Текст книги "Господин следователь. Книга 15 (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Господин следователь – 15

Пролог

Вернулись домой после концерта у государя усталые, но довольные по самые уши. В плюсе у нас графский титул, фрейлинские шифры и колечко с бриллиантом. Мое возведение в «рыцари» ордена святой Ксении пока оставлю за скобками, потому что непонятно – что от этого ждать? В минусе – моя шпага с «клюквой», которую, перед самым нашим отъездом, я передал лично в руки государю.

Сей жест, несомненно был замечен и придворными, и семьей, но я пока решил не распространяться. Потом как-нибудь расскажу домашним более подробно, а пока только пожал плечами – дескать, государь попросил, как тут отказать?

Пытать меня не стали, но отец строго-настрого наказал мне отныне и постоянно брать извозчика.

– Тебе, Ваня, даже когда ты простым коллежским асессором был, и кавалером, – назидательно сказал граф Чернавский-старший, – уже тогда не полагалось пешком ходить, но для столь юного возраста это простительно. А вот теперь, если ты граф, полагается только на извозчике передвигаться. Нельзя, чтобы кто-то решил, что тебе двугривенного жалко. Вон, мой граф Лось, уж на что человек экономный – все равно на извозчике ездит.

– А мне идти-то десять минут, – развел я руками. – Пока извозчика ловишь, туда-сюда, времени больше пройдет!

– Noblesse oblige, – хмыкнул отец, давая понять, что разговор окончен.

Да что б его, этот ноблис, который к чему-то обязывает. А ведь обязывает.

Получение титула – это само по себе стресс. А то, что происходит потом, стресс вдвойне. Конечно же, титул, а также царские награды мы вначале «обмывали» в тесном семейном кругу – Чернавские, юные фрейлины и генерал Веригин.

Хорошо посидели, мы с Леночкой песен попели. А я специально для деда исполнил «Марш артиллеристов», заменив Сталина на царя. Старому генералу песня очень понравилась. Он даже сказал, что в песне допустимо использовать слово царь.

Дальше было хуже.

Наша квартира недели две напоминала канцелярию или филиал почтового отделения, потому что все было завалено письмами и телеграммами, на которые следовало отвечать. Товарища министра и его супругу поздравляли с титулом все губернии Российской империи в лице их губернаторов, а также Царство Польское и Великое княжество Финляндское. Поздравляли градоначальники и наместники, атаманы, и губернские предводители дворянства, уездные города и отдельные личности. А еще – врачебные отделения земских управ, ветеринарные управления…

И почему они присылали свои поздравления на домашний адрес? Нет бы, в министерство, тогда у отца имелось бы законное право задействовать канцеляристов. всем обязательно следовало ответить, поблагодарить, сказать, что уж ваше-то поздравление было принято с особой любовью.

Отвечать на послания был усажен весь женский состав нашего дома, во главе с графиней Чернавской-старшей. Анька пыталась отнекиваться – мол, у нее почерк неважный, не прокатило. Хотела устроить забастовку – тоже не прошло, потому что маменька пригрозила лишить ее пирожных. Разумеется, Анна Игнатьевна и сама в состоянии себе пирожные купить, но…

Мы с батюшкой занимались более важным делом – проставкой перед начальниками и подчиненными.

Отцу, разумеется, гораздо труднее, чем мне. У меня, в отличие от товарища министра, подчиненных нет, есть лишь начальство, а с ним всегда можно договориться. А вот товарищу министра пришлось покрутиться. Поначалу он собирался устроить торжественный прием в нашем доме. Ну, подумаешь, министр и его товарищи явятся. Члены Совета при министре. Да, еще начальников департаментов и управлений нужно звать, их помощников. Столоначальники, как ни крути, тоже значимые персоны. И всех с женами, разумеется. Всего-то придет человек тридцать-сорок… Или пятьдесят? А если еще градоначальника с помощниками приглашать (их тоже нельзя игнорировать), так и семьдесят. А потом еще всплывут какие-нибудь фигуры, о которых поначалу забыли, а не пригласить нельзя.

И так кое-кто носом крутит, что товарищ министра сына женил, а банкета по этому поводу не устроил.

Но маменька выступила против – дескать, у нас две учащиеся барышни, которым ни к чему пьяных мужчин видеть. А то, что напьются – это понятно. Поэтому, разумнее сразу банкетный зал в ресторане заказать. А то, что ресторан обойдется раз в пять дороже, нежели домашние посиделки, ничего страшного. В конце концов, графский титул дают не каждый день, и даже не каждый год, а мы не самые бедные люди.

И невестка, отвечающая за хозяйство, выступила на стороне свекрови. Мол, у нас и места-то столько нет, и посуду придется где-то в аренду брать. Одна кухарка не справится. Придется, так и так, делать заказ в ресторане, оттуда же и официантов нанимать, и все прочее. Нужно еще думать, куда мы шинели с фуражками денем? А дамы? Приедут, их нужно где-то раздеть, предоставить комнату с зеркалом. А в ресторанах все уже отработано. И гардеробные есть, и зеркала.

Батюшка попытался апеллировать к опыту деда – дескать, генерал подобное пиршество в своем доме проводил, но Леночка не поддалась на уговоры. У дедушки особняк, там у него танцевальный зал есть, и большая столовая. А у нас – двадцать, максимум – тридцать гостей.

А тут еще и Анька задумчиво изрекла, что «мест для укромного уединения» у нас всего два. Ежели, допустим, кому-то срочно понадобится уединиться?

Растет девчонка, а годика полтора назад прямо бы сказала – дескать, сортиров на всех не хватит, все уписонят, отмывай потом.

Отец подумал-подумал, и заказал банкет в ресторане.

А я вообще не стал мудрить. У меня в кабинете уже две недели лежит бутыль грузинского вина, подаренного князем Геловани. Что требуется к грузинскому вину? Здравый смысл подсказывает, что шашлык, но с мясом мне заморачиваться лень, поэтому поступлю просто, как некогда в Череповце. Отправлю курьера в лавку – пусть купит колбаски, хлеба, а еще яблок. Колбаску я сам порежу, хлебушек покромсаю. Забегут коллеги, опрокинут по стаканчику винца, закусят бутербродами, заедят яблочком, так и хватит. Дешево и сердито. Яблочки бы придумать, где помыть? Ладно, что-нибудь да соображу.

И все бы хорошо, но случился досадный прокол. Кто ж его знал, что бутыль окажется не с вином, а с чачей? Посудина соломой оплетена, закупорена плотно. Не видно, что внутри и, соответственно, запаха нет.

А коллеги уже и стаканчики свои из кабинетов принесли, и бутербродики взяли… Думаете, кто-нибудь отказался? Даже сам Председатель суда господин Случевский не побрезговал. А как тут брезговать, если угощает не просто следователь по важнейшим делам, а целый граф?

Кому доводилось пробовать чачу, поймет, какое убийственное воздействие она оказала на слабые организмы. Но пьяных песен никто не пел, перед зданием Окружного суда нагишом не плясал. Вот, разве что, прокурора пришлось грузить на извозчика и отвозить домой. Слабые нынче прокуроры пошли.

Глава 1
Официальный отец моей сестры

С господином Онцифировым мы снова уговорились встретиться в ресторане. Наверное, можно было бы и без рандеву обойтись, проигнорировать, но я решил-таки расставить все точки над и. Как бы то ни было, но Андрей Васильевич считается официальным отцом моей крестовой сестры и нам пришла пора объясниться, тем более, что Полине через пару дней в гимназию идти. Как бы я не относился к родителям барышни, но демонстрировать пренебрежение не стоит. И скандалы мне ни к чему.

Хотел взять с собой и Полину, но она решила, что пока не готова увидеть своего официального отца. Это, пожалуй, и к лучшему. Нам пока без нее лучше поговорить, чтобы не расстраивать девчонку.

Бифштекс сегодня не напоминал подошву, как в прошлый раз, рыба в кляре тоже ничего. Решив, что конца трапезы ждать не стану, спросил между переменами блюд:

– Как вам отдохнулось?

– Отдохнулось? – переспросил меня директор Азиатского департамента. Вон, даже лоб наморщил. Мне что, приснилось, что он на дачу ездил? Так, по крайней мере, прислуга сказала.

– Мне сообщили, что вы все лето были в Парголове, на даче, – пожал я плечами.

Посмотрев на своего собеседника, отметил, что он не выглядит человеком, который вернулся после летнего отдыха. Глаза красные, щетина, грозящая перерасти в бороду. Глаза – это ладно, вполне нормально. Щетина – тоже ничего страшного, у нас нынче почти все с бородами ходят. Хуже, что у действительного статского советника воротничок почернел, давным-давно просится в баню, а по мундиру не мешало бы пройтись щеткой, а еще лучше – отпарить как следует. Видимо, жена перестала следить за мужем, а горничные вообще службу завалили. Или, с тех пор, как Марию со службы выгнали, новую девушку для работы не нашли.

– Нет, на самом-то деле я там не был, – почесал Онцифиров щетину. Скривившись, словно бы у него болели зубы, признался: – Мы с женой почти все лето находились в Павловске. Сам я вернулся неделю назад, разгребаю свои Авгиевы конюшни – не думал, что подчиненные столько дров наломают в мое отсутствие, а Дарья Николаевна там осталась.

– Ну, Павловск или Парголово – так все равно дача, – философски изрек я.

Андрей Васильевич посмотрел на меня таким взглядом, словно я сказал ему нечто неприличное.

– Нет, в Павловске мы находились по другой причине, – покачал головой директор департамента.

Я не стал интересоваться причинами. В принципе, его дело, где отдыхать. И его дело, что наказать прислуге.

Онцифиров чего-то от меня ждал – причем, напряженно, не дождавшись, спросил:

– А разве вы не знаете, что в Павловске самая лучшая в России психиатрическая больница?

– Да? – слегка удивился я.

Хотел сказать, что у меня не было надобности интересоваться психиатрическими больницами, а в Петербурге живу недавно, но не стал.

Сейчас с моей стороны должен бы прозвучать вопрос – дескать, вы оставили супругу в психиатрической клинике? Решились-таки? Но смысл его задавать? Если Дарья Николаевна в Павловске, а он здесь, то понятно, что госпожу Онцифирову лечат. Эх, стоит только представить себе это лечение, мороз по коже. Наверняка используют холодные ванны, какой-нибудь электрошок. И я совсем не уверен, что ее вылечат. Спрашивается, от чего лечить? От нелюбви к собственному мужу, от ненависти к дочери?

– Надеюсь, врачи сумеют помочь вашей жене, – выразил я некое сочувствие, – а нам с вами следует обсудить будущее вашей дочери. Понимаю, Полина вам доводится дочерью только официально, но, тем не менее… У вас имеются некоторые обязательства. Кстати, – спохватился я. – Примите сердечное поздравление в том, что Полина Андреевна Онцифирова стала фрейлиной двора Ее Императорского Величества. Государь и государыня подчеркнули, что это назначение является результатом заслуг ее отца.

– Благодарю, – суховато кивнул Онцифиров. – И вас, и вашего батюшку, сердечно поздравляю с титулом графа. Для товарища министра такая награда – уникальная вещь. Как правило, графский титул дается высокопоставленным чиновникам, чтобы смягчить их выход в отставку.

Об этом можно и не говорить, я и так знаю.

– Андрей Васильевич, – начал я. – У меня вопрос – вы не собираетесь устроить скандал, потребовать, чтобы дочь вернулась в ваш дом?

– Признаюсь, такая мысль была, – кивнул директор департамента. – Не скажу, что я особо скучаю по Полине, но приличия того требуют. Бывает, что дети убегают из дома, но потом возвращаются. А здесь… Барышню отыскали, но она не желает возвращаться? И как тут быть? Правда, я не очень представлял, какой скандал следует затеять? Отправиться к вам домой, ломиться в окно, словно пьяный муж? Или пойти к министру, испросить аудиенцию императора? Написать господину Победоносцеву, чтобы тот заставил судебного следователя Чернавского вернуть мою дочь? Но я помню ваши слова, сказанные при прошлой встрече – мол, приказа вернуть дочь родителям у меня нет. А когда я узнал, что Полина пребывает у генерала Веригина, пришел в некоторое недоумение. Причем тут генерал? Когда из полиции мне пришла отписка – дескать, барышня найдена, передана на попечение родственников, решил, что это я сошел с ума. С каких это пор Онцифировы стали родственниками Веригиных? Мои предки из мелкопоместных дворян, лишившиеся своих имений еще при Павле Петровиче, с тех пор живущие лишь на жалованье, а Веригины – родовая аристократия, пусть и не титулованная. Но мне известно, что Николай Федорович Веригин очень достойный человек, к тому же – он воевал вместе с государем в Болгарии. Так что, пусть все идет, как идет. И мне так жить проще.

Ай да я. Правильный ход был определить Полину под надзор деда.

– Ваша официальная дочь, которая еще и дочь Сергея Голицына, доводится дальней родственницей моему отцу. Соответственно, и мне тоже, – пояснил я. – Так что, полиция против истины не погрешила. А генерал Веригин, как вы знаете, отец моей матери. Теперь, когда формальная сторона дела закрыта – Полина, в сущности, стала придворной дамой, находится под покровительством императрицы, о приличиях можно не волноваться. Могу вас заверить, что с барышней все в порядке, она сдружилась с моей женой. Думаю, что ваша репутация не пострадает из-за того, что ваша дочь живет в чужом доме?

Да уж какая там к лешему репутация? Главное, чтобы репутация Полины не пострадала. Мне ведь еще девчонку замуж выдавать. Я слышал, что о приданном фрейлин должна заботиться казна, но ведь еще жениха искать.

– Не обессудьте, Иван Александрович, но я наводил о вас справки, – усмехнулся Онцифиров. – Сразу же, как узнал, что вы отыскали Полину. Наше министерство, разумеется, пользуется услугами и военной разведки, и департамента полиции, но имеются специальные люди, чтобы уточнить некоторые вопросы. Сами понимаете – далеко не всегда можно довериться другому ведомству. Так что, дал я поручение съездить в Череповец одному из таких чиновников. Велел ему не в мундире ехать, а статском платье, чтобы внимание не привлекать. Узнать – что народ о следователе говорит? Не было ли каких скандалов? Может, падок он до женского полу?

– И как? – полюбопытствовал я. Интересно, а есть мужчины, которые до женщин не падки?

– Хозяйка гостиницы, в которой он остановился, наотрез отказалась отвечать на вопросы. Мол – нет у нее обыкновения сплетни распускать. Только и посоветовала в ресторан «Савой» сходить – дескать, следователь там частенько ужинал.

В ресторане он официантов начал спрашивать, а те только плечами пожимали – мол, ничего не знаем. А тут и сам хозяин явился – мол, зачем вам подноготную Чернавского знать? С какой целью? Говорит – брат его младший следователю жизнью обязан, а еще – Иван Александрович у брата дочку крестил. И смотрит этак пристально, а потом говорит – шел бы ты отсюда, мил-человек. Посланник мой отшутился – дескать, по Петербургу я с Чернавским знаком, а спрашивает из чистого любопытства. Но все-таки, от греха подальше из ресторана ушел.

По городу прошелся, кое-что узнал – дескать, Чернавский, он всегда за правду стоял, две разбойничьи шайки самолично, одним поленом в кутузку загнал. Дескать – и стреляли в него, и ножом резали, а ему все нипочем. Бабу деревенскую с младенцем в лютый мороз подобрал, отогрел. А еще сестренку свою у цыган отбил. Но тут мнения разделились – одни говорят, что у цыган, другие – мол, узнал он сестру, которую родители потеряли, и у себя приютил. Третьи – мол, и не сестренка она ему вовсе, а дочь Игната Сизнева. Чернавский ее в услужение взял, но понял, что девка умная, в гимназию определил, выучил, а потом к своим родителям отвез. Девка-то думала, что он ее замуж возьмет, но у Чернавского невеста получше нашлась – дочь статского советника. А девке, чтобы не переживала, имение в приданое обещал. А коли обещал – так и выполнит.

Какая у меня оказывается бурная биография. И про полено никак не могут забыть!

– Иван Александрович, хоть что-то соответствует истине? – посмотрел на меня Онцифиров. – Знаю, что в вашем доме еще барышня живет, которую вы из Череповца привезли. Болтают, что это плод любви вашего отца, а ваша матушка супруга простила, и барышню полюбила, словно дочь. Это ведь ее государыня фрейлиной сделала, вместе с Полиной?

– Кое-что истине соответствует, кое-что сильно преувеличено, – вздохнул я. – С поленом против целой шайки ни разу в жизни не входил. Вот, полицейского – младшего брата хозяина ресторана, однажды выручил. Но там ерунда – я просто его в сторону отпихнул. Девчонка, это не плод отцовской любви – матушка бы такое не простила, а наша дальняя родственница. Считается дочерью простого мужика, но коли ее во фрейлины произвели, значит, теперь она к дворянству причислена. А так, да, вначале она у меня в кухарках была. Имения я ей точно не обещал, у меня своего нет, но дед все время грозится ей и поместье, и городской дом отдать. Отпишет – будет у Анны имение.

– М-да, как есть – кругом вы спасатель. Или спаситель?

– Неважно. Вы лучше расскажите, что еще ваш человек обо мне узнал?

– А там и рассказывать-то особо нечего, Пришел мой человек в гостиницу, спать лег, а к нему в нумер двое городовых пришло, даже разговаривать не стали, сгребли и в участок привезли.

– Надеюсь, без грубостей? – заволновался я.

– Без грубостей, но достаточно твердо – дескать, прощения просим, но наш исправник узнал, что из Петербурга кто-то личностью его лучшего друга интересуется, очень просил приехать. Хочет его высокоблагородие лично порасспросить. А исправник, как известно, в уезде самое большое начальство. Куда же ему деваться-то было?

О, представляю. Иван Иванович, после беседы с незнакомцем сообщил брату, тот приставу, или сразу Василию Яковлевичу, а наш Абрютин (ох, он уже не совсем наш, это я по привычке) человек серьезный. А могла и хозяйка гостиницы «вложить».

– Городовым приказ отдали, они его выполнять обязаны, – вздохнул я.

Онцифиров покивал и продолжил:

– Исправник Череповецкого уезда, судя по всему, из бывших военных. Рявкнул – мол, сукин ты сын, кто таков? Какой умысел супротив Ивана Александровича держишь? Зачем вопросы про интерес к женскому полу? Не иначе, какую-то провокацию готовишь? И отчего в паспорте написано, что мещанин, если по физиономии видно, что дворянин?

– И что ваш человек? Признался?

– Не сразу, но пришлось. Сказал вначале, что репортер, редактор его в город прислал, чтобы о Чернавском очерк написать, но ваш друг только головой покачал. Дескать – в город репортеров уже человек пять приезжало, они иные вопросы задают. И не по ресторанам шляются, не в лавках информацию собирают, а вначале либо в Городскую управу идут, либо в Окружной суд. А ресторатору ты сказал – мол, знакомый Ивана Александровича. Так чему верить?

Нет, тут Абрютин не прав. Хороший журналист и на самом деле вначале «пойдет в народ», а уж потом отправится в официальные инстанции. И выкручиваться станет. А Василий, кстати, сам об этом прекрасно знает. Как я полагаю, так все и было задумано, потому что исправник и сам умеет «колоть» подозреваемых.

– И ваш человек «поплыл»? – усмехнулся я.

Я спохватился, что снова использовал термин, неизвестный в здешней реальности, но Онцифиров меня понял.

– Поплыл. Говорит – в Германии его как-то раз полиция заподозрила, два часа в участке держали, но там все попроще было. И полиция тамошняя вежливая. Выкрутился кое-как. А в этом Череповце исправник сидит, смотрит зверем, а за ним двое городовых переглядываются. А из-за каприза начальственного без зубов домой возвращаться не хочется. Пришлось говорить, что Чернавский барышню потерявшуюся разыскивал, а когда разыскал, то под опеку взял, но ее отец очень волнуется.

– И что исправник ответил? – полюбопытствовал я.

– А ответил, что отца барышни он прекрасно понимает, но, если Иван Чернавский опеку над малолетней девицей взял, так ей очень сильно повезло. Пылинки с нее сдувать станет, а не обидит и, не дай бог, если эту барышню кто-то другой попытается обидеть. Мол – Иван Александрович из тех людей, которому и жизнь можно доверить, и честь. Потом извинился и велел подчиненным посланника в гостиницу завезти, вещи забрать, да на станцию отвезти, в карету почтовую посадить. Мол – езжайте-ка сударь от нас, воздух станет почище. Вы-то человек здесь чужой, но у нас не любят, если кто-то в честности Чернавского сомневается.

– Еще что-нибудь интересное ваш человек узнал?

– Узнал, что в Череповце бурное строительство – паровозостроительный завод строят, железную дорогу начали прокладывать. А еще зеваки едут, чтобы на город посмотреть. Ищут – откуда звездолет на Марс полетел? И где девочка Аня жила, которая в Изумрудный город улетела? Уже две гостиницы новые открылись, почтовые кареты и день и ночь ездят…

Ишь ты, Череповец стал объектом паломничества для туристов. Ну, дело хорошее. От туристов и обывателям, и городской казне лишние деньги.

– Пожалуй, вам следовало кого-то покрепче в Череповец посылать, – заметил я. – У нас, чай, не Германия, а русская глубинка. А главная его ошибка, что он на своем не смог настоять. Уперся бы – мол, репортер я, человек подневольный.

– Но ведь самое главное он про вас узнал? – усмехнулся Онцифиров. – Узнал, что вы человек очень порядочный, что вас в Череповце очень уважают. Стало быть, мой посланник свое задание выполнил. Еще раз спрошу – вы на меня не в обиде?

– Напротив, – сказал я. – Вы даже выросли в моих глазах. Все-таки, Полина вам не совсем безразлична.

Директор Азиатского департамента отвел взгляд куда-то в сторону, потом перевел его на меня и спросил:

– А что с гимназией? Полине будет продолжать учебу или у вас имеются какие-то свои планы?

– Да уж какие планы? Пока барышня ничем и ни с кем не связана, пусть учится. Да и сестренка моя не позволит, чтобы барышня неученой осталась. Занятия начнутся в середине сентября, плату за обучение я уже внес, – сообщил я. – Единственная просьба – распорядитесь, чтобы барыше привезли ее учебники и тетради. Приобретем, разумеется, но пусть лучше свои будут. Да, еще канцелярские принадлежности. Полина сказала, что к чернильнице своей привыкла, к перышку.

– Распоряжусь, – кивнул Андрей Васильевич. – Еще кое-какие вещи Полины остались, тоже распоряжусь, чтобы упаковали и отвезли. Сколько я вам должен? Вы же и на гимназию потратились.

– Нисколько, – отмахнулся я. – Деньги в нашей семье имеются, а у вас наверняка большие расходы. Как я полагаю, вам и докторам платить, и все прочее. Если вдруг понадобятся деньги – я попрошу, стесняться не стану. Наш дом для вас открыт, наезжайте, когда найдете время, не стоит нам враждовать. И еще…

Я помедлил, подбирая слова, потом посмотрел в глаза Андрея Васильевича:

– Мне бы очень хотелось, чтобы у Полины восстановились отношения с ее матерью. Доктора разрешают свидания? Знаете, какой вопрос барышня задала при нашей встрече?

Онцифиров поморщился, отмахнулся. Значит, догадывается, но услышать не хочет. И я не стану говорить, о чем меня спрашивала Полина. Да и как бы я ей ответил – почему родители ее не любят? И мы все – и Анька, и мы с Леной, не заменим девчонке ни отца, а уж тем более мать.

– Думаю, встречаться с матерью Полине не стоит, – жестко сказал Андрей Васильевич. Помешкав немного, усмехнулся: – Вы меня так и не спросили – почему я принял решение отвезти жену в психиатрическую больницу?

– Я решил, что это не мое дело. Вы муж, вы знакомы со своей женой много лет, а кто я такой? – хмыкнул я. – Коль скоро вы приняли такое решение, значит, у вас имелся для этого повод.

– Имелся, – кивнул Онцифиров. – Дело в том, что моя супруга окончательно сошла с ума. Возможно, следовало все сделать раньше, но я на что-то надеялся. В сущности, Дарья следила за собой, кроме каждодневных истерик ничего страшного не было, а я все равно на службе. А тут… Она начала меня обвинять в том, что я убил ее дочь, а еще – что это я убил ее возлюбленного, Сергея Голицына. Поначалу лишь обвиняла, потом набросилась на меня с ножом. Спасибо, камердинер оказался неподалеку, а иначе, не знаю, что бы произошло дальше. Она стала буйной. Так что, у меня не было другого выбора. Отвез Дарью в Павловск, первое время был рядом с ней, думал, пройдет. Увы. Мне даже пришлось заплатить деньги, чтобы ей оборудовали отдельную палату, а иначе ее попросту посадили бы на цепь. Не думаю, что Полине будет приятно увидеть мать в таком неприглядном виде.

Вот ведь, господин Онцифиров. И зачем он мне об этом рассказывает? Чтобы я Полине пересказал?

Стоп. А разве я узнал что-то новое? Я же еще в первое посещение понял, что у Дарьи Николаевны в голове что-то не так. И даже Полине о том говорил. Что для девчонки легче – жить с мыслью, что мать ее не любит, или осознавать, что она просто больна? Как по мне – и так плохо, и этак нехорошо.

Кажется, все уже сказано?

– Андрей Васильевич, если мы все решили, обсудили – то мне пора, – поднялся я.

– Иван Александрович, задержитесь на две минуты, – попросил вдруг Онцифиров. – Скажите мне, только честно – я выгляжу в ваших глазах последним скотом?

– Если бы я так считал, то не пришел бы на эту встречу, – вздохнул я. – Для меня вы просто несчастный человек.

На самом-то деле я хотел сказать, что у господина Онцифирова тоже не все хорошо с психикой. Но, кое-что в нем осталось.

– Вы сделали ошибку в самом начале, когда простили свою жену. Вернее – вы ее не простили, а просто жили рядом. И то, что не смогли полюбить Полину – это не ваша вина, а ваша беда. Но, опять-таки, вы не просто отправили супругу в психиатрическую больницу, а были рядом с ней, пока это было возможно. И то, что вы решили навести обо мне справки, на самом-то деле говорит о том, что вы, в сущности, человек неплохой. Теперь вы один. А вдруг это то, что вам на самом-то деле нужно? Кто знает, не сможете ли вы жить заново? Еще раз повторю, что двери нашего дома для вас открыты. Никто не заставляет вас полюбить Полину как дочь, но подружиться-то можно? Заезжайте как-нибудь на ужин.

Я встал, поклонился господину Онцифирову и вышел. Подумал – надо было попросить господина директора департамента оказать мне услугу – выправить заграничный паспорт. В Москве мы неделю побыли, думаю, что недельки две или три в заграницах можно побыть. Тем более, что и отец предлагал, да и я Леночке обещал. Ну, получу паспорт как все. Напишу прошение, начальство подпишет, и отправлю в Министерство иностранных дел.

Взял извозчика, помянув всуе ноблис с его оближем, и отправился на службу.

А ведь как вовремя-то! Только сунул ключ в замочную скважину, как ко мне подскочил курьер из министерства.

– Ваше высокоблагородие, Его Высокопревосходительство господин министр желает видеть вас завтра, в десять утра.

М-да… Ежели министр желает меня видеть, значит, ему от меня что-то нужно. Вот это плохо.