Текст книги "Лишняя Принцесса (СИ)"

Автор книги: Евгения Перова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 9 страниц)

  Первая группа включает в себя правителей, жриц и воинов-защитников. Религии как таковой у шу-иннов нет, а жрицы ведают вопросами духовными: шоэния, эо-шэны и прочие тайные знания, в которые меня, конечно, никто не собирался посвящать. Это единственный клан, куда шу-инн попадает либо по праву рождения, либо в результате заключения брачного союза. Верховной Жрицей всегда является шои-анба, Верховным Правителем – ее шуи-вири. Правят одновременно три возраста: Верховные, Старшие и Младшие. Как только становится ясно, что ребенок, родившийся у Младшей Жрицы – это шои-анба, девочка тут же назначается Младшей, все остальные Жрицы и Правители поднимаются на ступеньку вверх, а Верховные уходят, как мы бы сказали, на пенсию, оставаясь в ранге советников.

  Поэтому и возник такой переполох из-за Ааш-шу: ее сестра только-только была введена в ранг Младшей Жрицы, а тут – смотрите-ка! – еще одна шои-анба. Никто не успел толком свыкнуться со своим новым положением, а уже нужно снова подниматься на ступеньку. Допустим, Старшим и Младшим это было только на руку, но Верховные еще не успели в полной мере насладиться доставшейся им властью: обычно передвижка происходит раз в двести-триста лет, а тут в полном расцвете сил и после каких-то жалких двадцати лет правления надо уходить в отставку! Не удивительно, что Верховный правитель Аошу-нири, не погнушавшийся лично приехать в Колонию, смотрел на нас зверем.

  Во вторую группу входят ученые, врачи и учителя, в третью – мастеровые разных специальностей. Точнее сказать, те шу-инны, которые владеют знаниями об изготовлении разных предметов и приборов. Условно говоря, инженеры. А настоящие мастеровые – почти всегда местные жители. Четвертая группа – артисты, художники и поэты. У шу-иннов широко развито театральное и музыкальное искусство, а танцы считаются занятием для туземцев. Живопись у них тоже своеобразная: шу-инны не признают реалистическую живопись, все эти портреты-пейзажи-натюрморты – зачем повторять природу с худшим мастерством? Но зато приветствуют всякое орнаментальное и абстрактное изображение, отражающее духовный мир автора. Такая же заумная у них и поэзия, зато романы, мемуары и исторические хроники я читал с удовольствием – потом, когда освоил язык шу-иннов. Ини-кири – наш будущий Третий, как раз был поэтом, и Ааш-шу надеялась, что уединенная жизнь в Колонии ему понравится.

  Колония, как оказалось, была не каким-то участком земли, а целым материком, сопоставимым по площади с нашей Австралией и примерно такой же формы. Готовясь к роли наместника (вот ужас-то!) я прочесал эту «Австралию» вдоль и поперек, то в компании Ааш-шу, то в сопровождении Канибу Сару – фиолетового слуги высшего ранга, которого приставила ко мне Оши-ниу. Он носил гордое звание Приближенного или Посредника и нрав имел суровый, так что я не рискнул спросить, почему он спокойно выдерживает даже физический контакт с шу-иннами. Ко мне он относился снисходительно, но подчеркнуто вежливо.

  Население Колонии занимается в основном земледелием, животноводством, рыболовством и кое-каким ремеслом. Кроме всего прочего в Колонии ведутся разработки горючего камня и еще каких-то полезных ископаемых, так что должность наместника вовсе не была синекурой – проблем хватало. Мы побывали на разработках, в прибрежных поселках «зеленых людей», в равнинных деревнях «коротышек» и «обычных» людей, а также в поселении так поразивших меня рогатых существ.

  Зеленые люди – бивану – как раз и занимались рыболовством и добычей жемчуга, которым шу-инны обычно украшают траурные одежды. Умирают они редко, поэтому каждый раз проводится чрезвычайно помпезная церемония прощания, как я понял, рассматривая картинки в исторических хрониках. Местные жители тоже ценят жемчуг, особенно женщины коротышек, которые надевают столько жемчужных низок, сколько им исполнилось лет, так что старухи ходят, натурально согнувшись – от тяжести возраста и жемчуга.

  Коротышки момоги – племя скотоводов и воинов. Они разводят кузако (нечто среднее между овцой и ламой), коротконогих и обычных «лошадей» чури, а также крупных птиц ороно – наподобие наших кур, каждая из которых ростом примерно со среднего коротышку. Дети коротышек уже лет с пяти прекрасно держатся в седле, а обучаться приемам рукопашного боя они начинают вообще лет с трех. Воевать, собственно, в Колонии не с кем, так что все эти боевые замашки – просто дань традициям. Свои таланты момоги охотно демонстрируют на ежегодных Праздниках урожая.

  Вообще колонисты очень любят праздники, так что радостно отмечают все подряд, невзирая на то, чья это традиция. Календарь ежегодных праздников представляет собой увесистый том, а ведь есть еще особо торжественные мероприятия, проводящиеся раз в три года или вообще нерегулярно – как, например, День сбора улиток киюю. Взрослые киюю величиной с хорошую кошку и очень прожорливы, к тому же раковины у них металлизированы, а все тело покрыто такими же чешуйками, весьма прочными, так что убить такое существо не просто. Но ползают они медленно, поэтому поймать киюю легко, хотя заметить трудно: улитки умеют отводить глаза преследователям. Пойманных взрослых киюю сжигают заживо, это единственный способ их умертвить. Панцири и чешуйки в огне плавятся, и из этого металла отливают всевозможные мелкие предметы, вроде ложек или гребней.

   К счастью, размножаются киюю медленно, и молодь вылупляется раз в восемь-десять лет, а металлизируется только через пару месяцев. Заметив появление первых еще крошечных улиток, на них объявляют охоту и стараются выловить всех, иначе от растительности и следа не останется. Единичные экземпляры живут в садах правителей и знахарей под тщательным присмотром специальных служителей, достигая порой двухсот лет. Слизь молоди киюю считается целебной: из отловленного в больших количествах мелкого молодняка делают лекарственную настойку, отвратительную на вкус, но помогающую, как говорят, от великого множества заболеваний – от болотной лихорадки до перелома ноги. По окончании отлова устраивается большой праздник с разыгрыванием забавного представления «Битва момоги с киюю».

  «Обычные» люди – заэтану – занимаются земледелием и разными ремеслами, среди них много хороших кузнецов и гончаров, а ткани, сотканные из местной разновидности льна, высоко ценятся и идут на экспорт в Метрополию: тонкое полотно шириной в метр и длиной в три метра можно, сложив, легко спрятать в карман.

  Наибольшее впечатление на меня произвели рогатые киарру, которые оказались аборигенами этого Мира. Они издавна жили в горах, образовав что-то наподобие резервации североамериканских индейцев. Пологие горы с одной стороны упирались в большое озеро Киар, а с другой – спускались к океану. Вода в озере соленая, и ученые считают, что горы образовались в результате природного катаклизма, а озеро когда-то было частью океана. Климат там суровый, лето холодное, зима снежная и порой настолько морозная, что замерзает не только озеро, но и прибрежные океанские воды. Переселяться в более удобные для жизни места киарру не желали и с прочими жителями почти не контактировали, но приветствовали туризм из Метрополии, приносящий им хороший заработок от продажи расписных горшков, тканых поясов, деревянных колокольчиков, вяленой рыбы ча, сушеных ягод кии, глиняных статуэток с рогами, а также заговоренных камней, выполняющих желания – их якобы находят на месте удара молнии. Прочие колонисты не доверяют киарру и побаиваются, считая, что те лгут, как дышат, а их рогатые статуэтки наводят порчу.

  Но шу-инны едут в такую даль не только за сувенирами: на озерной стороне, поросшей хвойным лесом, постоянно идут грозы, даже зимой, так что многие специально приезжают полюбоваться на полыхание молний в снежной круговерти. А весной, когда тают снега и горы окутывают туманы, туристы из Метрополии могут наблюдать редчайшие белые радуги, которых не бывает больше нигде. Океанская сторона лишена растительности, так что видна удивительная красота горного массива, сложенного из равномерных волнистых полос породы всех оттенков красного и желтого цветов. В сочетании с пронзительной синевой океанских вод это дает поразительное зрелище, особенно впечатляющее при восходе и закате солнца.

  Если в самой Колонии аборигенов осталось мало, а большую часть населения составляли те, кто прибыл сюда из других миров, попавшись в ловушки, то в Метрополии коренного населения было довольно много. Аборигены Метрополии представляли собой другую расу и сильно отличались от здешних киарру: никаких рогов и нормальное телосложение, а у киарру коленные суставы развернуты назад, как у лошадей или оленей, потому и походка их показалась мне странной, когда я впервые увидел рогачей на дороге.

  Туземцы Метрополии называют себя абинати, они высокие, смуглые и невозмутимые, если судить по единственному абинати, которого я знал близко – Канибу Сару. Меня интересовали взаимоотношения шу-иннов и абинати: как ни верти, а шу-инны тут такие же завоеватели, как испанцы в Америке. И сначала, пока я только учился языку и изучал историю, эти отношения представлялись мне идеальными. Но на самом деле все оказалось не так просто.

  9. Коварство шу-иннов

  Шу-инны – очень древний народ. Долгое время они жили в Мире Летающих Черепах, где тоже были пришельцами, согласно легендам – с Другой Стороны. Тогда они мало чем отличались от нас: те же два пола, такая же продолжительность жизни и похожая история, изобилующая войнами, борьбой с силами природы и техногенными катастрофами. Шу-инны считали, что они, как существа высокоразвитые, имеют право удалять примитивные формы жизни, чтобы избавить их от мучительной борьбы за выживание. Вмешательство шу-иннов в эволюцию, таким образом, должно быстро уничтожать страдальческое существование недоразвитых организмов, заменяя его счастливой и упорядоченной жизнью разумных существ. В результате в Мире Летающих Черепах все туземцы были «удалены», из пяти существовавших рас шу-иннов осталась только одна, моря были заражены отходами, часть суши превратилась в пустыню, и вымерли все дикие животные и растения. Но однажды Верховному Правителю и Верховной Жрице было видение о скором конце света, и они принялись спешно изменять концепцию жизни. Это видение было записано, с него начинается обучение любого шу-инна. Вот оно:

  На истоке времен сидел на краю леса первый шу-инн, погруженный в мрачные думы. Собрались вокруг него разные существа, и сказали: "Нам больно видеть, что ты в печали. Проси чего хочешь – получишь всё. Сказал тогда шу-инн: «Мне нужно иметь острое зрение». И ответило высоко летающее существо: «Я дам тебе свое». Сказал шу-инн: «Мне нужно быть сильным». И ответило хищное существо: «Я дам тебе свою силу». Сказал шу-инн: «Мне нужно знать все тайны природы». И ответило ползучее существо, ведающее тайнами: «Я открою их тебе». И так каждое из живых существ принесло шу-инну свой дар. Получив всё, он встал и удалился. И тогда мудрое существо, живущее в дупле, сказало: "Теперь, когда шу-инн получил столько знаний и умений, мне страшно. Я вижу в нем алчную пустоту и неутолимый голод – то, что делает его печальным и постоянно заставляет его желать все нового и нового. Шу-инн будет забирать и забирать. И однажды Мир ответит ему: «Ты забрал все, что у меня было. Меня больше нет».

  Но видение явилось слишком поздно: надвинулась очередная глобальная катастрофа, спасения от которой не существовало, пока шу-инны не открыли заново способ Перехода в другой Мир, забытый с годами. Верховный правитель стал спешно готовить народ к эвакуации. К чести шу-иннов надо сказать, что они собирались вывести всех без исключения. Но бóльшая часть народа просто не поверила в грядущий катаклизм и не хотела никуда уходить. На разъяснения и уговоры было потеряно много времени, а катастрофа разразилась раньше, чем рассчитывали, так что совершить Переход смогла только четвертая часть тех, кто этого хотел. Естественно, что первыми ушли дети и полезные члены общества: врачи, учителя, ученые, ремесленники.

  Все Правители и Жрицы, кроме Младших, погибли вместе с Миром Летающих Черепах, только в последний момент Верховный Правитель Эо-шои успел отправить в Новый Мир Верховную жрицу Ааш-ниу, свою шои-анбу, причем сумел отдать ей своего эо-шэна. Но это было необходимо, поскольку Верховная Жрица не успела передать Младшей все тайные знания, без которых им было не выжить. Эта высокая трагедия, случившаяся в незапамятные времена, была неоднократно воспета в стихах и романах, разыграна в театрах. До сих пор при заключении союза совершающая его Жрица произносит пожелание: «Да будет ваша шоэния сильна и прекрасна, как у Эо-шои и Ааш-ниу, а чувство долга так же крепко. Живите долго и умрите в один день».

  В новом Мире шу-инны предполагали жить по-новому, но у них и тут начались проблемы, которые, впрочем, являлись продолжением прежних. Они давно занимались вопросом продления жизни и весьма преуспели, но незапланированным побочным эффектом стало угасание либидо и, как следствие, падение рождаемости. А потом положение усугубилось, потому что почти перестали рождаться женщины – то ли сказались последствия Перехода, то ли воздействовали условия жизни в Новом Мире. Все научные силы были спешно брошены на решение этой проблемы. И выход нашелся. Подробностей я не знаю, потому что эта информация относится к разряду Вечных Тайн и входит в ведение Верховной Жрицы. Но это как-то связно с разным набором хромосом у разных шу-иннов. Всего таких наборов, как нетрудно догадаться, четыре.

  Ученые-генетики занимались не только шу-иннами, но также аборигенами и колонистами. То, что было проделано с этой частью населения, можно назвать одомашниванием: последовательно и неизбежно «удалялись» личности с агрессивным темпераментом, в результате чего колонисты теперь представляют собой очень дружелюбный и доверчивый народ, правда, не блещущий умом. Единственное исключение – киарру. А из аборигенов Метрополии подбирались и сводились в браке особи с высокой терпимостью к близости шу-иннов, в результате чего была «выведена» элита абинати – клан Посредников или Приближенных. Это единственные представители туземного населения, которые владеют языком шу-иннов – остальных не учат сознательно. Причем правящие шу-инны прекрасно знают все языки, существующие у аборигенов и колонистов.

  Надо сказать, что существование колонистов мало чем отличается от жизни каких-нибудь земных крестьян или мастеровых, а вот абинати не воспитывают сами своих детей, а отдают шу-иннам, когда ребенку исполняется четыре года. Дети до десяти лет не испытывают никаких особенных ощущений от контакта с шу-иннами, а потом в дело вступают представители элиты абинати. Юных абинати, воспитывают в духе верности шу-иннам, дают образование или специальность согласно способностям и устремлениям воспитанников. За долгие тысячелетия правления шу-иннов абинати привыкли к такому порядку и не видят в нем ничего особенного, но меня эта практика поразила. Потом я вспомнил, что так же обращались в Америке с детьми индейцев, но ничем хорошим, насколько помню, это не кончилось.

  Чем-то эта система шу-иннов напоминает рабство, но, конечно, ничего подобного страданиям какого-нибудь «дяди Тома» тут встретить нельзя. Абинати работают на шу-иннов потому, что им это нравится, как уверяют шу-инны. Но, подозреваю, что самих абинати никто не спрашивал. Да они и не представляют, что может быть иначе. Правда, следует отметить, что шу-инны привыкли к аскетизму: в еде неприхотливы, одежду носят веками, благо ткани очень прочны, а лишней мебели и всяких безделушек у них не бывает. Ааш-шу с недоверием слушала мои рассказы о земной жизни, искренне не понимая, зачем менять, например, один шируку на другой, если старый еще работает? И зачем покупать новую одежду или посуду, если прежняя еще не прохудилась? Шу-инны очень консервативны, осторожны и помешаны на охране природы. Что ж, их можно понять! Всякое техническое усовершенствование обсуждается годами и часто отклоняется, так как либо недостаточно безопасно, либо его производство вредно для окружающей среды. Поэтому их транспортные средства передвигаются на энергии солнца или электричества, а связь есть только почтовая и телефонная, последняя – в одной лишь Метрополии.

  Так что мы с Ааш-шу, когда она уехала в Метрополию, общались исключительно при помощи писем. Почта приходила ежедневно со специальным транспортом – быстролётными золотыми шируку, которые преодолевали разделяющий нас океан за восемь часов. Кроме того, нас соединяла шоэния: это трудно объяснить, но я всегда знал, когда Ааш-шу думает обо мне и каково ее настроение. Мы оба сильно тосковали в разлуке, что не помешало мне совершить поступок, которого я так себе и не простил. Но обо всем по порядку.

  Иногда я выбирался на рынок – просто погулять в одиночестве, поглазеть по сторонам, выпить немного пряного вина, купить какую-нибудь забавную ерунду для Ааш-шу: колокольчик, призывающий ветер, или инкрустированную раковинками киюю расческу. Гулял я в одежде обычного колониста, а не в синем наряде, который стал носить после «обручения» с Ааш-шу. Один раз я вышел на рынок в синем – на меня все испуганно косились, лишь один старик-бивану цепко ухватил за рукав и принялся допрашивать:

  – Ты кто такой? Почему носишь синее, словно ты один из шу-иннов? А ты ведь никакой не шу-ин, проглоти тебя рыба окои! Ростом, однако, не вышел. И цвет кожи, как у какого-нибудь занюханного заэтану!

  Я кое-как от него отбился и с тех пор надевал на рынок полосатые штаны и куртку с капюшоном, чтобы уж совсем не отличаться от заэтану. Во время одной из таких прогулок я наткнулся на знакомого коротышку Айомхара, который страшно обрадовался нашей встрече и потащил меня отметить это событие в кругу соплеменников – момоги приехали на рынок большой компанией, чтобы продать партию сыра и купить новую упряжь. А один из них собирался жениться, поэтому искал хороший жемчуг для подарка невесте. Так что поводов для пьянки было много. Ну, мы и напились. Сначала пили ягодное пиво и пряное вино, а потом...

  Потом Айомхар потащил меня к косой Мири, которая держала вовсе не ночлежку, а натуральный бордель. Нас там угостили контрабандной хвойной водкой, так что дальнейшие события я помню смутно. Перед нами плясали красивые девушки заэтану и бивану, едва прикрытые бусами и символическими лоскутками. Два невозмутимых бивану играли на дудках, один брякал в бубен – их зеленые волосы были скручены в дреды, унизанные ракушками. Потом одна из девушек бивану оказалась у меня на коленях. Потом...

  В общем, утром, как и следовало ожидать, я очнулся со страшным похмельем и в одной постели с зеленокожей девушкой. Долго переживал: рассказывать Ааш-шу или нет? Конечно, Оши-ниу разрешила мне подобные приключения, но моя совесть оказалась на редкость несговорчивой, так что я переживал, раскаивался и тревожился, хотя на самом деле причин для тревоги у меня было гораздо больше, просто я об этом не знал.

  10. Один

  Однажды вечером я устроился в кресле перед ящиком с большим горючим камнем, изображавшем свернувшуюся клубком огненную ящерицу, наслаждался теплом и дочитывал пятый том исторических очерков. День выдался на редкость суматошный: рано утром к нам прибыл министр колоний с внеочередной проверкой – в прошлый визит он просто сопровождал Верховного. Похоже, он специально выбрал время, когда Ааш-шу отсутствовала. Надеюсь, что не подведу ее. Хорошо, что мне во всем помогает Канибу Сару! Он сразу повез министра в одно из поселений момоги, где очень вовремя случился какой-то местный праздник и должны были состояться конные ристалища. Я пожалел, что не смог поехать с ними, потому что ярко представлял себе эту потеху: коротышки верхом на маленьких вислоухих «лошадках» грозно размахивают копьями и булавами!

  А мне пришлось лететь на карьер, где добываются горючие камни и разбираться с поломкой одной из машин. Разбирался, собственно, не я – я только отдал распоряжение о вызове ремонтной бригады из Метрополии. На самом деле мне просто интересно было посмотреть на разработки. А когда вернулся, принял делегацию от племени киарру: они ежегодно подают наместнику прошение об увеличении квоты на продажу той самой хвойной водки, которой меня угостил Айомхар, провались он, и ежегодно получают отказ. Эта их хвойная водка – бронебойной силы питье! Сваливает с ног с одного глотка. Поэтому ее разрешено продавать только на Центральном рынке и только раз в год – в День Почитания Предков. В этот день киарру нельзя ни работать, ни путешествовать, ни торговать, так что на самом деле водку они продавать не могут никогда. Но хитроумные киарру приезжают на рынок заранее, в День Почитания Предков лавку не открывают, но выставляют бутыли с водкой на задворках, где любой желающий может взять пойло и оставить деньги – цена указана на каждой бутылке. Обманывать киарру никто не рискует, потому что среди колонистов бытует поверье, что те не прощают обмана и способны убивать на расстоянии.

  После торжественного обеда, который, к счастью, не затянулся, потому что министр уже слегка наобедался у коротышек и плохо отражал реальность, я принял несколько чиновников разного ранга, подписал стопку счетов, изучил план строительства нового водного цирка в поселении бивану, написал письмо Ааш-шу, в котором ни слова не сказал о своей «измене», примерил одежды, что мне шили ко Дню Заключения Брачного Союза, одобрил меню завтрашнего дня и репертуар оркестра, который будет играть на прощальном ужине с министром... Всё, что ли? Кажется, да.

   Ближе к ночи я добрался до своих покоев, где целый час отмокал под душем, которым, наконец, научился пользоваться: вода могла литься с любой стороны и даже сверху, как я привык, а не только снизу. И вот, только я, читая исторические очерки, дошел до эпохи правления Шувиру-тои, во времена которого была создана первая ловушка в ином Мире, как меня потревожили: постучал мой желтый слуга и сказал, что меня срочно ждут в большом зале. Почему-то я подумал, что это Ааш-шу решила сделать мне сюрприз, внезапно вернувшись из Метрополии. Я чуть не бегом поспешил в большой зал. Слуга открыл передо мной дверь, я вошел и тут же оказался в объятиях какого-то шу-инна. Я успел это осознать перед тем, как меня накрыла волна дурноты и беспамятства. Не знаю, как долго я был без сознания, а когда очнулся...

  Когда очнулся, то долго не мог понять, где нахожусь. Обстановка ничем не напоминала покои замка, но казалась знакомой: я лежал на металлической кровати, в глаза бил белый свет с потолка, в руку была воткнута игла, от которой отходила какая-то трубка. Я с недоумением рассматривал окружающее, но тут дверь открылась, и в комнату вошли двое. Я уставился на них, не в силах понять, что с ними не так. Потом дошло – оба были в белом. А Мире шу-иннов почти никто не носил белых одежд – это цвет траура. К тому же один из вошедших был чернокожим!

  – Кто вы? Где я нахожусь? Что со мной случилось? – спросил я на языке шу-иннов. Вошедшие переглянулись и в свою очередь стали задавать мне вопросы. Я не понимал ни слова, но звуки их речи тоже показались мне знакомыми. И вдруг в голове у меня что-то щелкнуло, и я все узнал: конечно же, это больничная палата, игла в руке и трубка – капельница, а эти люди – врачи в белых форменных халатах. И говорят они на английском языке.

  – Что со мной случилось? – спросил я уже по-английски. – Где я нахожусь?

  – Вы в Сан-Франциско.

  – Где?!

  – Вас пять дней назад нашли туристы на горе Шаста – обнаженного, без сознания, обезвоженного и в царапинах.

  – Я никогда не был в Калифорнии! Даже не знаю, где эта Шаста находится. Последнее, что помню, это...

  Я хотел было сказать: «...как я провалился в горную трещину, но это было на Алтае». И даже успел подумать: «Неужели я сквозь трещину с Алтая провалился в Калифорнию?!» Но тут у меня перед глазами встало бледное лицо шу-инна: злорадная ухмылка, прищуренный взгляд пронзительно-зеленых глаз. Я почувствовал, как меня сжимают сильные горячие руки... Озноб, дурнота, тьма в глазах... И я все понял.

  Тот шу-инн, что схватил меня – я вспомнил! – прилетел с министром Колоний, а прежде был в свите Верховного правителя Аошу-нири. Конечно же, это были происки Верховного! Это он подослал ко мне своего приспешника, пока Ааш-шу в Метрополии пыталась найти нашего Четвертого. Они просто выкинули меня обратно в мой Мир! Хорошо, хоть именно в мой. Та ловушка, через которую я попал к шу-иннам, была демонтирована, но существовала еще одна, которую перенастроили по приказу Ааш-шу, когда предполагалось, что я вернусь домой. Домой?! Мой дом там, где Ааш-шу! Как она сможет пережить нашу разлуку? А вдруг они сказали ей, что я передумал и сбежал?! А вдруг она этому поверит? Как мне вернуться к моей шои-набма? Они наверняка закрыли и эту ловушку, что вывела меня к горе Шаста, провались она. Тоже, небось, Место Силы...

  Врачи что-то мне говорили, но я не слушал. Отчаянье захлестнуло, я завыл и рванулся с кровати. Я успел несколько раз с размаху шарахнуться головой об стену, пока меня не отловили и не усмирили, а потом мог только плакать, беззвучно повторяя: «Ааш-шу... Ааш-шу...»

  Не буду рассказывать, как происходило мое возвращение в Москву, скажу только, что без друга Кости я бы до сих пор, наверно, мыкался по американским психушкам. Со мной беседовали полиция и секретная служба, меня показывали светилам психиатрии и специалистам по паранормальным явлениям, но я твердо стоял на своем: ничего не помню! Только то, что было до моего исчезновения – оказывается, я находился во всероссийском розыске уже три года. Родители мало обрадовались моему возвращению – вернулся, и слава богу. Отец в очередной раз женился, а мама была занята внуками: у сестры как раз родился третий ребенок. Моими розысками больше всего был озабочен Костя – родные привыкли, что я все время где-то путешествую, и не особенно волновались.

  Костя забрал меня из московской психиатрической клиники. Вернее, то, что от меня осталось – при первом свидании Костя меня не узнал: я сильно похудел, оброс, а главное, другим стал взгляд. Да и я сам, глядя в зеркало, с трудом себя узнавал. Жить мне не хотелось. Да, признаюсь, было у меня две попытки самоубийства, одна еще в Америке. Вторую пресек Костя. Он поселил меня на своей даче под присмотром домработницы. И однажды, приехав без предупреждения, застал меня с горстью таблеток в руке. Как же он мне врезал! Таблетки разлетелись по всей комнате, я упал, а скула моя мгновенно распухла. Костя достал из бара бутылку коньяка, разлил по стаканам, один залпом выпил сам, второй протянул мне.

  – Мне же нельзя, я на транквилизаторах... – уныло пробормотал я, поднимаясь с пола.

  – Хватит сидеть на лекарствах! Так у тебя совсем крыша съедет. Впрочем, уже съехала. Ты что вообще придумал, а? Только твоего хладного трупа мне тут не хватало! Твою ж мать...

  – Прости... Я не подумал... Черт, до сих пор в голове звенит!

  – Ладно, извини, что ударил.

  – Да чего там, все правильно. Так мне и надо.

  – Расскажи мне. Просто возьми и расскажи. Я же чувствую – ты всё помнишь.

  – Ты не поверишь.

  – Посмотрим.

  Мы просидели почти до утра. Костя слушал мой рассказ, потягивал коньяк и курил одну сигарету за другой. Выговорившись, я почувствовал такое облегчение, что мне было уже все равно, поверит мне Костя или нет.

  – Да-а, история... – задумчиво протянул Костя.

  – Ты мне веришь?

  – Пожалуй, верю. Выдумать такое! И зачем? Теперь я понимаю, почему ты так страдаешь.

  – Правда?!

  – Ты будешь смеяться, но... Ты ж помнишь, что недавно у меня сын родился?

  – Да, ты говорил. Я удивился. Мне казалось, ты не из тех, кто заводит семью.

  – Вот и мне так казалось. Но вроде как пора, всякое такое. И когда мне дали в руки младенца... Прикинь, я заплакал! Слезами! Представляешь?

  – Нет!

  – Знаешь, это было чудо. Меня как кипятком обдало! И я почувствовал, что таю. Как эта чертова Снегурочка! И теперь эта кроха живет у меня в сердце. Вчера только видел его, а уже скучаю.

  – Но ты увидишь сына уже сегодня. А я... Ощущение, что часть моей души, часть меня оторвали с мясом, и я истекаю кровью. Так болит.

  – Да, это я понимаю. Я другого не могу понять – почему ты, черт побери, сдался?!

  – А что я могу сделать?

  – Не знаю! Но наверняка что-то можешь, вместо того чтобы днями напролет лежать носом к стенке. Ты ж говорил, что между вами сильная связь, так попробуй ее наладить.

  – А если она оборвалась? А если Ааш-шу... поверила, что я ее бросил?!

  – А ты бы поверил, что она тебя бросила?

  – Нет.

  – Ну вот! Так делай что-нибудь! Для начала приведи себя в порядок. Может, у тебя просто сил нет, чтобы наладить связь. Или эта твоя Ашу тебя не видит, потому что и смотреть-то не на что.

  – Ааш-шу, – машинально поправил я.

  Мы смотрели друг на друга: Костя сердито, а я изумленно. Черт побери, а ведь он прав! Какой же я дурак...

  – Она очень красивая? – уже мирно спросил Костя, раскуривая очередную сигарету.

  – Не знаю, – честно ответил я. – По меркам шу-иннов, думаю, очень. А на наш взгляд... Ну, самый первый раз я ее испугался, честно говоря.

  – Иди ты!

  – Представь, у нее синий раздвоенный язык. А сама под два метра ростом.

  – Да ты извращенец, братан!

  – А кожа светится, как лунный камень и переливается, как опал. И потрясающие синие глаза! С белыми ресницами. Трепещут, как крылья у бабочки. И...

  Я закрыл руками лицо. Костя сел рядом и обнял меня за плечи:

  – Все, хватит. Начинаем новую жизнь. Сейчас ты идешь спать, а потом...

  – Да, я знаю. Ты прав.

  – Ты справишься. Я верю в тебя. И в твою девушку с синим языком. Ну и красотку ты себе нашел, приятель!

  С этого дня все изменилось. Я рьяно принялся восстанавливать физическую форму: бегал по лесным тропинкам, занимался на тренажерах, плавал в бассейне. Просыпался рано, выходил на балкон, садился в кресло, закрывал глаза и пытался вернуть наше с Ааш-шу ощущение единства. Я воображал, что забрасываю в мировое пространство что-то вроде эхолота – длинное радужное «щупальце», которое терпеливо сканирует бездну, полную сверкающих звезд, туманных облаков и черных дыр. Так прошло несколько месяцев. Осень сменила лето, шли частые дожди, ветер кружил опадающие листья. Я не сдавался. И в один прекрасный день мой «эхолот» что-то нащупал. Какую-то огненную точку, которая ярко вспыхнула при касании. Я узнал Ааш-шу. Это была она, ее голубой эо-шэн!