Текст книги "Басня о неразумной волчице (СИ)"

Автор книги: Евгения Демина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 6 страниц)

   – Увы, ничего не изменится, – с едва уловимой печалью отверг предложение Людвиг, живописав со слов сеньора великолепие Бургундии и прелесть Фландрии.

   Мария заставила себя изречь, что всё это великолепие отныне по праву принадлежит наследнику королевства Германия как её будущему супругу, и, не лишая свой голос торжественности, спросила:

   – Ваш сюзерен говорит на каком-нибудь языке кроме немецкого?

   Людвиг передал искренние уверения в самом глубоком почтении и благоговении перед совершенством Её высочества и, не меняя тона, сказал:

   – Он по-немецки лишь недавно выучился, о моя госпожа.

   Внезапно дамы осознали, насколько в этой небольшой, по сравнению с дижонским или брюссельским тронным залом, комнате душно и достали веера. Кавалеры внезапно оробели перед дамским румянцем и опустили головы.

   К чести собеседников отметим, что двойная игра велась лишь в присутствии самых доверенных лиц.

   Мария смущённо склонила голову и произнесла ещё несколько весьма галантных изречений.

   – Неужели же дела настолько плохи?

   Людвиг вновь послужил посредником в обмене любезностями.

   – По правде сказать, не настолько. Возможно, значительно хуже. Недавно он падал с лошади, и последствия могут ещё о себе заявить.

   Анна де Равенстейн объявила, что ей нездоровится и что она вынуждена покинуть зал, положила руку на плечо племяннице, вполголоса произнесла на языке Цезаря: «Мужайся, дитя», и оставила комнату.

   Мария царственно кивнула.

   Не успел Людвиг Баварский отереть лоб после аудиенции, как на плечо ему опустилась железная рука принца.

   – О чём вы говорили?

   – Как – о чём? Я переводил вашу беседу.

   – Вы что-то добавляли от себя. Я не настолько глуп, чтоб не заметить.

   – Поймите, Ваше высочество, французскому языку свойственен совсем другой строй...

   – Признавайтесь!

   – Ничего такого, – Людвиг вынужден был приподняться на цыпочках, следуя твёрдым дружеским объятиям. – Она сказала, что узнала меня, ведь это я представлял вас на помолвке.

   – Хорошо, я прощаю вас. Но в искупление вины вы обучите меня французскому.

   – Как вам угодно, – согласился Людвиг, вновь обретя опору под ногами. – Сколько времени готовы вы посвятить занятиям?

   – А сколько времени у нас до свадьбы?

   Мария тоже считала дни. Но не чтоб поспешить овладеть немецким. Ей не составит труда его выучить, как не составило труда освоить прочие науки. Впервые открылось ей, что существует язык иной, не разъятый на словари и грамматику – первый и, может, единственно верный язык, на котором друг друга поймёшь непременно.

   Во время своего тройного диалога они встретились взглядом, и она поняла, что готова смотреть в эти серые глаза бесконечно. В груди её всё трепетало, и кто-то неизвестный – не рассудок, рассудок отрешённо замолчал – подсказывал, что кроме совершенства внешнего, и тонкости ума, и благородства сердца, и прочих качеств, записанных мудрецами в необходимые добродетели, есть ещё нечто, что забыли внести в список.

   Солнечные лучи окрашивались стёклами и сочетали цвет с сияньем бриллиантов. Мария любовалась подаренными камнями и думала, что французский король ошибался насчёт скаредности, а всё прочее поправимо.

   Исполненная светлых чувств, Мария порвала письмо.

   19 Несообразно титулу – к независимой герцогине следовало обращаться «Ваше высочество», а Людовик обратился к Марии, как к своему вассалу, «Ваша светлость».

VII

   Из двери пахнуло растопленной печью, смолой и жарким – на кухне вовсю суетились слуги.

   Бланка облизнулась – и минула эту дверь. Отыскав чёрный ход, она принесла в холодные коридоры запах прелых листьев, ветра и земли.

   Сразу за дверью для неё оставили на полке свечу и огниво – как всегда. Бланка зажгла нитяной язычок, глянула на свои руки – и тут же задула свет. Луна и так яркая.

   В висках колотилась кровь, в мыслях крутилась песенка.

   Ехала дева одна через лес,

   Липа шумит над камнем,

   Выскочил волк ей наперерез,

   Плод любви созревал в ней.

***

   Воспользовавшись перемирием, что заключили Валуа и Габсбург, Кунигунда приехала проведать брата и невестку. Молодожёны оставались во владениях Бургундки, но смогли покинуть Гентскую твердыню и обосновались в Брюсселе, который Мария ещё прежде назвала столицей Фландрии.

   Немецкой принцессе недавно исполнилось семнадцать, она превратилась в цветущую рослую девушку, не то чтобы красавицу, но фамильные черты проступили на её лице не так резко, и её можно было назвать привлекательной дамой. Тяжёлые косы её отливали медью, но чтобы не упоминать, что голова принцессы увенчана неблагородным металлом, поэты именовали её «яростно белокурой». В глубине души дама по-прежнему оставалась непоседливой девчонкой и сразу с верхней ступеньки кареты принялась бурно выражать радость от встречи со старшим братом.

   – Мы теперь столько сможем обсудить!.. Но ты обязательно помирись с отцом. Знаешь, он недавно спрашивал меня, в какие игры я играла в детстве, что я любила, мы вспоминали целый день – я даже слегка удивилась. Оказалось, у герцогини Ульрики – ну, ты помнишь, из Саарбрюккена, она приезжала как-то – родилась дочь...

   – Следует сказать: у короля Фридриха родилась дочь, – поправил Максимилиан.

   – То есть? – не поняла сестра, и отстранилась от него, и всматривалась в его лицо. – Так у неё... ребёнок... от нашего отца?

   – И не один, – Максимилиан проводил её под руку в замок. Мария молча шествовала рядом с мужем, пока придворные следовали за её шлейфом, а слуги несли сундуки гостьи.

   – Я и представить не могла, – удивлялась Кунигунда. – Но это же... чудесно! Быть может, они появились на свет взамен наших покойных братьев и сестёр?

   – Чудесно, – Максимилиан остановился на лестнице. – То, что он изменял нашей матери, тоже чудесно?

   – Изменял?.. Поверить не могу, – Кунигунда тоже замерла. – Но, знаешь, с другой стороны, они с матерью очень разные, а брак – это ведь союз ради выгоды, ради детей, ради хозяйства... то есть... я не имею в виду вас, вы – исключение. Но чаще всего – так. И часто у кавалера есть избранница, а у дамы – избранник, – девушка мечтательно подняла глаза к сводам, – связь с которым есть единение душ.

   – И тел.

   – Иногда. Но ведь она всегда хотела, чтобы он стал живее и жизнерадостнее. Желание сбылось, только не с ней...

   – Ты с таким лёгким сердцем говоришь об этом.

   – Ну помиритесь, я прошу тебя. Напиши ему первым, ты же знаешь: если на него нападёт нерешительность – это надолго.

   – Пожалуйста, – вступилась за золовку герцогиня. – Я не знала, как вам сказать, но мне тоже кажется, что вам следует забыть ссору. Пожалуйста, ради меня. Ради нас, – и она кротко положила руку на живот.

   – Не так-то просто подобрать слова, – сдался супруг и брат. – Мне нужно будет тщательно обдумать, что и как написать, чтоб не разжечь разногласия ещё сильней.

   – Мы вам поможем, – хором заверили дамы.

   – И ты не хочешь спросить, как зовут нашу сестру? – прибавила Кунигунда.

   – И как же её зовут?

   – Елена. (20)

***

   Босиком прокралась Бланка в спальню. Глаза привыкли к темноте, слишком привыкли, и взгляд метнулся к детской кроватке. Сын давно уже вырос из колыбели, но не желал расставаться с матерью, и новую кровать поставили на старом месте. Из-под одеяла выглядывала только чёрная макушка, под одеялом раздавалось мерное сопение, и успокоенная мать шагнула к собственной постели.

   – Мам, ты вернулась? – раздалось за спиной. Мальчик уже сидел – и смотрел на неё. Он видел в темноте так же ясно, как Бланка. Зелёные глаза, с янтарным ободком вокруг зрачка, поблёскивали отражением луны. Лицо, уже очистившееся от шерсти, белело в окружении тёмных волос.

   – Почему ты не спишь? – она спрятала руки за спину.

   – Ты гуляла? – он принюхался. – Ты охотилась? А когда мне можно будет с тобой гулять?

   – Это зависит от тебя, – она приблизилась к ребёнку, всё равно от него не скроешь следы прогулки. – От того, как быстро ты научишься делать как я. Я очень устала. Давай спать.

   Она поцеловала сына в лоб, стараясь не испачкать. Он послушно завернулся в одеяло и улёгся.

   – Только спой мне.

   – А можно я буду петь со своей кровати?

   – Ну ладно.

   Бланка рухнула на холодную постель, не укрываясь, и нащупала где-то под одеялом чуть тёплую грелку.

   – Милый волк, ты меня отпусти,

   Липа шумит над камнем,

   Расшитые туфли мои возьми,

   Плод любви созревал в ней.

***

   Сестра осталась зимовать в Брюсселе.

   – У меня есть средства, – простодушно оправдывалась она.

   – Снова тратишь чей-то свадебный подарок? – Максимилиан расставлял на доске шахматные фигуры.

   Кунигунда засмеялась и отмахнулась.

   – А потом расторгнешь помолвку и оставишь бедного кавалера у разбитых надежд?

   Кунигунда смеялась, не говоря ни да, ни нет, и начинала игру.

   Мария изумлялась ей. Наверно, эта непохожесть их и сблизила: дамы дружно развлекались соколиной охотой, дружно плясали мореску (причём Кунигунда изображала мавра), а зимою вышли на замёрзший канал.

   Немецкая принцесса привязала к расшитым серебром башмачкам коньки и пробовала танцевать на льду. Максимилиан, для которого это развлечение тоже было внове, спотыкался с нею по очереди, а иногда и вместе. Мария ездила вокруг них и обстреливала снежками.

   Но скоро герцогиня потеряла обычную грацию, и развлечения ограничились домом. Она сделалась боязливой и просыпалась ночью, слыша волчий вой или что-то с ним сходное, и не желала расставаться на ночь ни с мужем, ни с борзыми.

   – Ох уж эти волки, – утешала Кунигунда. – Кормятся войной. Но скоро воцарится мир, и люди перестанут их кормить. Кстати, когда я проезжала Метц, за нами увязалась стая. Я сама отстреливалась из арбалета. Вернусь домой – постелю шкурку в спальне, сейчас её слуги отделывают... Хотите посмотреть?

   Мария вежливо отказывалась и просила, чтобы Кунигунда легла в постель третьей, желательно захватив арбалет.

   Кунигунда гостила до самых крестин, а затем начала собираться домой – с расчётом, чтобы по окончании перемирия оставить пределы бургундских владений. Она взялась передать письмо брата отцу и сожалела, что военной помощи они не могут предоставить: беспокоят венгры.

   – С востока – Ворон (21), с запада – Паук... Но мы что-нибудь придумаем.

***

   Бланка тщательно умывалась. До того, как явится камеристка помогать с утренним туалетом, в комнате не должно остаться ни следа. Ни пятнышка. Пол они протёрли вместе с сыном: юркий мальчик заглянул под мебель – а за чёрный ход предоставили оправдываться мясникам. Бланка всегда избирала для прогулок время, когда следы можно укрыть среди себе подобных.

   Бланка сидела на кровати в свежей сорочке и, спустив босые ноги на половик, упражнялась на лютне. Сын сидел рядом и болтал ногами, потому что до половика не доставал.

   Наконец вошли камеристка и камердинер.

   – Туфли расшитые мне ни к чему,

   Липа шумит над камнем...

   Сколько можно вас ждать?

   ...Лучше я жизнь твою возьму,

   Плод любви созревал в ней.

   – Ваше высочество рано проснулись сегодня.

   – Наше высочество сегодня не ложились, – Бланка подмигнула отпрыску.

   – Ах да, сейчас ведь полнолуние, а оно не даёт вам уснуть.

   – Помогите лучше герру Рудольфу, – Бланка вручила сына камердинеру, подождала, пока они удалятся в смежную комнату, и принялась выбирать камизу.

***

   Города и посёлки подобны были гальке на берегу, что волны то приносят, то уносят. Силы были равны, и бой тянулся бесконечно.

   Максимилиан уставал от войны – прежде он никогда не считал сражения утомительными, это была возможность похвастать силой и повергнуть противника в прах. Но противник упорно поднимался или отползал в сторону и нападал сзади. Или избирал другую жертву, или баюкал чью-то совесть в кошельке, и окружал, пребывая везде и нигде одновременно.

   Мария не была сторонним наблюдателем. Она обращалась к валлонцам, фламандцам, франконцам и пикардийцам, ведь они почитали её – госпожой, а его – лишь наследником, но и то, если их двое детей не доживут до совершеннолетия.

   Волнения не прошли бесследно – третьему ребёнку не суждено было родиться, и Мария тщетно боролась со слезами, полагая, что приличнее скорбеть сейчас о государстве.

   Муж возражал, что думать нужно о себе, иначе скоро некому станет подумать о владениях. Он утешал её насколько мог, перебирая наугад все струны её сердца, и дёрнул наконец за ту, на звук которой она неспособна не отозваться.

   – Давайте на сутки забудем о войнах и горестях и проведём их как прежде, в начале супружества. Ваш сокол не разучился ещё летать?

***

   – Вид у тебя совсем измученный, сестрица, – говорила Ульрика за завтраком.

   Одна из племянниц хихикнула.

   – Берта! – одёрнула Маргарита. – Когда ты бродишь по ночам, над тобой не смеются.

   – Ей хвост ноги щекочет, – шепнул старший сын Ульрики младшему.

   – Эрнст! – укоризненно сказала мать.

   Кравчий невозмутимо разбавлял вино и делал вид, что ничего не слышит.

   – Что ж, – объявил Иоганн, во главе стола, – коль скоро у нас всеобщий весенний гон, кто-то поедет на смотрины в Бранденбург...

   – Ему всего шестнадцать, – возразила Ульрика.

   Иоганн тихо рыкнул в ответ, не размыкая зубы.

   Ульрика блеснула глазами.

   – А что такое гон? – спросил Рудольф.

   Кухарка принесла десерт.

   – Это когда гоняешься по лесу непонятно зачем и не можешь остановиться, – объяснила старшая дочь Иоганна. – Потому и гон. Это значит, что тебе тоскливо и пора жениться.

   – Урфрида! – окликнула Маргарита.

   – Мам, это как в твоей песне, когда волк за девушкой гоняется?

   – Не совсем, – качнула головой Бланка. Она заметила под ногтем кровь и вычищала её, спрятав руки под скатерть.

   Милый волк, ты меня отпусти,

   Серебряный плащ ты мой возьми.

   Плащ серебряный мне ни к чему,

   Лучше я жизнь твою возьму.

***

   Шпоры звенят о каменные ступени.

   С намокшего подола каплет кровь.

   Весеннее небо хрустально звенит голосами пажей, егерей и горничных.

   Максимилиан взлетел по лестнице, толкнул ногою дверь, не позволив слуге успеть отворить её, и положил Марию на кровать.

   Мария тихо стонала, ободранные пальцы утонули в складках платья.

   Людвиг и граф де Вержи привели врача.

   Служанка с чашей воды объявилась откуда-то из-под портьеры и принялась промывать царапины на лице герцогини.

   Мейстер Штерн взялся за край её подола и обернулся к Максимилиану:

   – Простите, но я вынужден.

   Максимилиан кивает.

   – Нет, – взметнулась ладонь Марии. – Я не позволю никому...

   – Ваше высочество...

   – Я не позволю никому меня коснуться...

   – Ваше высочество, если вы не хотите потерять второе дитя, прошу вас оставить стыд.

   – Вы не понимаете, мейстер Штерн, это судьба. Я чувствовала, что окончу свои дни именно так... Меня зовёт отец...

   – Она не в себе, – перебил Максимилиан. – Сделайте что-нибудь.

   – Вы тоже сейчас не в себе, – произнёс Людвиг. – Пойдёмте. Пойдёмте, Ваше высочество.

   – Стойте, – правой рукой Мария ухватила мужа за запястье, а левой отстранила служанку. – Я прошу вас, мы с вами единое целое, и мой стыд должен жечь вас, как собственный. Я прошу, оставим всё на усмотренье Провидения, мы ведь добрые христиане...

   – Сейчас лучше не спорить, – встал между ними Людвиг. – Вы оба не владеете собой. Пойдёмте, Ваше высочество, вашей супруге всё равно нужно привести себя в порядок и переодеться.

   – Одну минуту, – попросила Мария. – Наклонитесь ко мне, – она приподнялась, поморщившись от боли, – там была женщина... белая... женщина... – зашептала она и почувствовала, что теряет сознание.

   – Уж не ангел ли за ней являлся? – шепнула служанка врачу. – Дурной это знак или добрый?

   – Если это бред, то знак точно дурной.

   Толпе домочадцев за порогом рассказали, что герцогиня упала с лошади на охоте:

   – На лошадь напал волк, и от страха, вместо того, чтоб бежать, она сбросила всадницу, – говорил Баварец. – Но всё в руках Божьих, молитесь.

   – Зачем она отвергла помощь? – сокрушался Максимилиан.

   – Причём в здравом уме, ведь она не бредила, – поделился сомнениями Людвиг.

   – И что за белая женщина? – подал голос Франц.

   – Кыш отсюда, чтоб не смел подслушивать! И никому не говори, что слышал.

   – Понял, ваша милость. Могила.

   – Слова выбирай... Принеси лучше выпить.

   Франц захлопнул рот, кивнул и удалился.

   Белая женщина. Бланка дама...

***

   После завтрака Бланка легла на кушетку и положила лютню на живот. Руки по привычке тянулись к струнам.

   – Целыми днями музицируешь, – подсела Ульрика и обнялась с подушкой.

   – Такое настроение, – пожала плечами сестра.

   – Расскажи-ка мне его причину.

   Бланка снова пожала плечами.

   – Бланка, что ты делала сегодня ночью?

   – Чем я могу заняться в полнолуние?

   – Я кое-что видела.

   – Зачем же ты спрашиваешь?

   – Затем, что хочу послушать, как ты объяснишь.

   Бланка качнула головой и вернулась к игре.

   Милый волк, ты меня отпусти,

   Златую корону мою возьми.

   Златая корона мне ни к чему,

   Лучше я жизнь твою возьму.

   20 Елена – второе имя их матери, Элеоноры Елены Португальской.

   21 Ворон – венгерский король Матьяш Корвин, «Корвин» означает «Ворон».

VIII

   Ульрика не заговаривала больше с Бланкой о той ночи, только пронзала порой изумрудным взглядом, словно напоминая, что ей известно. Бланка предпочла изобразить неведение и не нарушать привычный ток жизни признаниями и оправданиями.

   Тем более что дела семейные отвлекали их от подозрений и побуждали объединиться. Сёстры вдвоём напутствовали племянниц перед венцом; поддерживали Иоганна в нелёгкую пору, когда вся христианская Европа полыхала пламенем войны; воспитывали сыновей.

   Эрнст, как известно, в сопровождении дяди совершил поездку в Бранденбург и сватался там к дочери курфюрста Альбрехта (22) Доротее. Гордый Альбрехт Ахилл, самим папой Римским наречённый в честь славного ахейца, отказал наследнику Саарландской короны, которую Иоганн вознамерился передать именно племяннику, а не зятю. То ли скромные владения по оба берега Саара не прельстили курфюрста, то ли сам юноша пришёлся не по нраву, но Альбрехт объявил, что Доротея готовится к постригу, а её младшим сёстрам, Елизавете и Анастасии, рано даже мыслить о замужестве.

   Иоганн и Эрнст дружно пожали плечами, куртуазно поклонились, небрежным жестом отказались забирать подарки для невесты и отправились домой. Доротея отправилась в монастырь. Альбрехт в скором времени слёг с некой тяжёлой болезнью (23), которую слухи упорно отказывались называть.

   Эрнст привёз из путешествия внушительную тетрадь путевых заметок, которую читали и перечитывали сгоравший от зависти младший брат Ульрих (оба сына Ульрики получили имена в честь дедов) и семь кузин по очереди. Непосредственно сватовству уделялось там две страницы.

   Однако заметно было, что отказ больно ранил его самолюбие, и он откладывал поиски невесты на неопределённый срок.

   Материнское сердце тосковало, и Ульрика искала утешения у Бланки.

   – Быть может, не искать так далеко? – советовала средняя сестра. – Обручи его с кем-нибудь из девочек...

   – А это мысль, – очнулась старшая сестра. – Они с Бертой дружны...

   – Хотя это не поспособствует здоровью будущего поколения, – рассуждала вслух Бланка.

   – Детей у них не будет. Мы об этом знаем. Он как-то просил меня погадать. Он собирается усыновить Рудольфа. Отец одобряет его решение.

   С отцом Эрнст и Ульрих переписывались отдельно от матери, и старый Фридрих охотно окунулся с головой в заботы юности. Отец одобрял и помолвку с Бертой, но оговаривал, что с этим можно подождать до совершеннолетия, а пока глупо отказываться от столь весомого предлога путешествовать.

   Эрнст колесил по окрестностям герцогства и по Священной империи Рима, умудряясь уворачиваться от военных действий. Младший брат напрашивался иногда в компанию, но здоровье его было слабей, чем у Эрнста, и чаще он довольствовался чтением записок и созерцанием рисунков, прикладывал к ним ладони, и красота земель итальянских, немецких и провансальских развёртывалась перед ним во всём многообразии.

   Во время своих мысленных путешествий он предсказал два крестьянских восстания, предупреждения о которых укрепили дружбу герцогов фон Саарбрюккен с соседними суверенами.

   Он также увидел бунт в Генте и сообщил об этом Фридриху. Неизвестно, послушал ли отцовского совета Максимилиан, но из письма Ульрика знала, что ему чудом удалось избежать пленения.

   Но в остальном судьба не баловала молодого короля (а Фридрих отошёл от дел и передал корону сыну). Рано лишившись супруги, он был разлучён и с детьми: с дочерью – по воле французского короля, избравшего для неё судьбу, уготованную прежде для Марии, а с сыном – по воле фламандских подданных, заявивших, что регентом принцу послужит Совет.

   Война истощила все средства, и Максимилиан решился на второй брак. Он выбирал между бретонкой Анной и итальянкой Бьянкой Марией. У одной были титул, владения и связи, у другой – всё вышеперечисленное, кроме титула. Возможность брака с Анной не давала мирно спать Людовику, и он держал в заложницах дочь Максимилиана Маргариту. Возможность брака с Бьянкой раздражала Фридриха. Выскочка из третьего сословия ему не нравилась.

   Сын, как всегда, не желал его слушать, хотя и сам терялся в выборе.

   Обоих огорчила Кунигунда, в самый разгар трагедии сбежав с баварцем Альбрехтом, годившимся ей в отцы. Дядюшка Сигизмунд из Тироля уладил их брак, миновав разрешение Фридриха – и был таков. Не успели шпоры Максимилиана остыть по возвращении из Гента, как ему пришлось посредничать меж сестрой и отцом – как прежде мирила их с кайзером Кунигунда.

   Тем временем Анна всё взвесила на весах рассудка и отказалась от немецкого супруга в пользу супруга французского. Маргариту за ненадобностью выслали к отцу.

   Старшего сына, Филиппа, тоже удалось вернуть в семью – за порядочный, правда, выкуп, окончательно стёрший следы бургундского приданого с лица земли.

   Кунигунда успела рассориться с мужем, потому что производила на свет одних дочерей, а немолодому Альбрехту хотелось дожить до рожденья наследника. Супруги развелись (24), и блудная сестра вернулась в чём была на порог отчего замка. С тремя дочерьми за пазухой.

   Габсбурги воссоединились, битые судьбой и без пфеннига в кошельке – как, впрочем, и всегда. Но тем усугублялся вопрос со свадьбой. И Фридрих со слезами взывал к Саарландской Лилии.

   В один прекрасный день Бланке наскучило выслушивать пересказы его стенаний.

   – Он использует тебя как сточную канаву для своих жалоб, а ты напрочь позабыла о собственном достоинстве. Убери от меня это письмо, что ты мне в лицо тычешь?

   – Порассуждай мне о достоинстве, безответно влюблённая. А письмо это тебе, дорогая моя.

   – Мне? От Фридриха?

   – Прочти. Прямо сейчас.

   Бланка развернула послание – и застыла на месте, лишившись дара речи. Император Священной Римской Империи, Фридрих фон Габсбург, Третий его имени, со всем почтением и на всех правах предлагал ей брак со своим сыном. Обращение его к свояченице было, правда, недостаточно красноречиво, чтобы подготовить ничего не подозревающую невесту к подобному потрясению, но прямоту его искупала родственная теплота.

   Пожилой император писал, что хочет позаботиться о сыне, передав его в надёжные руки, и лишь в ней, Бланке фон Саарбрюккен, видит утешение для Максимилиана, Филиппа и Маргариты, а также для себя – на закате дней.

   "Пусть разница в возрасте не станет препятствием: так даже лучше, любезная Бланка. Вы повидали жизнь, вы опытны, умны и сможете твёрдой рукою наставить супруга на путь истинный. Не беспокойтесь о его строптивом нраве: я с ним поговорю, и он послушается. Сколько раз он уже поступал по собственному разумению, не внимая добрым советам, и все мы видим, к чему это привело. Он грезит богатствами Сфорца, но этих средств хватит от силы на полгода, я-то его знаю. Они просочатся сквозь пальцы – а благородная кровь останется. Я так ему и сказал.

   Будьте с ним построже, и всё образуется. А дети вас полюбят, я не сомневаюсь: живя в столь дружной, любящей семье, вы не можете не уметь найти подход к детям. Я вас благословляю, дорогая невестка, и сожалею лишь о том, что не остановил на вас выбор раньше..."

   – Что это значит? – дрожащим голосом вопросила Бланка. – Что всё это значит?

   – Что восточная мудрость не обманула, – Ульрика подобрала оброненное сестрой письмо. – Река, на берегу которой ты ждала, принесла тебе то, что нужно. Ты, правда, сама поторопила течение, за что мне порой хочется тебя ударить, но своего добилась. Поздравляю.

   – Ах, могла ли я, в свои сорок лет, возмечтать о большем?! – прослезилась Бланка и закружилась в танце радости по залу, налетев на вошедших племянников и племянниц.

   – Что с вами, Бланка? – спрашивали они, не называя плачущую даму тётушкой – таков был между ними уговор.

   Ульрика объявила им о радостном событии и дала письмо. Девушки нестройною ватагой унеслись за родителями, чтобы начать уже готовиться к торжеству. Рудольф и Елена прижались к Бланке, чтобы она не плакала. Эрнст и Ульрих перечитывали послание императора. Ульрих собрался что-то сказать, но Эрнст отобрал у него письмо и попросил ничего не предсказывать хотя бы сейчас, пока радость не схлынет. Младший брат возразил, что предсказывать нечего – достаточно взглянуть на жениха и на невесту, чтобы понять, что жизнь их будет бурной и насыщенной.

   Счастливая невеста заключала всех родных в объятия и по очереди орошала слезами.

   22 Альбрехт I (III) Гогенцоллерн (1414-1486).

   23 ...тяжёлой болезнью – Альбрехт умер в 1486 г. прямо во время рейхстага, избиравшего Максимилиана королём.

   24 Супруги развелись – на самом деле развода не было.

IX

   Свадебные торжества условились устроить в Саарбрюккене. Всем занимался Фридрих, ощутивший неимоверный прилив сил, как всякий раз перед визитом в любимый соседский замок. Максимилиан яростно возражал и пытался хотя бы добиться выгодных для себя условий. Он настаивал, чтобы невеста ехала венчаться в Инсбрук, откуда ему легче будет вести переговоры с Миланом и наблюдать за мадьярами. Он требовал приданое и Релингенскую таможню в собственность. Он возражал против поездки детей, сестры и племянников в Саарбрюккен.

   Его не слушали.

   Более того, ему приказали молчать.

   Всё семейство немедленно выехало в Саарбрюккен: исполненный бодрости Фридрих, вдохновлённая воспоминаниями детства Кунигунда, терзаемые любопытством Маргарита и Филипп, охваченные жаждой приключений дочери сестры – Сидония, Сибилла и Сабина – и погружённый в безучастное безмолвие Максимилиан. Тайком от детей он лил слёзы и проклинал тот день, когда отец продался саарландской ведьме за кусок горного хрусталя.

   По-летнему праздничный замок встретил гостей ароматом цветущих лип, спелых яблок, свежего воска и прошлогодних вин. Стройный, серого камня, замок, украшенный венками плюща и тирсами башен.

   Фридрих справлялся о здоровье младших сыновей, о настроении Ульрики, Иоганна и невесты, сообщал и узнавал последние новости и уточнял условия брачного договора. Последний составлен был начисто, герцог зачитывал его по пунктам, а кайзер выражал согласие или просил дописать пару слов.

   Рудольф играл с Филиппом и Гретой в жмурки и показывал, на каких яблонях самые сладкие яблоки.

   Кунигунда внимала мачехе, делившейся секретами воспитания благородных дам, и втайне грезила о сладких яблоках и жмурках.

   Фридрих простодушно хвастал, как изменился его сын, как стал начитан, сколько языков освоил...

   Да, за эти десять лет ему пришлось многому научиться. Например, присматриваться к людям.

   Он видел, например, что, несмотря на ум и благородство, герцог Иоганн блистает отражённым светом – своей сестры, а фрау Маргарита неразлучна с ней, как тень или обратная сторона светила.

   Семь дочерей Иоганна и Маргариты – семь Плеяд – скрывают под звёздным сиянием самые низменные инстинкты.

   Старший сын Ульрики, двадцати двух лет от роду, исполнен тщеславия по подобию матери. Наделённый по-отцовски крупными чертами лица и по-матерински зыбкими зелёными глазами, он носил пышные тёмные волосы ниже плеч, осанку и походку прятал под роскошной длинной робой, но не имея возможности полностью скрыть болезнь, ввёл моду на трость. И если сложить всё вместе, выходит, что гордыня идёт рука об руку с уязвимостью.

   Младший брат его, шестнадцатилетний Ульрих, более скромен и замкнут. Он белокур и болезненно-бледен и может ходить лишь с поддержкой с обеих сторон. Вид его будто бы отрешён и спокоен. Но если выбирать собеседника из них двоих, Максимилиан, пожалуй, предпочёл бы Эрнста.

   Их младшая сестра, десятилетняя Елена, – точная копия Ульрики.

   Семья их, в сущности, несчастна, ибо в ней ослаблено мужское начало и нет равновесия.

   И всё семейство, в том числе его отец, и будущая жена, и её ублюдок, вращается вкруг сребророгой Дианы, возомнившей себя отраженьем и воплощеньем отца.

   Но всю галактику затмевали английские гости. Младшая сестра герцога, Маргарита, а после замужества – Анна, и её супруг, король Ричард, младший брат фрау Маргариты, такой же белокожий и черноволосый. Оба были изящны, невысоки ростом и воплощали пресловутое тщеславие, с большим отрывом побеждая в этой галерее аллегорий. Блистая бархатом, парчой и пудовыми драгоценностями, они, в пику всякому этикету, оглядывали будущего зятя с головы до ног и обсуждали на своём варварском наречии. Наверно, они думали, что он не знал английского. В эти минуты Максимилиан был на редкость единодушен с отцом, столь же восхищённым и уязвлённым одновременно. Конечно, Фридрих испортил-таки идиллию, довольно прошептав: «Видишь, не зря мы роднимся. Уж эти-то не бедствуют».

   Англичанин как будто его услышал. Обойдя жениха со всех сторон и раздражая его каменной завивкой, цепью в четыре плетения с серебряным медальоном-вепрем, в глаза и уши которого вправлены были рубины, подвязкой под левым коленом (25) и неимоверной талией, Ричард сказал, что немедленно вручит подарок – лично Максимилиану. Подарком представлялись штука бархата, пять штук сукна и ворох драгоценностей.

   – Прошу вас, примите. Столь благородный рыцарь достоин роскоши. Негоже изысканному алмазу быть обрамлённым в жесть. Конечно, он не перестанет быть алмазом, но согласитесь, что сукну, и бархату, и золоту всегда найдётся применение.