая туфли и носки, снимая пиджак и галстук, аккуратно складывая рядом с тем, как она бросила свои вещи.

Я номинально закатываю брюки. И признаю – песок под ногами приятен. Слишком долго я работал без отдыха. Надо что-то менять. Если я не могу позволить себе день на пляже, какой вообще смысл в крови, что я проливал, чтобы стать королем Эдмонтона и защитить Лотти? Как она узнает, что она моя, если я не провожу с ней время там, где ей нужно – на воздухе?

– Глубже, ты едва намочил ноги, – дразнит она, когда я стою, скрестив руки, с водой у пальцев.

– Это не я мокну, это ты, – отвечаю я.

Она краснеет, но улыбается, протягивая ко мне руки, маня. Мой член откликается толчком желания. Секс меня обычно не волнует. Желание – зуд, который я чешу на ближайшей женщине. До Рапунцель мне было все равно. Я никогда не хотел добиваться. Но в Лотти есть что-то, что гонит кровь к члену. На ней почти ничего не видно – ни декольте, ни бедра. Но ее взгляд…

Она не понимает, как близко к тому, чтобы я перекинул ее через плечо, уложил на теплый песок и отымел прямо здесь, под солнцем. Она в моей власти. Но я позволяю ей взять мои руки и тянуть меня дальше в море.

– Лотти, – предупреждаю я, когда волна подступает к костюму, который мой портной, наверное, разрыдается, если я испорчу соленой водой.

– Что? – глаза распахнуты, солнце золотит карие искры. – Большой сильный мафиозный босс боится моря?

Я закатываю глаза.

– Нет, но я…

Она пользуется моментом – взмахивает ножкой, брызжет на мои брюки.

– Ой! – ее глаза сверкают озорством.

Я делаю вид, что что-то заметил, отворачиваюсь.

– Что это? – показываю в воду.

Любопытная, она тут же у меня сбоку, склоняется.

– Где? Я не…

Я взрезаю ладонью воду, опрокидывая струю ей в лицо. Она захлебывается смехом и жалобами, тщетно вытираясь.

– Нечестно!

– Я не играю честно, – хватаю ее за руку, она пытается вывернуться, подтягиваю ближе. – Не двигайся.

Отпускаю, отщелкиваю запонку, натягиваю рукав на ладонь. Ее взгляд опускается с сомнением, когда я кладу руку ей на затылок, пальцы в волосы, и подношу ткань к лицу.

– Я вытру тебе лицо, – говорю мягко.

Она молчит, но в морщинке между бровей – удивление, даже неверие, пока я аккуратно стираю капли. И вот мы стоим в море: ее волосы шелк в моей руке, моя рубашка испорчена солью, брюки мокрые, и между нами трещит напряжение.

Это непреодолимо.

– Я тебя поцелую, – говорю я.

Она смотрит на меня широко, все еще без слов. Я принимаю это за согласие. Подтягиваю ее ближе, двигаясь так, чтобы она видела. Никаких сюрпризов. Я учусь, какая моя птичка – взлетает при резком движении.

Телефон звонит.

Она вздрагивает.

Черт.

Я пытаюсь проигнорировать, но уже поздно. Она отстраняется.

– Тебе стоит ответить. Вдруг важно.

На этот раз, когда она уходит, я позволяю ей, выдергиваю телефон и резко рявкаю Михаилу:

– Что?

Босиком Лотти карабкается по камням, пока я отвечаю на панические вопросы. Такая чертовски милая, опускается на колени и заглядывает в озеро в скале.

…

Я смотрю на Лотти и думаю, как она говорит о море – что она скучает по нему. И понимаю, что хочу дать ей это. Даже если моя жизнь – кровь и сталь, я хочу, чтобы у нее была соль и ветер.