Текст книги "Господин следователь. Книга 15 (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Ну, Анна Игнатьевна! Я опять тебе поражаюсь.

– О том, кто на престоле, мы этот вопрос обойдем, – покачал я головой. – Иначе напишем, что какой-нибудь Михаил правит, а на самом-то деле в будущем Борис власть захватил. И про республику тоже писать не станем, иначе новые вопросы возникнут – парламентская она, президентская или смешанная?

– И правильно, лучше такой вопрос обойти, – согласилась Аня. – А что потом?

– Потом Анатолий подслушает разговор двух странных людей. Они ищут девочку по имени… да хоть Полина. Эта девочка изобрела миелофон – прибор, с помощью которого можно читать чужие мысли. Причем – можно читать мысли не только людей, но животных. Птиц, зверей, даже червяков. Прибор очень маленький, по размеру чуть больше коробки для сигар. А внутри что-то похожее на кристалл.

– Ужас какой, – вздохнула Аня. – Так себе и представила – мысли всех птиц и зверей, червячков всяких, да все сразу. Они как начнут думать, гвалт такой, похуже, чем на базаре. Ничего не разберешь.

Точно. Отчего-то у Кира Булычева этот вопрос не проработан.

– У миелофона специальный раструб имеется, – нашелся я. – Направляешь его на нужный объект, его мысли и читаешь.

В дверь постучали, мы с девчонками дружно сказали: «Да» и в комнате появилась Лена.

– Ага, они тут перед ужином орешки щелкают, – возмутилась супруга, ухватывая те орешки, который я уже облюбовал для себя, но так и не съел.

– А… – открыл я рот, но Леночка строго сказала:

– Батюшка прибыл, стол накрыт. Орешки потом доешь, после ужина.

Глава 10
Личные вещи

Я сегодня никуда не бегу, сижу в своем кабинете, в Окружном суде. Ничего не делаю, а только ломаю голову, строю очередную версии самоубийства. Кажется, уже все перебрал, но соглашаться с несчастной любовью не хочется. Все-таки, покойному было не пятнадцать лет, и даже не семнадцать, а двадцать пять. К этому времени должен бы приобрести какой-никакой иммунитет.

Жду, когда мне принесут вещи покойного графа, обнаруженные на его теле. Виноградов записку с курьером прислал. А вдруг дадут зацепку?

С утра сделал единственное важное дело – отправил курьера на почту, чтобы тот отправил в Череповец мой фотографический портрет, на котором я заснят во всей красе – с новыми петлицами надворного советника, при орденах. Красавец! Портрет этот вывесят в помещении Череповецкой городской управы, в одном ряду с Почетными жителями города. В прежние времена постарался бы отмазаться, а тут нет, не вышло. Пришла официальная телеграмма за подписью Ивана Андреевича Милютина, где сообщалось, что Городская дума единогласно избрала коллежского асессора графа Чернавского-младшего почетным гражданином. Видимо, про повышение в чине еще не знают. Пришлось реагировать.

Понадобится художественный портрет – пусть ловят Прибылова, поят его водкой, он по фотке изобразит.

Оговорюсь – курьер, коль скоро он выполнял мое личное задание, а не служебное, получил двугривенный. До полного счастья следовало еще внести в кассу деньги за потраченное время, но не стану.

Уже проштудировал все газеты, в которых описывается гибель Карло дель Монте в надежде заполучить какую-нибудь информацию если не по причинам самоубийства, так хоть по его происхождению. Что за русская матушка у итальянского графа?

Разумеется, газеты самоубийству внимание уделили. Репортеры удивлялись такому необычному выбору – мол, у нас имеются высотные сооружения и попроще, зачем на Исаакий-то лезть? Отчего нарушил традицию спрыгнуть с моста? Непорядок. Репортеры выдвигали версии несчастной любви, но не могли назвать объект страсти. Намекали на некую даму высшего света, на какую-то Великую княгиню, не называя имен. Один щелкопер из «Петербургского листка» додумался до того, что объяснил причину смерти дель Монте его принадлежностью к карбонариям. Дескать – члены братства «угольщиков» были недовольны тем, что их представитель уехал в Россию и потребовали от него возвращения в Италию, чтобы тот приступил к своим непосредственным обязанностям – революционной деятельности. А дель Монте, не пожелав получить удар кинжалом от вчерашних товарищей, предпочел самоубиться сам.

А в чем разница – получить удар или самоубиться? Нет бы объяснили.

И, господи, какие карбонарии? Они самораспустились лет пятьдесят назад, а если кто-то остался в живых, доживают свой век среди виноградников и апельсиновых рощиц. И журналисты плоховато знают историю террористических сообществ, да еще и историю Италии. Подозреваю, что цензура специально пропустила упоминание о карбонариях, чтобы над газетчиками посмеялись. А ведь «Петербургский листок» – не самая плохая газета.

Нет, журналисты еще не те. Будь это чуть позже, отыскали бы и матушку, и квартиру, и любовницу Карло. А может, не слишком-то интересная фигура младший советник посольства? Ну, спрыгнул и спрыгнул, кому он нужен? Вот, если бы сам посол! А еще лучше – посланник Великобритании в Петербурге. Тут бы любопытнее было. И бритты бы ноту протеста заявили, да еще бы войной пригрозили. Вот такая бы информация кормила газетчиков недельки две, не меньше. А здесь?

Зато наши средства массовой информации много внимания уделили очередному провидцу, некому Нойманну, который, за скромное вознаграждение в десять рублей, обещает предсказать каждому желающему его собственную судьбу. Вон – мещанин Кустыхин поведал журналисту, что он побывал на приеме, и теперь обходит дальней дорогой все столичные стройки, потому что Нойманн предсказал, что ему на голову упадет кирпич.

Я бы, на месте «провидца» заказал иную статью – мол, мещанин не послушал провидца, вот тут-то на голову что-то и упало. Или – предупреждали, чтобы в этот вечер домой не возвращаться, потому что жена с любовником, так нет же, приперся, а теперь поместили в больницу, потому что любовник навалял, а жена сбежала.

Что-то не туда понесло. Мужья, любовники. Верно, из-за Карло.

Стук в дверь прервал размышления.

– Разрешите? Вещи покойничка вам принес, как заказывали.

О, кто ко мне пришел!

Вещи покойного графа мне принес сам господин Казначеев. Бумажник, деньги, часы с цепочкой, ключ и самое главное – письмо. Бегло сверил количество предметов в представленной описи, расписался в получении. Не в том дело, что я не верю, но во всем должен быть порядок.

Теперь это моя ответственность, а по минованию надобности все добро передам в посольство. Тоже, понятное дело, под расписку.

Потом все рассмотрю внимательнее, а пока нужно поздравить хорошего человека с прибавлением в семействе.

– Александр Алексеевич, сердечно рад вас поздравить с новорожденным, – пожал я руку отставному боцманмату. – Четыре парня – не шутка!

– Эх, Иван Александрович, а ведь я девку хотел, – вздохнул губернский секретарь, отвечая на мое рукопожатие. Пожав плечами, словно бы виновато, признался: – Я же с самого начала хотел, чтобы у меня девчонка родилась. Вот ведь, смешно, да? Кому-то парня не получается сотворить, а у меня четыре.

Почему же смешно? Мне самому хочется, чтобы первым ребенком, который у меня родится, станет девочка. И в том мире об этом мечтал, и в этом.Слава богу, что нас с Леночкой пока не донимают вопросом – мол, а когда? Но скоро, как я полагаю, начнут.

– Каждый раз своей Катюхе говорю: «Ты уж, милая моя, постарайся – а в следующий раз, девчонку роди», – развел руками Казначеев. – А она только смеется – мол, стараюсь, а тут раз – снова парень. Ох, Иван Александрович, – спохватился Казначеев, – а я-то вас не поздравил. Крест у вас новый, чин высокий, а самое главное – вы теперь Ваше Сиятельство.

– Только, уж вы-то меня Сиятельством не титулуйте, – отмахнулся я. – Мы с вами одно дело делаем, только по-разному. Без Сыскной полиции следователь не сдюжит. Мы с вами коллеги, я про то уже говорил.

– Да, Иван Александрович, просьба у меня к вам…

Губернский секретарь потупил глаза, словно бы не решаясь что-то сказать.

– Александр Алексеевич, если вам опять следователь нужен – скажите, – вздохнул я. – Что, опять Писарев в запой ушел?

Тут я не совсем прав. Следователь Каланчевской части Писарев в запой не уходит, потому как он из него никогда не выходит. Как хоть и жив-то до сих пор? Но жив, жалованье получает.

Сыскарям я разумеется помогу, главное «отмазку» для прокурора придумать – почему за плевенькое убийство или незамысловатый грабеж взялся следователь по важнейшим делам? Так ведь что-нибудь да придумаю. А если не сам, так Бобрищева-Пушкина попрошу. Мой непосредственный начальник литератор, сочинит для вышестоящих.

Как оказалось, дело было в другом.

– Я, Иван Александрович, хотел вас попросить мне честь оказать, – начал губернский секретарь, но опять застеснялся.

Что-то не так с нашим сыщиком. Если по службе, он бы темнить не стал. Что за честь? А, догадался.

– Неужели хотите меня в восприемники для сына позвать? – улыбнулся я.

– Совершенно верно, – подтвердил Казначеев. – Хочу, да жена говорит – неудобно как-то. Кто мы, а кто граф Чернавский? Когда твой следователь просто коллежским асессором был, еще бы ладно, может, и согласился бы. И то – сынок товарища министра, да к губернскому секретарю? А тут надворный советник, да и целый граф! Давай кого-нибудь попроще зови, а не то граф откажется, неудобно будет.

– Ну, Александр Алексеевич, даже не сомневайтесь и не тушуйтесь, приду, – успокоил я сыщика.

– Я ведь, Иван Александрович, если уж совсем честно, перед женой похвалиться хочу – вот, дескать, с кем я вожусь.

– Перед женой похвалиться – первое дело, – с пониманием кивнул я. – Передайте, что Чернавский сказал – для него это честь. Даже если совсем худо со временем будет – прибегу, не подведу вас перед женой.

Я Александра Алексеевича понимаю. Сам такой. Мне перед кем хвастать своими чинами и крестами? Главное, перед Леной, да перед родителями да перед Анькой с Полинкой, а остальные обойдутся. Ведь только твои родные порадуются за тебя с чистой совестью, и без зависти. А жена Казначеева мне уже заранее симпатична. Вишь, улыбается, и четвертого пацана рожает.

Казначеев, опять со смущением, сказал:

– А у меня сынок – Фимка, Ефим, то есть, он в гимназии учится, все просит, чтобы я его с Чернавским познакомил. Он же у меня газеты читает, рассказы всякие. Говорит – станет хвастаться, что самого Чернаского в лицо видел. Он уже как-то ныл – мол, тятенька, ты скажи, когда с Иваном Александровичем поедешь убийство раскрывать? Мол, я бы прибежал, да хоть одним глазком глянул.

– Не надо мальчишку на убийства таскать, в храме познакомимся, пусть смотрит, сколько душе угодно, – усмехнулся я. – Мы с ним потом даже чайку попьем. Только не вздумайте с женой стол роскошный накрывать. Все самое простое.

Хотел сказать, что я человек простой. Иной даже слишком. Но не поймет сыскарь. Решит, что кокетничаю.

Не скажу, что так уж рвусь стоять два часа в церкви, с младенцем у купели, а потом еще в гости идти, отсидеть там какое-то время, но все равно, приятно, если зовут. Глянуть только – остались ли у меня лобанчики, или золотые червонцы, а нет – придется либо в банк заскочить, либо у Аньки попросить. У нее наверняка имеется запасец. Еще вместе с червонцем серебряную ложечку прикупить. Не забыть бы, а иначе придется из дома брать. Заимствовать, скажем так, фамильное серебро. Наверняка есть что-то такое, что не жалко. Нет, так нельзя. Прямо сегодня дам поручение Степану, чтобы сходил и купил набор серебряных ложечек.

Сколько у меня крестников? Трое? Ну, теперь пусть четвертый будет.

– Спасибо огромное, – обрадовался Казначеев. – Я тогда вечером Катюху порадую, а уж она потом скажет – на какой день крестины назначат.

– Только, попросите своего Ефима, чтобы он товарищам по гимназии не говорил, что Чернавский у вас теперь кумом станет, – попросил я. – А иначе…

– Ни в коем разе. Я вообще только жене скажу, кто крестным станет.

Александр Алексеевич понимающе улыбнулся. Ежели Чернавский такая известная персона среди гимназистов, так они же все в храм ломанутся. А если они тоже считают, что Чернавский и Максимов одно лицо, быть беде. Храм-то устоит, а вот меня затопчут.

Кажется, вступительная часть завершена, пора к делу. Конечно, привлекать лучшего сыщика Санкт-Петербурга, по сути – начальника отделения уголовного розыска, для такого дела, как выяснение обстоятельств самоубийства молодого дипломата нерационально, но что поделать? Вон, меня же привлекли.

– Я, Александр Алексеевич, хочу попросить, чтобы вы квартирку мне отыскали, которую итальянец снимал, – попросил я. – В посольстве мне только улицу назвали – Бородинская, но мне по полицейским участкам недосуг бегать, а вы кого-нибудь из своих людей пошлите. Еще, по мере возможности…

Я призадумался, пытаясь сформулировать свои мысли.

– Так вот, по мере возможностей, попытайтесь узнать – не было ли у итальянца этого каких-нибудь карточных долгов, проигрышей? Конечно, у меня главная версия, что Карло с собора спрыгнул из-за несчастной любви, но кто его знает? Люди по разным причинам с собой кончают. А вдруг он кому-то должен остался?

Казначеев покивал. Он меня старше почти в два раза, соответственно, жизненного опыта больше, чем у меня.

– Было у нас такое, еще в ту пору, когда я на корабле ходил, – хмыкнул отставной боцманмат. – Мичман один, не стану фамилию называть, двадцать тысяч продул, а чем отдавать? Ушел на корму, да и застрелился. В холст его закатали, увязали, груз привесили, да за борт спустили. Батюшка, как командир не уговаривал, заупокойную молитву не стал читать. А родственникам-то каково? И не соврать, что от болезни помер.

И опять резанула память о трех офицерах, похороненных на Череповецком кладбище. Отгоняя мысли, спросил:

– А что, на судне разрешено в карты играть?

Если мне память не изменяет, еще с петровских времен азартные игры – хоть карты, хоть кости, на судах категорически запрещены как раз по причине возможных ссор. На берегу – как хошь, а в море – ни-ни.

А Казначеев пояснил:

– Так карты запрещены, но в кают-компании другие игры имеются. Шашки там, шахматы. Скучно господам офицерам в плавании, вот и развлекаются, как умеют. Мичманец в шахматы с другим мичманом играл, по сотне рублей ставили. Вот, доигрался.

Не слышал такого, чтобы в шашки или в шахматы на деньги играли. Но сам же все время говорю – в этой жизни ничему удивляться не стоит, в ней все бывает. Еще раз зарок дам – ни в какие азартные игры играть не стану. И не в азартные тоже. Все равно проигрываю.

– Поспрашивать-то поспрашиваем, но не уверен – отыщем ли следы. Все-таки, у нас народ другой – извозчики всякие, мастеровые, чиновники мелкие. А тут итальянец, да еще секретарь посольства. Вряд ли он по простым кабакам ходил.

Казначеев ушел, а я принялся рассматривать вещи самоубийцы. Бумажник из тонкой кожи, а в нем и на самом деле сорок рублей. А где мелочь? В отделении для мелочи ее нет. Городовой говорил, что там серебро лежало.

В принципе, серебрушки исчезли, это ерунда. А то, что бумажки остались на месте, меня удивило. Думал, что пропадут, а где искать концы неизвестно.

Визитки только покойного хозяина, неинтересно.

Ключ от квартиры, в которой Карло обитал. Еще нам саму квартиру отыскивать. Впрочем, ключ может оказаться от совершенно другого замка. Допустим, от квартиры любовницы.

А вот часы оказались не золотыми, как сказал городовой, а позолоченными. А в описи они как обозначены? А в описи просто – «часы с цепочкой». Ну, коли просто, так мы ответственности не несем.

Теперь предсмертная записка. Нет, целое письмо.

'Если вы читаете это письмо, значит, меня нет на этом свете. Думаю, что так будет лучше для всех. Эту участь я выбрал добровольно, прошу никого в смерти моей не винить.

Я не выбирал для себя жизнь, я ее не просил, мне ее подарили свыше, но над своей собственной смертью я властен. Прошу меня простить, если кого-то обидел своим уходом'.

Странная посмертная записка. Во-первых странно, что она написана на русском языке, а не на итальянском. Логичней бы было писать на родном. Ладно, допускаю, что Карло все-таки понимал, что письмо станет читать русская полиция. Во-вторых, сложилось впечатление, что итальянец писал эту записку под чью-то диктовку. Причем, диктовал ему тот, для кого русский язык считается родным. Вот, убей меня бог, не поверю, что итальянец так гладко сумеет сконструировать свою фразы на чужом языке. Да, у покойного мать была русской, но он почти всю жизнь провел в Италии и думал, наверняка на итальянском.

Еще странно, что текст какой-то безликий. Вон, то ли дело письмо актрисы, которая так мастерски подстроила свою смерть, погибнув на сцене. Там все конкретно прописано – почему она решила умереть. А тут? А тут письмо подойдет кому угодно.

Н-ну, что еще полезного можно узнать? На крышке часов ничего нет – ни таинственных цифр, ни гравировки, на цепочке, кроме ключа, ни брелоков, ни иных побрякушек, которые любят цеплять молодые люди.

В бумажнике, во втором отделении, отыскалась сложенная вчетверо бумажка, размером со спичечный коробок. Чистенькая, между прочим. Если бы там крестик какой, буковка, принялся бы версии строить. Вот, сиди и думай. Бумажка попала в портмоне с каким-то умыслом или случайно?

Глава 11
Женский медицинский

– У нас гости, – сообщила горничная Людмила, принимая у меня шинель и пряча улыбку.

Гости? Опять? Только недавно проводили тестя с тещей, а Николаю в увольнительную пока рано – его отпускают один раз в две недели, да и не проходит он по той категории, которая считается гостями. Кого там черт принес?

Скинув калоши (да-да, тут вам не Череповец, чтобы в тапочки переобуваться) прошел по коридору, а уже через несколько шагов услышал из гостиной звуки рояля, пение и притопывание.

 
Продам я книжки, продам тетради,
Пойду в артистки я смеху ради.
Ай, шарабан мой, американка,
А я девчонка, я шарлатанка.
 
 
Продам я юбку, жакет короткий,
Куплю я квасу заместо водки!
Ай, шарабан мой, американка,
А я девчонка, я шарлатанка.
 

Пели слаженно, в несколько голосов. В девичьи вплетался еще и мужской баритон. Что за…?

Осторожно, словно охотник, боящийся вспугнуть дичь, открыл дверь и заглянул в гостиную. А там…

За роялем, разумеется, сидела моя любимая жена, в центре отплясывали две барышни, а между ними какой-то дядька в мундире действительного статского советника, при двух звездах – Анны и Станислава, а еще шейный крест святого Владимира. А еще… Ну да, госпожа министерша и генеральша, Ольга Николаевна Чернавская, собственной персоной. Ну, хотя бы матушка не отплясывает, а просто стоит в сторонке, прихлопывает в ладоши, притопывает и подпевает.

Дядька – физиономия знакомая, увлеченно вскидывал ноги и пел:

 
– Прощайте, други, я уезжаю,
И шарабан свой вам завещаю.
Ай, шарабан мой, обитый кожей,
Куда ты лезешь, с такою рожей⁈
Прощайте, други, я уезжаю.
Кому должна я, я всем прощаю.
 

– И-их-х, – самозабвенно взвизгнула Анька, да так, что у меня уши заложило.

Леночка, завидев мужа, выглядывавшего из двери, подмигнула мне и закончила игру.

– Так, – констатировал я. – Либо у нас в семье коллективное помешательство, либо я сам рехнулся.

Из всего самодеятельного ансамбля песни и пляски смутился только мужчина, которого я признал. Профессор Бородин, великий музыкант и выдающийся химик. Или наоборот? А еще директор Женского медицинского училища.

– Александр Порфирьевич, здравствуйте, – пожал я протянутую руку. – Вас-то как угораздило?

– Вот, понимаете ли, меня пригласили на чай, – вздохнул профессор. – Ольга Николаевна уже не раз приглашала, но все времени не было. А сегодня удалось выкроить пару часиков.

Анька, стоявшая неподалеку, не успела отвести лукавый взгляд. Подозреваю, что дело происходило немного иначе – студентка второго курса, а еще староста (или, как там правильно?), а с недавних пор фрейлина, подхватила своего директора под ручку и заявила: «Сколько можно тянуть-то? Если что-то нужно сделать – нужно делать сразу». Ладно, что пинка не дала для скорости.

Матушка же, приобняв девчонок, хмыкнула:

– Вот ведь, маленькие плутовки. Еще немножко, сама бы в пляс пошла. Жаль, что возраст не тот.

– Нет, маменька, ты у нас прибедняешься, – усмехнулся я. – Возраст у тебя не велик, а фигура девичья.

Ну да, скоро маменька сможет и платья барышень носить. Я уже заметил такую странность – Анька, иной раз, напяливает юбку Полины, а Полинка отправляется в гимназию в Анькиной блузке. Честно – сам бы и не заметил, но Леночка как-то обратила внимание. Так дела пойдут, так и моя жена начнет обмениваться одеждой с девчонками. Ладно, что Лена предпочитает платья, а платья, в отличие от юбок с блузками, вещь индивидуальная.

– Ох, как же приятно, когда родной сын говорит такие комплименты, – улыбнулась матушка, поцеловав в щечку. Посмотрев на Лену, спросила:

– Леночка, не возражаешь, если я немного покомандую горничными?

– Не возражаю, но уже можно не командовать, – отозвалась супруга. – Наверняка все готово.

И точно. В столовой – только не малой, а в большой, наши девушки уже накрывали на стол.

Рассевшись, мы принялись пить чай. Александр Порфирьевич, размешивая сахар, сказал:

– Мне кажется, Елене Георгиевне следует обучаться в консерватории.

– Почему вы так думаете? – удивилась Лена, посмотрев на меня, словно бы искала поддержки. В чем?

– Я сегодня послушал, как вы играете и поете, – сообщил Бородин, – и пришел к выводу, что у вас замечательная техника, которую вам необходимо совершенствовать. Еще удивился, что вы играете без нот.

– Так нот у этих песен нет, – улыбнулась Лена. – Иван сочиняет тексты, правда, он уверяет, что это не его стихи, напевает мотив, подыгрывает на гитаре, а я просто подбираю музыку, вот и все. А песен не так и много, я запоминаю.

Бородин перевел взгляд на меня.

– Подождите-ка, Иван Александрович, вы автор этого романса?

И что мне врать? Где я мог услышать этот романс? И откуда мелодию знаю? Сделал вид, что занят намазыванием варенья на кусочек хлеба.

Александр Порфирьевич вдруг запел:

 
– Целую ночь соловей нам насвистывал,
Город молчал и молчали дома.
Белой акации гроздья душистые
Ночь напролет нас сводили с ума.
 

У композитора был отличный голос. Пожалуй, он бы и сам стал прекрасным исполнителем.

– По моему мнению, это очень сложный романс, и музыку вы подобрали замечательную. Теперь нужно обязательно перевести ее в ноты, и опубликовать. Если понадобиться моя помощь – только скажите. И еще раз повторю – Елене Георгиевне обязательно следует поступить в консерваторию. Правда, в этом году набор уже завершен, но можно в следующем.

Все присутствующие уставились на меня, словно это я подбирал музыку к тексту, и это меня рекомендуют в консерваторию. А я и всего-то вспомнил мелодию из фильма «Дни Турбиных». А, так я же муж, от которого зависит – должна жена учиться или нет.

– Если Лена захочет поступать – так ради бога, – развел я руками.

Конечно, у Леночки еще и домашнее хозяйство, и хлопоты, касающиеся фармацевтической фирмы. Но если будет желание всерьез учиться музыке – все можно совместить. Правда, надо ли ей это? Впрочем, пусть сама решает.

– Елене Георгиевне можно составить график, назначить индивидуальные занятия с преподавателями, – сообщил профессор Бородин.

Индивидуальные? С преподавателями? Надо будет глянуть – что за преподаватели такие. Хм…

А госпожа министерша мягко перевела разговор на другую тему:

– Думаю, поговорить о консерватории можно позже, тем более, впереди целый год, у Лены будет время подумать. Иван, Александр Порфирьевич хочет посоветоваться с тобой о будущем Медицинского училища.

– А что, его кто-то собрался закрывать? – удивился я. Высказал предположение: – Военный министр собирается выгнать барышень из своего помещения?

Вот это реально, тем более, что ходят слухи, что генерал Ванновский, посмотрев, как обстоят дела в училище, решил-таки восстановить женские курсы при Военно-медицинской академии. Как по мне, лучше бы этого пока не делать. Разумеется, чем больше всяких и разных учебных заведений, тем лучше, но сегодня попросту преподавателей не найти, да и базы нет.

– Пока нас никто не выгоняет, но все возможно, – сказала маменька.

– В общем, следует искать свое помещение? – спросил я.

А я-то здесь при чем? Женское медицинское училище находится в ведении МВД, поэтому лучше поговорить с отцом. Но озвучивать свой вопрос не стал. Маменька сама знает, что делает. Все-таки, она начальница в училище, да еще и жена моего отца. (М-да, какую мудрую мысль выдал!)

– Иван, помещение есть, – сказала маменька. – Вернее, – поправилась она, – пока его нет, но помещение нам обещали подарить.

– Ольга Николаевна, позвольте я? – попросил слова Бородин. Удостоверившись, что та не возражает, спросил: – Иван Александрович, вам о чем-нибудь говорит фамилия Мекк?

– Фон Мекк? – на всякий случай утонил я. – Насколько помню, фон Мекк был очень богатым человеком – железнодорожным магнатом, миллионщиком, а когда умер, его жене и детям остался баснословный капитал. Жену, если не ошибаюсь, зовут Надеждой Федоровной?

– Не ошибаетесь, – кивнул Бородин.

– Ага, – кивнул я в ответ. – Надежда Федоровна – известный благотворитель и меценат. Поддерживает творческих людей.

Сейчас вот как ляпну, что Надежда фон Мекк переводила (то есть, в данный момент переводит) Петру Ильичу Чайковскому по шесть тысяч рублей в год, чтобы тот не служил в консерватории, а мог всецело посветить себя искусству. Но нынешний Иван Чернавский о том знать не может, потому что свое меценатство Надежда Федоровна не афишировала, а Петр Ильич тоже этим не хвастался. Кстати, куда Чайковский тратил свои деньги? Не пил, в карты не играл, а постоянно обращался за материальной помощью к государю.

– Госпожа фон Мекк хочет дать денег для строительства здания училища? – спросил я.

– Нет, она готова отдать нам готовое здание, – сказал Бородин. – Надежда Федоровна имеет в Санкт-Петербурге небольшой дом с флигелем. Сама она здесь бывает нечасто, содержать усадьбу ей абсолютно нет смысла. Во флигеле можно обустроить анатомический театр.

– А у детей Надежды Федоровны претензий не будет? – зачем-то спросил я. Я даже не помню – имелись ли у вдовы железнодорожного магната дети, или нет?

– Дети госпожи Мекк обеспечены, если бы им была нужна эта усадьба, они бы ее давно получили, а она пустует уже несколько лет.

– Так надо эту усадьбу брать, вот и все, – пожал я плечами, по-прежнему недоумевая – зачем я нужен для решения такого вопроса?

– Иван, а чья идея была создать при МВД Женское медицинское училище? – поинтересовалась маменька.

– Идея исходила от товарища министра господина Чернавского, а еще от начальника женских курсов профессора Бородина, – быстренько отбрехался я. Кивнув на Аньку, отметил: – Еще вот эта барышня свою лепту внесла. А вообще, – улыбнулся я. – Не томите, выкладывайте. Что тут такого, с чем нельзя было бы выйти на министерство внутренних дел? Не сомневаюсь, что граф Толстой с удовольствием возьмет здание на баланс.

Ждал, что ответит маменька, а отвечать принялся Бородин:

– Дело-то не только в здании, у нас имеются другие проблемы. Скажем – преподавательский состав училища состоит из преподавателей Военно-медицинской академии. Соответственно, расписание приходится составлять, ориентируясь на их занятость. В училище нет должностей профессоров, нет кафедр. Если я возьму на должность преподавателя толкового выпускника той же Академии, он не сможет получить звания профессора. А ведь молодые и начинающие желают сделать карьеру.

Хм… А вот это уже ваш ляп, господин профессор. Какого лешего, когда вы составляли проект нового учебного заведения, не предусмотрели в нем штатного расписания? Такого, чтобы у преподавателей имелись возможности карьерного роста? Чтобы росли от приват-доцентов до ординарных и прочих профессоров. Ученые, хотя и говорят, что равнодушны к чинам и званиям, на самом-то деле очень жаждут повышения. Спроси доцента – мечтает ли он стать профессором?

Но высказывать претензии не стану. Когда создавалось Женское медицинское училище, главной задачей казалось сохранить курсы, под новым названием, удержать профессоров, которые могут разбежаться. Сляпали чуть ли не на коленке, чтобы имелась возможность жалованье совместителям платить. Но совместители – не вариант. Препод-совместитель в любое время может хвост задрать, и на служебные обязанности забить. Необходимо, чтобы преподаванием занимался основной состав, целиком зависящий от основного места работы. И, чтобы он и плюхи тут получал, и плюшки.

– Тогда следует реорганизовать Медицинское училище в Медицинский институт, – решил я.

– Институт? – переспросил профессор.

– Ну да. Институт звучит гораздо солиднее, нежели училище. К тому же название подчеркнет профессиональную ориентированность учебного заведения.

– Женский медицинский институт, – покивал Бородин, словно бы испытывая слова на вкус. – Институт, и на самом деле звучит солиднее.

– Именно так, – продолжил я. – Взять за основу Устав хоть Горного, хоть Технологического института, внести в него коррективы. Руководитель уже не директор, а ректор. Парочка проректоров, чтобы вам не отвлекаться от творческих и научных дел. И, чтобы руководство Медицинского института могло само назначать профессоров, готовить собственные кадры. Создать Ученый совет. Количество студенток увеличить. Пусть на курсе не двадцать девчонок учится, а штук сорок…

– Ваня, ты нас в штуках считаешь? – деланно возмутилась Анька.

– Тебя я сразу за две штуки беру, – парировал я. – Аня-студентка – одна штука, Аня-староста – еще одна.

– Еще Аня – молодой преподаватель, – поддакнул Бородин. – А еще – как помощник директора, и заведующий хозяйством.

– В общем, меня пять штук! – хмыкнула барышня.

Пять Анек сразу? Я бы уже повесился. Стоп. А куда Аня-взрывотехник делась?

– Иван, новое Положение и Устав Александр Порфирьевич подготовит, – сказала маменька. – Аня поможет, все подсчитаем – во сколько это обойдется казне. Ремонт понадобится, перестройка помещений. Я прекрасно знаю, что ни министр, ни твой батюшка не станут ничего рассматривать, если не будет точных расчетов.

– А в чем моя задача? – недоумевал я. – Александр Порфирьевич, в какой-то мере, служащий МВД. Думаю, ни министр, ни его товарищ в приеме не откажут.

– Я уже прикинула, что на ремонт и прочее понадобится тысяч двадцать, – встряла Анька. – Но, если Иван напишет письмо в Череповец, можно оттуда мастеров выписать, обойдется тысяч на пять дешевле.

Ну да, Ваня напишет письмо. А кому писать? Можно Ивану Андреевичу, чтобы тот дал задание приказчикам, те отыщут мастеров. И всем будет хорошо.

– Ты мне список мастеров составь, – попросил я. – Сколько плотников надо, каменщиков, маляров. Жалованье их обозначь – сколько готовы платить. Вот, тут и будем разговаривать. Еще придется думать – откуда деньги на ремонт брать? Министерство пока не даст, точно знаю.