Текст книги "Господин следователь. Книга 15 (СИ)"
Автор книги: Евгений Шалашов
Жанры:
Альтернативная история
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 2
Станислав второй
Второй раз за полгода службы меня вызвали к министру. Первый – когда я только-только в Санкт-Петербург приехал и господин Набоков решил немножечко поизгаляться, интересуясь – куда бы меня пристроить? Вот, теперь второй. И что, министр лично решил поздравить следователя с титулом? Нет, не думаю. Его Высокопревосходительство поздравил бы отца.
Стало быть, от этого вызова я ничего хорошего не ждал. Если какое-то дело дать, так на это имеется мой непосредственный начальник – товарищ Окружного прокурора Бобрищев-Пушкин. А если, не дай бог, меня решили на повышение отправить, в какой-нибудь министерский департамент? Типа – сиди себе, бумажки перебирай, не вводи государя императора в расстройство, а не то из-за Чернавского то мужики «хозяйством» трясут на Аничковом мосту, то специальные службы несуществующих шпионов ловят.
Вызван к десяти, а уже четверть одиннадцатого. У министра, видите ли, совещание, а они имеют обыкновение затягиваться.
Коллежский асессор, возглавляющий канцелярию министра, посмотрев на мое уныние, предложил:
– Ваше Сиятельство, вы пока можете в нашу бухгалтерию сходить, там для вас какие-то бумаги приготовлены. Клавдий Николаевич вчера собирался их прямо на Литейный отправить, я просил подождать. Не сочтете за труд?
А кто здесь Ваше сиятельство? А, ну да. Это же я с недавнего времени стал сиятельством, но когда ко мне так обращаются, хочется обернуться и посмотреть – где тут сиятельство? Вот, Кузьма у нас – это и на самом деле Сиятельство. Ходит по дому с такой царственной небрежностью, что хочется сразу поклон отвесить. А я так, самозванец не его фоне.
– Матвей Степанович, ну, хоть вы-то не издевайтесь, – вздохнул я, похвалив себя, что не позабыл имя-отчество чиновника. – Мы же с вами еще в прошлый раз договорились, что станем друг друга попросту звать, без чинов.
– Так ведь люди меняются, – философски изрек коллежский асессор. – А вдруг вы теперь только на Сиятельство откликаться станете?
– Ага, особенно на допросах, – хмыкнул я. – Так себе и представил – сидит передо мной какой-нибудь варнак с побитой мордой, и титулует – ваше сиятельство… Нет уж, пусть титул на визитной карточке значится, мне и этого хватит.
Я бы и визитные карточки оставил старые, но маменька даже спрашивать не стала – сделала заказ аж на сто штук. Куда мне столько?
Судебный следователь по важнейшим делам граф Чернавский! Нет, врать не стану, кому не приятно именоваться графом? Но непривычно и неудобно. Возможно, когда-нибудь да и привыкну.
Странное дело. Когда защитил кандидатскую диссертацию, хотелось этим хвататься напропалую, а здесь… Давит, откровенно-то говоря этот титул. Еще, как ни странно, вспоминается стихотворение, которое когда-то читал в книге забытого ныне поэта, переводчика и публициста Михаила Михайлова.
В нем повествуется о том, как портной, взявшийся заштопать мундир царя, обнаружил в нем вошь, напитавшуюся августейшей крови! Мастер немедленно схватил нож, зарезал насекомое, испил царской кровушки и превратился в князя.
Ну, не выбросишь влияние деда – директора школы, который, в отличие от многих своих коллег, не отказался от коммунистических убеждений и вложил в своего внука ироническое отношение к титулам.
– Сходите все-таки в бухгалтерию, – еще разок предложил Войновский. – По опыту знаю, что совещания такого рода быстро не заканчиваются. Если что – пошлю кого-нибудь за вами.
А ведь и верно. Схожу-ка я в бухгалтерию, чего время терять?
А в бухгалтерии все по-прежнему. Чиновники, как щелкали на счетах, так и щелкают, и главный счетовод (опять правильную должность забыл) господин Забалуев сидит в своем закутке.
Отец моего университетского приятеля, которого я напрочь не помню, тоже начал с поздравлений:
– Ваше Сиятельство, сердечно вас поздравляю!
– Клавдий Николаевич, благодарю, но для вас я по-прежнему Иван, – ответил я. Вздыхать я уже устал, да и не навздыхаешься каждый раз. – Титул отцу дарован, а я уж так, как приложение к титулу.
– Н-ну, Иван… – проговорил Клавдий Николаевич, потом с запинкой добавил… – Александрович, не скажите. Поговаривают, что пусть титул и Чернавскому-старшему дарован, но и младший немалые заслуги перед государем имеет.
Я покрутил в воздухе рукой, делая свой любимый жест – вкручивание электрической лампочки, и спросил:
– Клавдий Николаевич, слышал, что у вас какое-то дело ко мне? Нужно за что-то расписаться? Ежели, премию выписали – так с великой благодарностью.
– Премию, если выписали, вы у себя получите, в Окружном суде. А вам следует вот здесь расписаться, – подпихнул главный счетовод министерства юстиции какую-то бумагу, пояснив. – Вам от государя дополнительная аренда назначена, в 1200 рублей. Считать с прежней, получается 1900 рубликов.
Однако, совсем неплохо. Интересно, за что мне такая прорва денег? Впрочем, если государь выписал, значит, заслужил. Значит, жалованье у меня теперь четыре тысячи триста? Нет, чуть побольше.
Расписавшись в бумаге, спросил:
– А сколько вы мне выдать сможете?
– Пятьсот рублей есть, больше не дам, – строго сказал Забалуев. Помявшись, добавил: – Можно бы и больше, но Его Высокопревосходительство приказали, чтобы я на хозяйственные расходы тысячу рублей выдал. Крыша протекла, придется листы менять.
– Давайте хоть пятьсот, – с притворным сожалением согласился я.
Пересчитывая бумажки, подумал – мол, как же вовремя-то! Как раз за Полинку деньги внес, еще неплохо бы барышне новую гимназическую форму пошить. Растет девчонка.
Разумеется, деньги бы я нашел – Анька бы из общей кассы выделила, в банк бы сходил, но, ежели дают, надо брать.
– Благодарствую, – обозначил я поклон, убирая деньги в бумажник. Вон, как он сразу растолстел.
– А не хотите спросить, как ваши друзья поживают? – поинтересовался Клавдий Николаевич.
– Наверняка университет закончили, на службу вышли, – хмыкнул я. Улыбнувшись, сказал: – Сынок ваш, наверняка при кафедре оставлен?
Господи, как хоть сынка-то зовут? Имя второго своего приятеля и, вроде бы, какого-то родственника Забалуевых не забыл – Петр Аркадьевич, по фамилии Столыпин.
– Володенька в Германию уехал, там теперь учиться станет, – сообщил Клавдий Николаевич с нежностью.– Выучится, бог даст, диссертацию защитит, станет профессором.
Сразу и профессором? Ну, пусть и профессором. Мне что, жалко, что ли?
Я еще разочек улыбнулся, и убежал, пока господин Забалуев не принялся рассказывать – на кого сынок поехал учиться.
Вернулся в приемную министра вовремя.
– Уже спрашивали о вас, – кивнул управляющий канцелярией на дверь министерского кабинета. – Заходите.
Я осторожно открыл дверь и вошел в кабинет министра, где происходило совещание. Понадеялся, что все разошлись, но нет, как сидели, так и сидят. А духотища какая! Нет бы, окна открыть да проветрить.
Народ здесь был в чинах от коллежского советника и до действительного статского советника. Судя по всему – все руководство министерства юстиции.
Уже открыл рот, чтобы доложить о своем присутствии, но господин Набоков меня опередил:
– Господа, возможно, кто-то из вас еще не знаком с господином Чернавским, – начал Набоков, потом поправился. – Прошу прощения – с графом Чернавским, позвольте вам его представить. По мнению прессы – лучший следователь империи.
Присутствующие закивали – кто благожелательно, кто с легким раздражением. А министр продолжил:
– Иван Александрович, поздравляю вас, и вашего отца с получением графского титула. Дозвольте, от имени и по поручению государя императора вручить вам орден святого Станислава второй степени.
Бух. Еще и орден. Значит, теперь я кавалер аж трех орденов Российской империи? Не сказать, что плохо.
Присутствующие зааплодировали, а господин министр возложил на мою выю крестик на ленточке и даже собственноручно закрепил концы.
– Награждая, поощряет, – промолвил Его Высокопревосходительство девиз ордена святого Станислава. Затем, с облегчением повернулся к сидевшим в кабинете высоким чинам: – Господа, совещание закончено, благодарю за присутствие.
Особы неторопливо отодвигали стулья, подходили к нам, пожимали руки и мне, и министру, говорили какие-то поощрительные слова. Дождавшись, пока последний из начальников выйдет из кабинета, поклонился Набокову и решил, что сейчас тоже уйду. Но господин министр остановил, когда я уже взялся за дверной косяк:
– Иван Александрович, задержитесь пожалуйста. Присаживайтесь.
Я послушно прошел к столу, уселся на то место, где обычно сидят посетители господина Набокова.
– Я вчера был с докладом у государя, – начал Набоков. – Его Императорское Величество наше ведомство очень хвалил, вас в пример привел. Поручил мне награду вам передать. Дескать – Чернавский-младший человек скромный, для себя ничего не просит, но, все должно быть по справедливости. Отцу – титул, а сын, если орден заслужил, то пусть орден получит. У меня к вам такой вопрос…
Набоков помялся, но спросил:
– Знаю, что поручение государя вы выполнили блестяще, барышню потерявшуюся… или сбежавшую, отыскали, государыня ей свой шифр вручила. Мне интересно – где сейчас Полина Онцыфирова обитает?
– У нас в доме и обитает, – ответил я. – Иной раз, вместе со своей подружкой – моей сестренкой, у моего деда ночуют. Дедушке очень нравится, когда к нему Аня с Полиной приезжают. Он им даже комнату выделил, в которой я раньше жил, горничную нанял специально для них – уборку делает, что-то еще. Барышни с генералом оранжереей занимаются, цветочки какие-то хотят выращивать. Моя супруга иногда наезжает, ее тоже цветоводство интересует.
Про то, что барышни не только цветочками занимаются, умолчу. Анька уже успела познакомить отставного генерала с Верой Панпушко, потом и с ее кузеном, преподавателем Михайловского училища, а дед зазвал в гости военного министра. Министр, понятное дело, человек очень занятой, но старому другу отказать нельзя. И с Анной, к моему удивлению, господин Ванновский поладил. Слышал, краем уха, что зауважал он девчонку, которая и на язычок остра, да еще и лаборатории взрывать умеет. Теперь, как я полагаю, взрывчаткой займутся не кустарные мастерские, что в доме Семена Панпушко, а государственные, а там, глядишь, скоро и пироксилин будет создан. Главное, чтобы генерал Веригин не предложил свой дом в качестве объекта для испытания. Не то, чтобы жалко своего наследства, но все равно, здание старинное, памятник архитектуры.
– А что господин Онцыфиров, не возражает? – с недоумением вскинул брови Набоков.
– Виделись с ним вчера, возражений нет. К тому же – у него супруга болеет. Как я полагаю, Андрей Васильевич даже рад, что за дочкой будет присмотр. Договорились, что станем в гости друг к другу наезжать.
– Тогда хорошо, – кивнул господин министр. – Отец все знает, за будущее дочери спокоен, а что еще нужно?
Это что, какое-то иносказание? Или Набоков опасался, что глава Азиатского департамента устроит скандал, который ударит по министерству юстиции?
Интересно, а я бы на его месте переживал? Наверное, да. Следователь, которого именуют «лучшим» в России удерживает у себя чужую дочь. Газеты такого понаписать могут!
– Что ж, я рад, что в вас не ошибся.
С этими словами господин министр встал и протянул мне руку:
– Иван Александрович, поздравляю вас надворным советником. Негоже кавалеру трех орденов быть коллежским асессором.
– Благодарю, – склонил я буйную голову, пожимая протянутую руку.
А, вот в чем суть вопросов о проживании Полины. Дмитрий Николаевич опасается – дескать, он тут досрочно присвоил Чернавскому надворного советника, а тут-то скандал и грянет. И министр станет выглядеть дураком. А здесь, все чинно, государь в курсе, и родной отец не устроит скандал.
Дмитрий Николаевич подтянул к себе кожаную папку с золотыми буковками «Къ докладу», щелкнул замочком, вытащил лист плотной – очень дорогой бумаги, придвинул мне.
– Вот, извольте прочесть,
Лист не простой, а украшенный государственным гербом – щит с крестом, щитодержатели. Чей это? Сверху корона – точно, что не республика. Было бы в цвете, определил бы, а так, когда в черно-белом, непонятно.
А, так чего же понимать? Тут все написано.
Чрезвычайный и полномочный посол Итальянского королевства в Российской империи Джузеппе Греппи (граф, кстати), просил государя императора (титул половину листа занял) разобраться в обстоятельствах смерти советника посольства графа Карло дель Монте.
В правом верхнем углу резолюция государя: «г-ну Набокову Д. Н. Для гр. Чернавского-мл. Разобраться. Александр».
Спрашивать у министра – каким боком следователя припахивают к самоубийству, бессмысленно. Значит, имеются какие-то подозрения. Опять-таки, император приказывает.
– Что скажете, Иван Александрович? – поинтересовался министр.
– А что сказать? – пожал я плечами. – Возьму ноги в зубы, и пойду приказ государя исполнять.
– Очень образно – ноги в зубы, – хмыкнул министр.
– Что хоть, с господином… – заглянул я бумажку – дель Монте случилось?
– А вы газет не читаете? – с иронией поинтересовался Дмитрий Николаевич.
– Читаю, но в последние дни было не до газет, – признался я. – Все дела какие-то находятся.
Ага, дела. «Последнее дело Крепкогорского» пишем. Вот уж дела, так дела. Пришлось переделывать профессора Мориарти в отставного полковника Генерального штаба, обиженного, что ему не присвоили чин генерала.
– Вчера утром советник итальянского посольства граф Карло дель Монте покончил с собой, выбросившись со смотровой площадки Исаакиевского собора. В вечерних газетах небольшие заметки были, а в утренних – полные обзоры.
Ишь ты, со смотровой площадки. Сколько там? Саженей двадцать, не меньше? Сам спрыгнул или помогли?
– Самоубийство… – протянул я. – Это полиция такой вердикт вынесла или журналисты?
Придется теперь все газеты проштудировать. Иной раз репортеры замечает то, что не заметит взгляд постороннего.
– Увы, господин надворный советник, я знаю лишь то, о чем пишут в газетах, – развел руками Набоков, кивнув на аккуратную стопку газет, лежавшую на краю письменного стола. – Всю остальную информацию, включая причины самоубийства – если это действительно самоубийство, вам придется добывать самому. Вам приходилось расследовать убийства, замаскированные под самоубийство?
– Приходилось, – кивнул я, вспоминая бедную женщину, забеременевшую от какого-то мерзавца, и утопленную собственной свекровью. Впрочем, были и другие. Добавил:
– Мне как-то довелось расследовать самоубийство, которое выглядело словно убийство.
В подробности пускаться не стал. Захочет министр – спросит, а мне бы уже пора бежать. След стынет! Прав Казначеев – я сразу стойку делаю.
Но кое-что следует спросить.
– По вашему опыту – кто занимается гибелью секретаря посольства? Исакий, значит, Адмиралтейская часть?
– Дело такого уровня, как самоубийство дипломата, просто обязано быть на контроле градоначальника. Даже если это и на самом деле самоубийство, придется иметь дело с итальянским посольством. Стало быть, занимается Сыскная полиция. Но я направлю градоначальнику копию предписания, поэтому Сыскная полиция будет обязана вам помогать.
Сыскная полиция – это хорошо. Этих парней я уже знаю, попрошу, чтобы выделили толкового напарника. Повезет – так самого Казначеева выпрошу.
Я встал со стула, поклонился министру:
– Спасибо за информацию. Разрешите приступать к выполнению задания? Да, позвольте, я запрос посольства с собой возьму?
– Запрос должен остаться в канцелярии министерства, но вам подготовлено предписание, где все указано, – ответил министр, тоже вставая со своего места.
Провожая меня до двери, сообщил:
– Имейте в виду, что у государя какой-то собственный интерес к этому делу, но какой именно, он не сказал.
Глава 3
Место происшествия
Любое дело судебному следователю следует начинать с осмотра места происшествия. Стало быть – отправлюсь осматривать Исаакиевский собор и прилегающие к нему места. Место.
Может, немножко «пофрондерствовать» и пройтись пешком до Исаакиевского собора? Тут и идти-то всего ничего, минут десять. Пока иду, мысли в порядок приведу.
Но, опять этот облис, который еще и ноблес. А еще крест святого Станислава на шее. В таком виде гулять по улицам – моветон. Посему, просто махнул по направлению к стоянке и ко мне сразу же подкатила одна из пролеток. Отметил про себя, что у извозчиков тоже некая очередь, согласно которой они выезжают развозить пассажиров.
Итак, итальянец совершил самоубийство, спрыгнув с Исаакиевского собора. Понятно, что не с купола, а с какой-то из смотровых площадок. Их, как я помню из путеводителей, две. В той жизни я так и не сподобился посетить с экскурсией «собор с библейским именем», а в этой тоже не было надобности, потому что семья Чернавских по воскресеньям и большим праздникам ходит в Преображенский собор. Каюсь – не в каждое воскресенье, но стараемся.
Извозчик довез меня к колоннам главного входа Исаакиевского собора. Или центрального?
– Так, дружище, – сунул я кучеру двугривенный, – держи задаток, подождешь меня здесь.
– Ваше высокоблагородие, тута нельзя, не мое место, – испугался мужик, поспешно убирая монетку в карман. – И городовой здешний гоняет. Вон, если увидит, враз орать примется.
– Скажешь, что ты в составе оперативно-следственной группы, а все вопросы к следователю, – буркнул я, выискивая глазами здешнего городового. Наверняка должен быть.
Вот, точно, прямо к нам и идет. Лычек отсюда не вижу, но не меньше старшего унтер-офицера. Неужели собирается наложить штраф за неправильную парковку? Сейчас узнаем.
Я улыбнулся и пошел навстречу. А городовой, узрев чиновника министерства юстиции, отчего-то резко остановился. Что, намылился развернуться и удрать? Правильный ход мысли у человека, понимаю. Юстиция – такая штука, с которой городовым лучше лишний раз не встречаться. А тут коллежский асессор, с шейным крестом. Начальство по определению. Я бы, на его месте, сделал крюк, чтобы не встретиться.
Вот и городовой решил улизнуть. Но поздно.
– И куда это мы убегаем, господин унтер-офицер? Я как раз хотел с вами пообщаться, – сварливым тоном старого дядюшки поинтересовался я, потом представился: – Следователь Чернавский.
– Здравия желаю, – уныло поприветствовал меня унтер, вскинув руку под козырек.
– А представляться кто будет? – ласково посмотрел я в глаза городового. – Я вам, господин старший унтер-офицер, должность и фамилию назвал, можно сказать, доложился, как ответственному над данной территорией.
– Старший городовой Петров! – уже более четко и уверенно доложил полицейский чин.
– Вот и отлично, – похвалил я унтера, пытаясь сделать некоторую оценку его качествам.
В меру крепок, с красивыми усами. Старший унтер, но медали «За безупречную службу» у него нет. Стало быть, прослужил меньше пяти лет. Зато на груди имеется «аннинская» медаль. Если точно – «Знак отличия ордена святой Анны». Не могу сказать, за что у городового медаль, но в армии их дают далеко не всем нижним чинам.
Как бы между прочим поправил эфес собственной шпаги с «клюквой», потом спросил:
– Звать-то вас как, старший городовой? Имя и отчество?
– Иван Петрович, – растерялся тот.
А я, чтобы окончательно добить человека, протянул ему руку и сказал:
– А меня звать Иваном Александровичем.
Удивленный городовой ухватил мою ладонь аж двумя руками и даже потряс.
– Иван Петрович, догадываешься, зачем сюда следователь приехал? – задал я первый вопрос, а потом, почти без паузы, и второй: – Когда самоубийство случилось, сам дежурил или сменщик?
– Так какой у меня сменщик? Я тут, почитай, денно и нощно, даже в праздники иной раз выходить приходится, – вздохнул Петров. – Давно прошу господина пристава помощника, а он одно твердит – дескать, место тут у тебя спокойное, служи. Иначе, дескать, переведет меня на Сенной рынок, стану там воришек ловить.
Я покивал, демонстрируя сочувствие – нехватка средств, недостаток кадров. Все, как всегда. Поинтересовался:
– Сам видел, как человек упал?
– Сам все видел, своими глазами, – ответил старший городовой и показал мне куда-то вдаль. – Я вот, ваше высокоблагородие, тамотка вот стоял, вверх глянул – а он летит. Я побежал, а уж чего и бежать-то было? Шмякнулся он, итальянец-то этот, кровь в разные стороны брызнула.
– Пойдем, Иван Петрович, покажешь, где ты стоял, и куда тело упало, – осторожно потянул я старшего городового за рукав.
Мы с Петровым перешли Адмиралтейский проспект, отошли к Александровскому саду, с краю которого имелось некое деревянное строение. Запашок от него, конечно, есть, но в пределах разумного.
Иван Петрович, слегка смутившись, сообщил:
– Я, ваше высокоблагородие, сюда по малой нужде зашел, а как вышел, пошел к своему посту – мне велено вокруг Исакия ходить, а еще до Малой Морской, а там уже не мой пост, а Яшки Светлова… Виноват, городового Светлова. Нам еще приказано время от времени на другие участки заходить, глянуть – как там сосед? Яшка-то иной раз ленится на мой участок заходить, ну да ладно, он еще молодой, не обуркался… А вот старший городовой Онищенко, у которого весь Александровский сад, все время ко мне подходит, посматривает.
Правильно, что городовым велено держать друг друга в поле зрения.
Петров был слишком словоохотлив. Скорее всего, нервничает человек, но я его не перебивал, а внимательно слушал. Пусть говорит, авось, в словесном потоке что-то и скажет. Кое-что он уже сказал, но об этом попозже.
– А вот, значит, глянул – ё-мое, летит. Подбежал я к этому мертвецу, он уже и не дышит. Я его потрогал – как есть мертвец. Да с такой высоты упасть – любой насмерть убьется. Башка… виноват, голова вдребезги, кровь с мозгами размазана. А башмаки у него в сторону отлетели – сажени на четыре.
Я оценил расстояние, с которого городовой наблюдал падение. Удивительно, что унтер вообще успел хоть что-то да рассмотреть.
– Он откуда летел – из-за колоннады или от ангелов?
– От колоннады, – уверенно ответил Петров, потом вытянул руку. – Вон, апостол Петр, так справа от него и вылетел. А верхняя площадка, где ангелы, она второй год закрыта.
– Как же он на крышу-то не упал? – подумал я вслух.
И впрямь, смотровая площадка Исаакиевского собора окружена барьером. Даже если по дурости, или по случайности (голова закружилась) перевалился через барьер, то на землю не упадешь. До окончания крыши еще изрядно. А если умудриться скатиться, то все равно, упадешь на крышу.
– Верно, через барьер перелез, прошел сколько-то шагов, а уже потом спрыгнул, – уверенно вынес вердикт старший городовой.
– Ясно, – кивнул я, хотя ясно было лишь одно – это не несчастный случай. Спросил у унтера: – Иван Петрович, ты, часом, не разглядел – кроме самоубийцы на площадке никого не было? Не мог человека кто-то толкнуть?
– Вот, чего не знаю, того не знаю, а врать не стану, – помотал головой Петров. – Филька – привратник тутошний, говорит, что итальянец один полез, никого больше не было.
– Ага, а теперь показывай, куда он упал, – попросил я.
– Так туда упал, куда вы своего извозчика поставили, – ответствовал старший городовой, потом пояснил: – Ругает начальство, если коляска к самому собору подъедет. Мол – пусть ставят у сада, где у извозчиков стоянка.
– Ничего, сегодня тебя начальство ругать не станет, – бодренько отмахнулся я и отдал старшему городовому свою визитную карточку. Зря что ли матушка их заказывала? – Скажешь, пытался отогнать, но следователей от места происшествия отгонять нельзя. А мне невместно туда-сюда бегать.
Где я такое слово дурацкое выкопал, как невместно? В этой реальности его нет, значит, в какой-то тамошней моей книге про попаданцев. А гнать коляску к стоянке, потом туда же бегать, мне нынче в лом.
Иван Петрович глянул на картонный прямоугольник и обмер:
– Виноват, Ваше Светлость.
– Светлость – это к светлейшим князьям, а я только граф, – хмыкнул я. – Тебя же на воинской службе учили титулованию? Тем более, Иван Петрович, я вам уже представился по имени-отчеству.
– Так точно, Ваше Сиятельство, по имени и отчеству, – козырнул старший городовой.
Я только рукой махнул. Ладно, хоть так, хоть этак.
Вместе с городовым мы подошли к коляске, которую я оставил.
– Отъедь-ка подальше, – приказал я извозчику и тот послушно сдвинул свою таратайку с места, освободив нам нужный участок булыжной мостовой.
– Вот сюда итальянец упал, – махнул рукой Петров. – Вон, если присмотреться, так еще и кровь видно. Ночью дождь шел, размыло, а иначе бы пятно больше было.
Кровь? Есть на мостовой какое-то пятно, но если не знать, то и не подумаешь, что это кровь. Соскоб и анализ крови делать не стану, все равно не сделать, да и надобности такой нет. Но пятнышко мне это необходимо, как точка падения. Я же все равно план составлю. Смешно? Возможно, но пусть будет.
Попытался прикинуть траекторию полета этого итальянца. Как там его – Карло…? А по фамилии? С чем-то была у меня ассоциация. А, так с моим литературным персонажем. Монт – гора. Карло дель Монте. Дель, скорее всего, фамильная приставка, означающая принадлежность к какому-то объекту. Типа – граф де Ля Фер. По-нашему бы звучало – Карл с Горы, или Карл Горский.
Ну да ладно, фамилия, как фамилия. А траектория получается косая. Ежели он падал от того места, где статуя апостола Петра (место повыше, но я так, для ориентира), то должен бы упасть вниз и ближе к стене собора. А тут его не то закрутило, не то еще что-то. Придали ускорение? В спину толкнули?
Или, еще один вариант – Карло перебрался через ограждение, прошел к краю крыши, а уже потом оттолкнулся и его понесло вправо, а не прямо. Могло такое быть? Запросто. Но мог и не отталкиваться, потому что на крыше скат, не устоял на ногах, покатился, а потом полетел.
– Значит, он уже мертвый лежит, ты к нему подбежал, а что дальше? – решил уточнить я.
– А что дальше? – хмыкнул городовой. – Дальше сразу же толпа собралась, сгрудились – ахают да охают. А я народ подальше отогнал, а потом начал подмогу высвистывать, а как Светлов с Онищенко прибежали, то Яшку в участок послал, чтобы господину приставу доложил, а Онищенко велел в собор пойти, у Фильки простынь взять, если есть, или какую-нибудь тряпку побольше, чтобы лицо закрыть. Уж больно все страшно было. Куда годится, чтобы возле собора покойник лежал?
– Начальство быстро пришло? – поинтересовался я.
– Быстро, – кивнул Петров. – И четверти часа не прошло, как сам господин пристав – его высокоблагородие господин Киселев пришел, а с ним из сыскной полиции – агент Бокарев, который в нашем участке сидит.
– А дальше?
– А дальше, как водится, Бокарев меня опросил, потом Фильку, а господин пристав велел Светлову с Онищенко самоубийцу в покойницкую везти. Куда ему тут лежать, на булыжнике-то? Так и чего лежать-то, если сам скинулся? Самоубийство, чего уж тут? Даже врача не стали звать, ни к чему. Если бы убили, так совсем иное дело. Вначале в собор отнесли – в притвор положили, а уже потом в покойницкую отправили. Я, конечно, когда вечером со смены пришел, рапорт написал на имя господина градоначальника.
– Одет он как был? Возраст? Приметы какие?
– Одет обычно – партикулярное платье, дорогое, – сообщил старший городовой. Скривив губы, добавил: – Правда, чулки дырявые и заношенные. Пахло сильно… Ну, пахло-то еще от того, что в штаны сходил, пока летел. Лицо в крови было, но кожа смуглая, с усиками. А возраст… Ну, вас-то он постарше, лет тридцати.
В штаны сходил… Могло такое и в падении быть, а могло и в момент удара о землю, пока мозг еще был жив. Типично для самоубийц.
– А в которую покойницкую повезли? В Мариинскую?
– Туда и отвезли. Всех покойников, которых на нашем участке находят, туда везут.
– Карманы у самоубийцы проверяли? Документы какие-нибудь или бумаги смотрели? – поинтересовался я.
– Смотрели, как же без этого? Господин пристав и агент и смотрели, и опись прямо на месте составили. Бумажник достали, при мне деньги посчитали – помню, что там сорок рублей было, бумажками, и семьдесят копеек серебром. Визитные карточки – с двух сторон, на нашем и на французском. Или на итальянском? Еще письмо какое-то. Часы золотые с цепочкой, ключ. Ключи и ценности какие мы в первую очередь забираем.
Бумажник, часы с ключами, это ладно. А вот письмо, это интересно. Впрочем, оно может быть простое, вроде записки фельдшера о том, что травится сам.
– И куда это все делось?
– Все, что в карманах было, господин пристав в участок отнес. Он по случаю самоубийства рапорт должен составить, а к нему и письмо – ежели, оно прощальное, приложить, и визитку. А деньги да часы родственникам положено вернуть. Если еще кольца какие были, крестик там, ценный, это уже в покойницкой снимут.
– Теперь такой вопрос. Ты уже не один раз упомянул, что самоубийца – итальянец. Откуда узнал? Из визитки?
Старший городовой сдвинул фуражку, почесал затылок, потом сказал:
– А тут, ваше высокоблагородие, такое дело, – начал он. – Когда вокруг самоубийцы толпа стояла, послышалось мне, что кто-то сказал – дескать, итальяшка спрыгнул, вот и все. Но кто сказал – не помню, не видел, народу много толклось. Но голос мужской, это точно. Вот, в памяти-то и отложилось, что итальянец, а потом уже, когда господин пристав карточку посмотрел, прочитал вслух – мол, секретарь посольства, Карло какой-то. А Бокарев вздохнул – дескать, теперь жди начальство по нашу голову, бумаги не напасешься, чтобы отписываться.
Понятное дело. Если самоубийство простого смертного, городовой написал бы рапорт своему приставу, а тот включил краткую выдержку в ежедневный отчет начальнику полицейского отделения. А на выходе градоначальнику осталась бы лишь констатация факта. А тут не простой иностранец, а дипломат. И кто-то был неподалеку от собора и констатировал – мол, итальянец спрыгнул. Любопытненько. Карло с кем-то из друзей-знакомых поделился своими планами? И знакомец из русских.
– Что ж, Иван Петрович, пойдем теперь с привратником пообщаемся, – предложил я, кивая на вход. – Филька, Филимон то есть, он и на самом деле привратником числится?
Не упомню, чтобы такая должность существовала. Привратник ассоциируется с кем-то таким, вроде апостола Петра, встречающего души усопших в раю.
– Алтарник он, – уточнил старший городовой. – Но тут, в Исакии, он и за сторожа, а коли понадобится, и за пономаря, если праздник какой.
Помешкав, Петров сказал:
– Со странностями он, Филька. Иной раз так хочется по шее дать, но нельзя, как-никак, стихарь ему положен.
Мы вошли под мраморные холодные своды собора Исаакия Далматинского. Как и положено, сняли головные уборы, осенили себя крестным знамением.
