Текст книги "Принадлежащая её врагу (ЛП)"

Автор книги: Эви Роуз

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 5 страниц)

6

Лотти

Я провожу лучший день со своим врагом. Идеальный день и я понимаю, как это жалко, но мне хочется поделиться им с теми, кто поддерживал меня в самые одинокие моменты. Особенно с ListeningToHer – мы обычно переписываемся каждый день, и я чувствую себя виноватой, что они могут переживать, пока я наслаждаюсь.

Я стараюсь выглядеть беспечной, шаркая ногами по песку.

– Это не глупо. – Он достает телефон из кармана.

– Конечно, не глупо, – фыркаю я. – Именно поэтому ты поддразнивал меня этим в ресторане.

Я оставила свой телефон и сумку с вещами в машине, которая привезла меня к церкви – в свадебном платье карманов не было – и больше я их не видела. Вряд ли увижу, учитывая манию моего мужа к безопасности.

– Я собирался отдать это тебе. – Он протягивает телефон.

Что? Это не его телефон. И не мой. Я замечаю, что он не отвечает на мой укол про ресторан. Но даже так у меня округляются глаза. Новый телефон? Для меня?

– Он отслеживается?

Он пожимает плечами.

– Ты же знаешь, я слушал… держал под контролем, – поправляется он, – все, что происходит в Башне Тоттенхэм.

Слушал?

Но он дает мне телефон. Он ведь знал о моем секретном аккаунте. И я замечаю, что он ни подтверждает, ни отрицает, что телефон «с жучком». Я не уверена, что это значит, но все равно беру его из его протянутой руки.

– Что еще ты слышал? – бормочу я, открывая телефон. Там мои любимые приложения – все уже залогинены.

– Достаточно, чтобы понять, что тебе лучше быть подальше оттуда, – отвечает он. – Но я не знал, что ты была пленницей.

– Я не была пленницей, – протестую я вяло, пытаясь быть хорошей, преданной дочерью. Семья – это все, напоминаю себе. Но это ложь.

Я называла себя Рапунцель. Когда я пыталась уйти, отец запер меня в спальне на неделю, и он слишком часто бил меня по затылку, когда замечал, что я пытаюсь поговорить с кем-то тайно в баре или магазине Башни Тоттенхэм, чтобы я не научилась вовремя уклоняться.

– Отец защищал меня от Эдмонтона. От тебя. – Вот, я же преданная.

– Отлично сработало, – сухо замечает Ник.

Я сверлю его взглядом. Ну да. Он просто обязан напомнить, что мы проиграли. Я сосредотачиваюсь на телефоне. Он отдал его мне, и я собираюсь поговорить со своими друзьями. Онлайн-друзьями, но что ж, я беру дружбу и похвалу, где могу.

Я вытягиваю руку и открываю камеру, пытаясь поймать удачный ракурс. Обычно я ставлю телефон на штатив, снимаю себя в комнате на фоне пустой холодной синей стены. Без своей привычной установки мне трудно. Виртуальные фоны удобны, но реальность лучше.

– Хочешь, я сниму тебя? – предлагает он небрежно.

– Сама справлюсь. – Мне не нужна его помощь. Не нужна.

Я несколько минут вожусь с телефоном, пока он терпеливо ждет, приподняв бровь с циничным выражением.

Останавливаюсь, вздыхаю.

– Почему ты делаешь это для меня? Что ты хочешь взамен?

На мгновение мне кажется, что в его взгляде вспыхивает тепло, но оно тут же гаснет. Он протягивает руку:

– Не все имеет цену.

Я фыркаю. В мафиозном мире секретов и лжи это неправда. Если бы было так, у меня была бы дружба и любовь, которых у меня никогда не было… Хотя есть. В одном месте, от одного человека. ListeningToHer не ставит условий нашей дружбе. Даже когда другие мои поклонники требовательны, он всегда терпелив.

– Странно. – Я впервые обсуждаю свои видео вслух, а не печатаю на телефоне. – Никто больше не знает о Рапунцель.

Я привыкла, что мои записи можно отрицать, прятать. Идея, что кто-то другой будет это видеть, тревожит.

– Это наш секрет.

Ник умеет держать слово. Я чувствую это нутром. Я подхожу к нему. Мой большой палец скользит по его запястью, когда я протягиваю ему телефон, и мне кажется, он не замечает или его не трогают искры, которые во мне от этого загораются, потому что он смотрит на меня пристально, без ответа.

– Я люблю, чтобы горизонт моря… – начинаю объяснять, как выстраиваю кадры.

– Я знаю.

Он говорит это так уверенно, что я невольно подчиняюсь. Солнечный свет играет в его черных волосах, подсвечивая их золотом. Он качает головой, прядь почти падает ему на глаз, и у меня возникает шокирующее желание убрать ее.

– Ты смотрел мои видео? – Я думала, ему это безразлично. Он красивый, гораздо старше меня. Зачем ему мои неуклюжие попытки?

Он кивает один раз, потом дает беззвучный отсчет пальцами. Я паникую, не готова, когда красный индикатор показывает, что съемка началась.

Но слова льются сильнее, чем я ожидала, четче. Я смотрю прямо на своего нового мужа и пою о свободе. Вместо того чтобы смотреть в камеру, как обычно, я держу его взгляд, исполняя песню. Я думала, что это будет язвительным намеком, когда идея пришла мне в голову. Но теперь это похоже на благодарность.

Глупость, конечно.

Он не смотрит на экран. Телефон забыт, и я пою для него, мурашки бегут по моей спине, пока мы смотрим друг на друга. Он так же зачарован мной, как я им.

Я тяну последнюю ноту и отчаянно пытаюсь придумать, что сказать своим подписчикам. Не могу. Голова забита мужем.

– Надеюсь, вам понравится этот фон, – говорю я после паузы, мозг наконец оживает. ListeningToHer, мой самый верный и добрый поклонник, оценит это, думаю я. Эта мысль заставляет меня улыбнуться.

– Мне этот настоящий пляж нравится больше. – Николай возвращает мне телефон, и я стараюсь, чтобы наши пальцы не соприкоснулись.

Он – враг, он убил мою мать. Я должна помнить ее слова – семья важнее всего. Кровные узы.

Я отворачиваюсь и опускаюсь на теплый песок, солнце греет спину, пока я редактирую видео, чтобы выглядеть анонимной, но милой. Краем глаза наблюдаю за мужем, спокойно развалившимся рядом.

И вдруг, словно под ним вспыхнул огонь, он выдергивает свой телефон из кармана как раз в тот момент, когда я начинаю загружать свое видео.

Странно.

Видео выходит в эфир, я сижу с телефоном на коленях, взгляд бегает между экраном и волнами, которые накатывают на камни сбоку пляжа. Жду ListeningToHer. Они всегда пишут комментарий сразу, будто у них стоит оповещение.

Я жду. И жду.

Сердце сжимается по мере того, как минуты идут.

– Странно. – Видимо, они не слушают. Может, потеряли интерес. Ком в горле. Снова одна. Этот маленький аккаунт был моей линией жизни. Эта одна связь.

– Что такое? – спрашивает Ник.

– Да так. – Наверное, ничего. Господи, какая же я глупая.

Я отдаю телефон ему, он убирает его в карман.

– Я просто думала, кто-то оставит комментарий к моему видео, а их нет. Наверное, заняты, это же всего лишь песня. – Я горжусь, как ровно звучит мой голос.

– Уверен, он не так к этому относится. – Мой муж смотрит на горизонт.

– С чего ты взял, что это он? – поднимаю брови я.

Он молчит. Ну да. Типично. Автоматически – мужчина.

– Ты не знаешь, – заканчиваю я.

– Пойдем. – Он встает и протягивает мне руки, чтобы помочь подняться. – Время обеда.

– Нам придется подниматься по всем этим ступенькам? – Я как-то не подумала об этом, когда сбегала вниз к пляжу.

– Да.

– Ух. Ну, мне понадобится вся возможная поддержка. – Я принимаю его руку, и он поднимает меня, но не к себе, просто удерживая за кончики пальцев. Я сама не знаю, как к этому относиться.

– Эскалатор испортил бы атмосферу, не находишь?

Мои губы дергаются. Он, оказывается, забавный.

– Повернись.

Он отпускает меня, и я повинуясь делаю то, что он хочет, стараясь не замечать, как легко это дается – быть послушной женой. Он аккуратно смахивает песок с подола моего платья, и я отказываюсь признавать, как тепло становится внизу от его ладони.

Это просто бесстрастное касание.

А что если бы он меня отшлепал? Я не хочу, чтобы мне нравилась эта мысль, но тело не слушает разума. Оно откликается на него, загораясь.

Сдержаться и поблагодарить его, уйти, вместо того чтобы схватить и потянуть вниз – дается с болью.

Но не так больно, как ступеньки. Черт.

За моей спиной Ник едва тяжело дышит, а уже на полпути вверх я превратилась в красную, вспотевшую развалину.

Горло горит. На пределе. Несмотря на унижение, я вынуждена остановиться.

– Хочешь, под толкну? Или нести тебя? – спрашивает он.

Я фыркаю.

– Неси. Ты не сможешь донести меня туда.

В ответ он подхватывает меня на руки. Я краем глаза ловлю его самодовольную ухмылку, когда я вскрикиваю и вцепляюсь в его шею.

– Ты с ума сошла? Опусти меня, пока мы оба не свалились со скалы! – Сердце бьется как сумасшедшее, кровь несется по венам. Он близко. И держит меня так легко.

– Что? Потому что ты такая тяжелая, ptichka? – он продолжает взбираться по ступенькам.

Это имя. Если бы русский язык и его запутанный алфавит не были такими недосягаемыми, я бы уже посмотрела, что оно значит. Но это не важно. Не может быть важно.

– Да, – отвечаю я.

Боже. Его руки на моем теле разжигают меня вновь. На этот раз – желанием, которое отзывается низко в животе. Я прячу лицо в его шее.

– И ты увидишь, что я вся красная и вспотевшая.

– Именно такая мне и нравишься. – Ник сжимает меня крепче, и я таю.

Платье задирается, а его предплечье прижимается к задней части моих коленей. Каждое место, где мы соприкасаемся, приносит облегчение, словно все мое тело ждало этого снова. Поэтому, когда мы достигаем вершины и я ёрзаю и протестую, мне не хочется, чтобы меня опускали. Он чуть задерживается, будто ему тоже нравится держать меня. Он скользит, спуская меня по себе, и бедро мое трется о явный твердый выступ.

У него эрекция. Разум не успевает принять это.

– Спасибо, – неловко приглаживаю платье, пытаясь найти равновесие на плотно утоптанном песке.

– Всегда пожалуйста.

Он кивает в сторону дома, и мы идем, пальцы непроизвольно соприкасаются – он ловит мои, и сердце снова колотится, хотя именно он поднял меня по всем этим ступенькам. Он почти не запыхался.

Странно, но мне это безумно нравится.

На светлой кухне он отодвигает стеклянные двери, чтобы их разделяла открытая терраса – может, он всегда так делает, но это помогает: трава, ступеньки, пляж, горизонт, ничем не задетый высотками и смогом.

Он достает тапас из холодильника и шутит, что домработница – находка. Я не особенно привыкла к такому – у меня отец очень официальный – но беру тарелки и миски из шкафа. Пара комплектов – один для него, один для меня. Мы двигаемся вокруг друг друга инстинктивно. Это мило и по-домашнему – притворяемся семьей. Домик на пляже небольшой, и если не думать о совести – я ведь его убью, не так ли? – можно представить, что это наша норма.

Он предлагает поесть на террасе, и пока ветер играет с моими волосами, как игривый щенок, я спрашиваю его о себе. Никаких мафиозных историй. Ни слова о семье. Ни вопроса о том, кто жил и умирал на тропах, что привели нас сюда.

После того как мы вдоволь поели, он приносит мороженое, и мы весь день лежим, глядя на море. Ничего, кроме еды и музыки. Беседа лениво плывет к нашим любимым книгам и фильмам. Нечто общее есть у нас, многое разное, и я восклицаю, что он обязательно должен это прочитать, а то и посмотреть то.

Я не надеюсь, что он когда-нибудь прочтет то, что я ему рекомендую – это тяжесть в животе.

Между нами мерцает ниточка понимания, и когда солнце садится, я не могу удержаться. Я ищу предлоги, чтобы прикоснуться. Убрать песчинку с его рубашки. Провести пальцами по его колену, когда он шутит. Поэтому, когда он случайно предлагает руку, ладонью вверх, я сначала легонько касаюсь его пальцев, как бы невзначай. А потом, когда он небрежно закрывает своей большой ладонью мою руку, я не отдергиваюсь. Мы переплетаем пальцы и принимаем тепло друг друга.

И мысль проплывает надо мной, как пушистое облачко: немного больше такого воздуха, бескрайнее небо и надежность плотного присутствия Ника и я влюблюсь.

Это игра. Я знаю это – сама изображаю. Правда?

Хотелось бы, чтобы мое сердце знало, потому что оно утверждает: сегодняшний день – волшебство. Лучший в моей жизни.

Только когда я захожу в пляжный домик, чтобы сбегать в туалет, и дверь тихо щелкает за мной, грудь сжимается. Воздух внутри стоит, и словно ветер с солью и песком падает прямо в живот.

Я снова окажусь в ловушке.

После лет в заточении признаюсь: сегодня было… потрясающе. Да, из-за пляжа и ощущения свободы. Воздуха, который не пропускался снова и снова через машины вентиляции, ветерка на лице, когда волосы спутываются. Я знала, что вдали от Башни Тоттенхэм и Лондона будет прекрасно.

Я не думала, что полюблю своего мужа, но вот мы здесь.

Мой муж.

Мой враг. Человек, который дал мне оргазм настолько сильный, что я словно вышла из тела, потом целовал и держал меня всю ночь.

Мой видеограф.

Мой личный повар. В каком-то смысле.

И убийца моей матери.

И пока я могу простить его великолепие на пляже, готова ли я отказаться от мести?

Быть с Николаем – как слышать полузабытое любимое стихотворение. Я хочу прижаться к нему и петь во весь голос.

Я могу легко влюбиться в него. Не уверена, что я уже не начала, потому что быть с ним так просто, но это не меняет фактов. Именно Эдмонтон убил мою мать, и война мафий дала отцу повод держать меня взаперти. Он всегда говорил, что в Башне Тоттенхэм есть все, что мне нужно: кинотеатр, два бассейна, спортзал, кафе и рестораны и ночной клуб.

Наверное, я стала жадной, но мне нужны деревья и соленый воздух, песок между пальцами ног и возможность поехать куда захочу в любой момент.

В голове шепчет хитрый голос: Ник – мой муж – обеспечит все это, да еще и оргазмы, от которых сердце бешено колотится и я теряю силы.

Вот в чем проблема, не так ли? Что за дочь я буду, если влюблюсь в убийцу своей матери? Единственного человека, кто заботился обо мне, и который по сути признался в ее убийстве.

Клетка Николая лучше – она красивая, большая, удобная. Но это все равно клетка. И я возвращаюсь в заточение. Остается только одно.

Я должна убить его, прежде чем потеряю решимость.

7

Николай

– Выходи на террасу, – приглашаю я, когда она выходит из дома бледная. Ей тяжело быть в помещении. Она не любит замкнутые пространства. Ей нужен свет, простор, воздух – как маленькой птичке в клетке, как я ее называю.

– Но…

Напитки, смех и закат над спокойным голубым океаном с ней в моих руках. Я не могу перестать прикасаться к ней после того, как поднял ее по лестнице, а она сама ищет повод быть ближе. Будто прорвало плотину после того, как она взяла меня за руку.

– Почему бы тебе не показать мне спальню? – выпаливает она.

Я смотрю на нее испытующе. Странно. Это уже третий раз, когда она слишком рвется затащить меня в постель.

Она прикусывает губу и смотрит исподлобья, робкая, нетерпеливая и немного нервная. Эта тревожность кажется вполне настоящей. Может, я придумываю проблемы, которых нет.

Но и так нет нужды спешить. Мы сделаем все по моим правилам. Она моя жена, и я могу вести эту медленную игру соблазнения.

Я хочу ее. Конечно, я не могу дождаться снова услышать ее стоны. Я жажду ощутить себя внутри ее девичьей плоти.

Но я достаточно опытен, чтобы знать – удовольствие, которого ждешь, и которое растягиваешь, в тысячу раз слаще.

– У нас есть время. Но в отличие от лондонских мафиозных боссов, полиции, банков, политиков, каждого моего человека и половины Лондона, я не могу заставить солнце подождать тебя, – поддразниваю я.

Она замирает на секунду, и этого достаточно, чтобы у меня возникло подозрение, но потом явное облегчение на ее лице развеивает мои сомнения. Что бы там у нее ни было – может, она боится, что я кинусь на нее и буду лапать как зверь, прежде чем она станет влажной и будет хотеть меня сама, – этого не произойдет.

Я притягиваю ее к себе, когда она подходит близко, чтобы мы соприкоснулись, и она встает так, словно создана, чтобы я укрывал ее собой. Или я создан, чтобы она могла прильнуть ко мне.

Моя рука легко лежит на ее плечах, я позволяю себе запустить пальцы в ее волосы, пока краски заката становятся все насыщеннее. Мы молчим, я чувствую, как моя кожа дрожит от ее близости, а ее глаза устремлены в небо, где солнце погружается за горизонт, и серо-синие сумерки становятся глубже.

Это маленький шаг, но она подошла сама.

И все же меня гложет вопрос о ее прежнем поведении, и у меня есть способ узнать больше.

– Оставайся здесь. Сними видео. – Я позволяю себе поцеловать ее в макушку и вкладываю ей в руки новый телефон, прежде чем исчезнуть в доме.

Внутри я включаю гирлянды, и она поднимает глаза, восторг озаряет ее лицо. Золотистый свет струится по террасе, а над головой ночное небо начинает свое представление. Поднявшись наверх, я распахиваю все окна – заметил, что ей это помогает – и на кухне отворачиваюсь, чтобы включить свой телефон. Улыбку уже не скрыть, когда я вижу то видео, которое она выложила. Наше видео.

ListeningToHer: Фон чудесный, и поешь ты, как всегда, великолепно. Но главное – приятно видеть тебя счастливой. Ты была?

Я смотрю на нее в свете, пока звезды начинают мерцать. Она запрокидывает голову, глядя на небо так, словно никогда его не видела. Эти звезды всегда были здесь. Просто из Башни Тоттенхэм их, может быть, не было видно, засвеченных огнями города. Темнота открывает свет.

Я позволяю себе смотреть на нее несколько минут, пока не приходит мысль: ей может понадобиться думать, что я отвлечен и не слежу за ней, чтобы поговорить с другом. Я делаю вид, что занят кухней, придумываю, что приготовить. Я не планировал оставаться здесь на ночь, но видно, что ей лучше вне Лондона, тут даже вопроса нет.

Проходит всего несколько минут, и, слава богу, я успел отключить уведомление на пляже, я был уверен, что вот-вот выдам себя полностью, как появляется сообщение от нее.

Rapunzel: Я так рада, что тебе понравилось видео! И да, я была счастлива.

ListeningToHer: Хорошо. Ты заслуживаешь этого, маленькая певчая птичка.

Rapunzel: Ты слишком добр ко мне.

ListeningToHer: Никогда. Ты делаешь это легко. Надеюсь, у тебя будет еще много счастливых дней.

Rapunzel: Я тоже. В сегодняшнем дне было что-то особенное. Магия.

Да. Она права.

Я даже не помню, когда последний раз был так расслаблен. Интересно, думает ли она, что этот день особенный, потому что она выбралась из Башни Тоттенхэм, оказалась за пределами Лондона, на пляже. Или она поняла, что это мы.

Уж она-то должна видеть разницу? У нее были недели свадебных приготовлений, когда она могла свободно ездить и покупать все, что хотела.

Она не снимает новое видео, но я слышу тихую мелодию – она слушает то, которое мы сделали сегодня. Когда я снова смотрю на нее, она отвернута. Откладывает телефон, вздрагивает.

Меня царапает ощущение вины. Предательство ли это – притворяться другим? Просто другом, когда я хочу куда большего.

Ее дрожь быстро проходит. С поджаренными бутербродами с сыром, миской яркого салата с самыми вкусными ингредиентами и тарелкой шоколадных трюфелей я выношу еще и мягкий кремовый плед, перекинутый через руку.

Я набрасываю его ей на плечи, щелкаю по носу, смягчая нежность игривостью.

– Нельзя дать тебе замерзнуть, правда?

Она прислоняется ко мне, и я усаживаю ее на деревянную скамью рядом с собой за столом, так, чтобы мы слегка касались. Это так просто. Естественно. Я не знаю, чувствует ли она тепло, исходящее от нас.

Я не извиняюсь за простую еду и не предлагаю идти внутрь. Лотти ест жирную еду с жадностью.

За едой я рассказываю ей о пляжах, которые, думаю, ей понравятся, когда я повезу ее – Таиланд, Хорватия, Чили, Южная Африка – и она мечтательно слушает. Я стараюсь описать, как я это представляю: длинный песок, солнце, волны. Мы вдвоем. Я повезу ее туда, и она будет смотреть на далекий горизонт, окрашенный розово-голубым закатом, а мы будем парой.

И именно тогда я вижу в ее глазах проблеск чего-то темного. Мне напоминают, что для нее это договорной мафиозный брак, и она – трофей войны.

Когда на тарелках остаются только масляные разводы и порошок какао, а в миске – вялые листья салата, я приношу кружки горячего чая, и разговор затихает до ленивых пауз.

Она держится, но в конце концов кладет голову мне на плечо. А я слишком наслаждаюсь ее доверием, гладя ее волосы.

– Пора спать, – говорю я ей в ухо.

– Да. Да, верно. – Она вздрагивает, чуть пошатывается. – Пойдем.

В доме она вроде в порядке, но когда я приближаюсь, закрыв массивные стеклянные двери, она застывает.

Словно не может пошевелиться от страха – что я могу сделать. Или не сделать.

Черт.

Я сдерживаю вздох раздражения. Мы снова вернулись к началу.

– Я могу спать на диване, если тебе так будет спокойнее, – говорю я, останавливаясь перед ней, посреди гостиной. – Никакой спешки.

– Ник, ты же сказал, если я буду умолять…

У меня приподнимаются брови. Внезапный поворот.

– Я хочу тебя. Пожалуйста. – Она тянется и хватается за мою рубашку, притягивая себя. Секунду я не двигаюсь. Это почти то, чего я жажду. Почти то.

Каждый атом моего тела требует, чтобы я воспринял это как есть. И я не удерживаюсь: мои руки поднимаются, чтобы обнять ее, целовать, держать за шею, жадно гладить языком ее язык. Она сладкая и пьянящая. Я взмываю от этого поцелуя, и жар, который искрился между нами весь день, пронзает мой член.

Я сохраняю лишь кроху здравого смысла, чтобы отстраниться и заглянуть ей в глаза. Там есть сомнение, но есть и желание. Она кивает. Мы соприкасаемся лбами, я вдыхаю ее аромат – клубника и ваниль. Я бессилен сопротивляться.

– Я обещал, если будешь умолять. А я держу слово. Пойдем.

На лестнице воздух немного застоявшийся, и она напрягается. Наверное, просто потому, что в доме живут не постоянно. Ее дыхание сбивается, но стоит нам войти в спальню, и она видит распахнутые во всю стену окна, ведущие на балкон, – дыхание выравнивается.

Комната погружена в тень и озарена лунным светом. Я отпускаю ее, позволяя осмотреться. Огромная кровать у стены, переливчатый ковер, а возле скрытой перегородки, за которой, вероятно, ванная, стоит отдельностоящая чугунная ванна на ножках, развернутая к океану.

Я щелкаю светильником и сажусь на край кровати, наблюдая.

Желание есть, да. Это не притворство. Но есть и что-то еще. Она пытается отвлечь меня, соблазнить. И это действует. Мой член напряжен до боли, когда она одним резким движением стягивает платье через голову, оставаясь в белых кружевных трусиках и подходящем лифчике.

– Ты так прекрасна. – Я маню ее рукой. Я не знаю, что у нее на уме, но не думаю, что речь идет о Башне Тоттенхэм. Не после того, как с ней обращался ее отец.

Она просовывает пальцы под резинку белья, все еще стоя слишком далеко, чтобы я мог дотронуться, и немного смущенная. Движения ее медленны, тогда как мое нетерпение растет с каждой секундой.

– Сейчас, ptichka.