Текст книги "Убей-городок (СИ)"

Автор книги: Евгений Шалашов

Соавторы: Владимир Зингер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

В стране, где вместо дорог – направления, такой самолётик был просто необходим. И туда, куда было сложно доехать, можно было долететь. И никого не удивляло, что рядом с какой-то захолустной деревней располагался аэродром, куда можно было прийти и улететь километров за сто, сто пятьдесят. И по области, и в Ленинград, кстати.

Вспомнилась одна поездка, первая, наверное, потому и запомнил, в Вытегру. Туда нужно было лететь по каким-то делам, с кем-то беседовать, что-то выяснять. Детали сейчас уже стёрлись из памяти, но хорошо запомнился сам полёт. Первым делом шибануло в нос специфическим запахом, который свидетельствовал о том, что дополнительной платой пассажиров за проезд часто могла являться сдача желудочного сока. И запах от подобных процедур выветриваться не успевал.

Брезентовые сидения, типа раскладных дачных стульчиков, минимум комфорта, а если сказать честно – то полное его отсутствие. Но зато полное ощущение полёта, которое не получишь ни на одном другом самолёте, тем более на каких-нибудь реактивных, которые летают выше облаков. Летал в свое время. Тоже отсюда, но уже с другого аэродрома, более современного. И в пределах России (это по работе на благо капиталистов!), и так, в отпуск с женой.

Так вот, на современных самолетах ты увидишь разве что облака. Или – если при полете в Крым, воду красного цвета.

Здесь всё тебе видно.

Всё интересно, всё необычно. Всё заставляет смотреть со вниманием. Правда, мотыляло его, как помнилось, до такой степени, что я тоже начал подумывать о сдаче желудочного сока. Но, слава Богу, обошлось.

Почему-то дверь в кабину всегда оказывалась открытой. Может быть в случае аварии пилот рассчитывал первым смыться из самолёта? Не знаю. А если серьёзно, то где-то я читал, что этот биплан – один из самых безопасных, и способен планировать и приземлиться при полном отказе мотора.

Хотя, к чему мне лишние воспоминания? Если все в этой жизни у меня повторится, так я опять полечу в Вытегру и опять сумею «насладиться» впечатлениями. А может – отыщется другой желающий, еще не летавший на самолете? Если что – с удовольствием уступлю ему право на командировку.

А сейчас – не пора ли искать дорогу обратно, к парому?

В общем, квест у меня случился из разряда «пойди туда, не зная куда», «найди то, не зная что». Соответственно, условиям задачи и результат, в общем-то, был понятный и ожидаемый. Напрашивается одно нехорошее слово, но не стану его использовать. Все правильно поняли.

В определённый момент я почувствовал даже какое-то облегчение. Все-таки, в каком-то смысле моя совесть чиста. Я предпринял необходимые попытки, сделал необходимые шаги. И то, что не получил нужного результата, значит, его и не должно быть.

Я решил думать так: ежели результата нет, так значит, его просто не существовало в природе. Не существовало в природе ни трещины, ни портала временного, ни обозначений этого места. Стало быть, придется принимать мне новую-старую жизнь как данность. А может, попробовать что-то в ней поменять? Чревато, конечно, «давить бабочек», но кто знает, может мне это и нужно сделать?

Глава восьмая. Жаль нет ружья…

На «больничном» хорошо сидеть здоровым людям. Сиди себе, книжки читай, телевизор смотри. Но в моей жизни такого ни разу не бывало. Напротив – иной раз приходилось выходить на службу с температурой. Сейчас бы сказали – так делать нельзя! Заразите других! А в мое время это вроде бы и нормально. На ногах стоять можешь? Значит, работать тоже можешь.

Сегодня вечером я пожалел, что не послушался доктора, который мне не рекомендовал физических нагрузок в течении полугода. Не спится, печень болит, хорошо еще, что крови нет. Но сам виноват. Нечего было козла матуринского изображать, и отыскивать «портал» в поле чудес, то есть – в будущее.

Значит, «портала» нет, и не будет, и мне предстоит снова прожить свою собственную жизнь. Идти потихонечку по служебной лестнице, получать звания, и уйти на пенсию в звании полковника. Карьера, в общем-то у меня неплохая, из младших лейтенантов полковниками становятся один на тысячу. А может, в здешней реальности я и генерал-майором смогу стать? Не стану повторять тех ошибок, что совершил в прошлой жизни, прогнусь, если потребуется. А может и прогибаться не придется, я и так получу большие звезды?

А может случиться совсем другое. Застряну в должности участкового инспектора, лет через пять получу приставку «старший», до майора к «дембелю» дослужусь. Это дяде Пете выше капитана не светит, а лет через пять, или десять, «потолки» для должностей поднимут. Майор, это конечно, поплоше, чем полковник, но тоже не самый плохой вариант. А может и так случится, что уволюсь я на хрен, пойду работать на стройку, или на мартен, или отправлюсь получать педагогическое образование, а потом остаток дней стану сеять разумное и светлое. И уволить меня могут за что-нибудь, и кирпич на голову упадет. Нет, на самом-то деле вариантов море.

Если не спишь, то снова и снова в голову лезут всякие мысли, а вместе с печенью, ноет и совесть. Хотя, совесть-то тут при чем? Но все равно, получается, я был не совсем откровенен с Митрофановым, который меня опрашивал на предмет ранения. Опрашивал, а еще и легонечко "колол«.Да-да, именно что колол. Вы думаете, Джексон задал вопрос о том – красивая ли баба, из-за которой меня пырнули, по доброте душевной или из любознательности? Как же. Женька, мент прожженный и оперативник от бога. А оперативников, которые задают потерпевшему праздные вопросы, таких не бывает. Потерпевшие (слова «терпила» еще не появилось), они на то и существуют, чтобы скрывать от уголовного розыска правду. И, неважно, кто тут перед тобой, случайный ли человек, или твой приятель. А мы еще даже и приятелями не стали.

Но дело-то еще и в том, что кроме сомнений, мне рассказывать было не о чем. Да и ситуация, если честно, была такая, что я в палате не очень-то хорошо соображал – где я вообще нахожусь, откуда здесь взялся молодой Митрофанов, которому уже почти семьдесят? Так-то вот.

Что ж, теперь о сомнениях. В году этак э-э восемьдесят седьмом, а то и в восемьдесят восьмом, точно уже и не вспомню,но я уже майором был, подполковника ждал, разговаривал я со своим коллегой из СИЗО. Должность у него – заместитель начальника по оперативной работе, в просторечии именуется как «кум».

В показателях оперов СИЗО есть количество явок с повинной, полученных от сидельцев. Повинки жулики пишут самые нелепые, и их принимают. Нельзя пренебречь. А пишут и от скуки, и от желания создать о себе хорошее мнение, и ради желания отомстить ментам хоть по мелочи– задать им работы. А еще бывает, что из желания совершить побег, если пишут про себя и будет проверка показаний на месте.

Естественно, что мы, оперативники, работавшие на «земле», поддерживали контакты с оперчастью. Их задача выявлять латентные преступления, а наша – их раскрывать.

И вот, некий подследственный (фамилию я уже и не помню)пишет, что «Твердо решив встать на путь исправления, сообщаю об известном мне преступлении, совершённом моим знакомым по кличке „Босой“ примерно десять лет назад. Он упоминал в разговоре, что порезал какого-то милиционера из-за ружья, и ему за это ничего не было. Фамилию этого „Босого“ я не знаю, но мне известно, что он умер за пару лет до Олимпиады».

Он даже фамилии не помнил, звал либо по кличке, либо Серегой.

Никакая это была на самом деле не повинка, а «заклад» какого-то своего приятеля – поступок совсем не поощряемый в тех стенах. И поступить так мог только сиделец авторитетный, не боящийся разборок, узнай сокамерники о таком поступке. Или у него была какая-нибудь отмазка. Одна из них или даже две были очевидны: личность фигуранта повинки получалась неизвестной, да и был он уже, как говорится, в лучшем мире. Так что ищите, граждане менты, ищите, стирайте мозги и ноги до мозолей, а мы посмеёмся. Или всё сообщение было совершеннейшей лажей, рожденной по каким-то соображениям, нам вообще не известным.

Так что вроде и появилась надежда на раскрытие, но не факт, не факт. Во-первых, преступление случилось давно, прошло больше десяти лет. Если и раскроем, так сроки давности, скорей всего, истекли. Надо бы посчитать, а я уж и не помнил, по какой статье было возбуждено уголовное дело. А во-вторых, а это самое главное – преступник (ну да, он пока не преступник, суда-то не было, но так удобнее), совершивший преступное деяния умер.

Вот, собственно-то говоря, и вся информация.

А мне Владимир Иванович поведал лишь потому, что знал, что меня когда-то подрезали. Все-таки, нашего брата бывает, что и режут, да и стреляют, но не настолько часто, как это показывают в кино. Но так бывает, если кто-то осмелел по пьяни, или на семейном скандале. А вот чтобы так, чтобы кто-то сидел в засаде, или отслеживал милиционера от самого дома, такое никто припомнить не мог. Даже среди самых отпетых бандитов дураков нет. За умышленное убийство сотрудника милиции или дружинника светила «вышка».

Так что, получил я информацию, принял ее к сведению, но не более того. А что бы я стал делать? Нет, теоретически я мог бы поднять архивы, отыскать – а кто же такой Серега, да чтобы он меня настолько возненавидел? Но это, на самом-то деле, возможно только теоретически.

Только, зачем мне все это? Этот гражданин давно умер, его могилу я бы искать не стал. Да и за давностью лет уже и подзабыл о том случае. Нет, не то, что забыл, но уже как-то все утряслось, улеглось. Возможно, если бы этот человек и был жив, то я бы с ним и поговорил. Но опять-таки – зачем? Пристыдить? Да упаси боже. Вот, если бы он меня насмерть убил, тут да.

Но нынче, если принять за основу, что мое сознание переместилось в мое же собственное, пусть и подраненное тело, все складывается несколько иначе. Мой, скажем так, обидчик, он еще жив. И вполне реально его найти. И что, сообщить Митрофанову? Мол – пришла из астрала весточка? Так не поверит, ему факты нужны. Кто тебе рассказал? А что ты видел? А почему раньше молчал?

А фактов-то у меня и нет. И слово астрал пока неизвестно. Надеюсь, при перемещении сознания мозги я не растерял. (Образно я, прежние мозги должны в старом теле остаться).

Но одна зацепка есть. И даже не одна, а целых две. Во-первых – кличка. Но выявлять злоумышленника по кличке – не самый легкий способ. Город у нас большой, ищи хоть босых, а хоть и обутых – замучаешься.

А вот вторая зацепка, она более перспективная. Коли порезал из-за ружья, то этот Сергей, любитель охоты. А кто у меня на участке охотник с таким именем? Не помню. А если и есть, то тоже не помню – что я такого успел сделать?

Нет, охотника-то я вычислю мигом, надо только до опорного дойти, там все данные есть. Но все равно, что-то бы я должен вспомнить. Но это, если «злодей» с моего участка. А он может оказаться с соседнего, а то и вообще из Заречья.

Думай голова, шапку куплю.

Ученые говорят, что человек никогда ничего в этой жизни не забывает. Все, что он когда-то видел и слышал, он помнит. Другое дело – как вытащить из глубин сознания нужную информацию? Это вам не записная книжка, не компьютер.

Так и то, книжки и компьютеры не безупречны.Если забьете в поисковик запрос, он вам сразу выдаст нужную информацию? Нет, выдать-то выдаст, только все равно, искомое придется поискать среди прочих ссылок. И с записными книжками тоже не всегда гладко. Вот, предположим, листаешь и натыкаешься на Шмалько Александру Валентиновну, почему-то записанную на букву «н», вместо «ш». Думаешь – а с чего бы вдруг? Вроде, я стараюсь записи вносить аккуратно, а тут, на тебе. Пытаешься доискаться до причины. Может, эта Александра Валентиновна нотариус, налоговый инспектор, потому и попала на «на»? Память поднапряжешь, вспомнится, что она стоматолог. И какая связь? А потом тебя осенит, что когда записывал ее данные, то очень спешил, и книжку открыл не там, где положено, а где та открылась.

Вот и с человеческой памятью так. Что-то открылось, а потом вдруг такое вылезло, что и вспоминать не захочешь. Вспомнилось, как та же Аллочка губки кривила, когда я ее в кино приглашал. Намекала – дескать, в ресторан бы неплохо, а потом можно и куда-то еще. Но на ресторан у меня денег не было, а намеков я тоже не понял. М-да...

Значит, Серега, обиженный мною охотник. Нет, все равно не припомню. Стоп. А если плясать от печки? Из-за ружья он меня порезал... Обиженный, блин. Чем можно обидеть охотника? А тем, что ружье это у него отобрать. А вот это-то я как раз и мог сделать. Ну да, вполне себе мог. Скажем – получил человек срок, а то и «административку», или он подозреваемый по уголовному делу, то по закону огнестрельное оружие у него следует изымать. А кто изымает? Правильно, участковый инспектор. Так, уже теплее. Но пока еще не горячо, потому что ружей изъятых... Не скажу, что их тысячи, даже не сотни, но какое-то количество наберется. И какое ружье и когда изымал – тут я не вспомню. И, добро бы, коли изымал только на своем участке, но в дежурные сутки приходилось выезжать и по адресам.

Значит, где искать сведения об изъятом ружье? А только в одном месте. И место это – разрешительная система, или по-простому, между своими – «разрешиловка».

Некоторые граждане в запальчивости считают, что в разрешительной системе работают боги. У богов тихие голоса, склонность к занудству и вежливые манеры, но одно упоминание о них заставляло дрожать поджилки многих строгих начальников различных организаций, а чувствительных барышень из множительных центров сразу отправляло в обморок. Ещё бы: охотничье оружие, сдявы (сильно действующие ядовитые вещества), взрывчатка, работа множительных центров и отдельных множительных аппаратов на предприятиях – всё зависело от этих людей, как и ещё чёртова туча непонятных простому милиционеру функций и полномочий. Для кого-то они были даже страшнее Главлита, ведавшего вопросами цензуры. А как же иначе: Главлит далеко, а разрешители с их броненосной неуступчивостью – вот они. И ни за что не простят, если вдруг обнаружат размножение не тех бумаг, которые надобны, а какой-нибудь брошюрки с кулинарными рецептами, будь они неладны.

Вспомнилось, как читал однажды данную мне только на одну ночь под страшное честное слово «никому ни-ни» пачку замызганных листов папиросной бумаги с почти неразличимым шрифтом (экземпляр, наверное, десятый) воспоминаний Светланы Аллилуевой. При передаче материалов в воздухе витало страшное слово «самиздат» и пахло нарушением закона. А как же иначе, если в стране не только множительные аппараты, но и каждая пишущая машинка подлежала строгому учёту и правильному применению?

Я шёл в разрешиловку, и из её многочисленных функций меня интересовала только одна – оружие, а именно – охотничье гладкоствольное. Попасть хотелось к Васе Парманову, инспектору чуть старше меня возрастом, с которым, как я надеялся, разговаривать будет попроще, чем с его матёрым коллегой. Вася был никакой не Вася, а очень даже Гайбулла Икрамович, что ярко подтверждалось его смуглой узбекской внешностью. Васей, по слухам, его стали звать с лёгкой руки командира комсомольского оперативного отряда Василия Жуковского, идейного борца с преступностью и житейского философа одновременно. Это ему принадлежала фраза «Эх, Вася!», которой он публично корил себя за что-нибудь неправильное. Во время какого-то совместного милицейско-комсомольского рейда, в котором участником оказался и Парманов, Жуковский произнёс свою сакраментальную фразу, а она возьми, да и прилипни каким-то чудом к инспектору. Парманов, к его чести, не обиделся и легко откликался в дальнейшем на своё новое русское имя.

Я помнил, что мы неплохо ладили, пока Вася служил в Череповце. Никуда он не перешёл, так и работал в своей разрешиловке, несмотря на маленькие потолки по должности и званию. А когда страна затрещала по швам, он уехал на родину, то ли в хлебный Ташкент, то ли в солнечный Навои. Доходили слухи, а может придумки, что он получил очень высокую должность и процветает напропалую. Кто знает? Будь я на его месте, тоже бы сочинил что-нибудь подобное при любом развитии событий. Но такое счастье выпадало немногим. Не ко всем уехавшим в те времена их исторические родины были одинаково щедры и благосклонны. Некоторым пришлось возвращаться. Но отношение к ним было уже несколько другое. Вернувшийся – это совсем не одно и то же, что не уезжавший. Вот так.

Надо признаться, я шёл к Васе с целью его обмануть. Немножко. Совсем чуть-чуть. И при этом помыслы мои были чисты. На мою удачу, он оказался на месте и без посетителей. И я взял быка за рога. Легенда была следующая: начальство требует с меня акт передачи в разрешительную ружья, которое я ранее изъял у одного гражданина. А я, разгильдяй и редиска, эту бумагу куда-то заховал и не могу найти. И мне надо сделать копию, чтобы от меня отвяли. Убей, не помню, к месту ли я употребил давно привычный мне термин «редиска» (в каком там году вышли «Джентльмены»?), но вроде прокатило. Значит в строчку.

Ну, и что здесь крамольного, в моей истории? А то, что никакое начальство ничего с меня не требовало. И я вообще не помню, изымал ли какое-либо оружие в обозримом прошлом. Если окажется, что я ничего не сдавал сюда вообще, то объясняться с Гайбуллой будет стрёмно. Тогда зачем весь этот цирк? Да затем только, чтобы мне самому узнать, был ли такой факт в прошлом, а ещё затем (и это главное) – кто этот нарушитель. И если звёзды сойдутся как надо, я получу уверенность в том, что сумасшедшая идея, посетившая меня после встречи с Митрофановым, есть не болезненная химера, а вполне добротная версия, могущая привести к нужному результату. Это там, в моём то ли будущем, то ли прошлом махать крыльями и кулаками было уже поздно. А теперь, раз уж такая оказия случилась, почему бы и не раскрутить ситуацию? И мне вдруг подумалось, что ходить неотомщённым более сорока лет – это избыточная милость к моему обидчику.

Моя легенда Васю не удивила. А что, может к нему с такими вопросами не один я хожу? Он вытащил из металлического ящика, огромного как шифоньер, толстый журнал, но в руки мне его не дал (вот они, зануды!), а стал смотреть сам.

– Тебе который? – спросил он через некоторое время блуждания по страницам.

Ого! У меня, оказывается, не одно ружьишко сдано было сюда.

– А давай оба, на всякий случай. – рискнул ответить я, надеясь, что их там не окажется три.

И ничего плохого не произошло. Вася заложил двумя линейками нужные страницы в журнале и передал его мне. Оказалось, что первый случай был вообще не про то – вдова сдавала ружьё на реализацию в связи со смертью владельца. Это на порядок увеличивало мои шансы на нужный результат во втором случае. К нему я и перешёл. Итак, Бурмагин Сергей Александрович, 1946 года рождения, проживает ул. Ленина, 132 кв.28.

02.05.1976 г. – административный арест 15 суток.

Указ ПВС РСФСР от 26 июля 1966 года.

Дальше шли неинтересные мне на этом этапе сведения о ружье. Дата изъятия – двадцатое мая. Я прикинул, получился самый разгар весенней охоты. Да, болезненное дело для заядлого охотника. А участок-то не мой. Значит, скорее всего, в майские праздники товарищ совершил мелкое хулиганство и схлопотал пятнадцать суток. А дальше по накатанной: в картотеке сопоставили, что он владелец оружия, и начальство поручило по каким-то своим резонам провести экспроприацию стороннему участковому. Что ж, обычное дело. Кстати, мужик-то, хоть и не с моего участка, но почти сосед мой. Живет на улице Ленина, а это от моего общежития минут десять-двадцать неспешной ходьбы.

Я старательно заполнил ненужный мне теперь акт, подписал сам и дал Васе расписаться. Тот поставил витиеватую закорючку (не по-узбекски ли?) и аккуратно подписал сверху листа – «Копия». Ну, не зануда ли?

Душевно поблагодарив «разрешителя», я удалился. Бинго! Пока всё идёт так, как надо.

Глава девятая. Участковый под прикрытием ​

Значит, что мне известно про моего потенциального душегуба? Фамилия и адрес. Пятнадцать суток дают не часто, а если дали – стало быть, заработал. И про ружье, которое я изымал – про это тоже знаю.

Теперь – а что я не знаю? А я не знаю, что это за личность. Теоретически, мог он свои сутки заработать случайно, а сам по себе – милейший человек. Я ведь могу и ошибаться. Не факт, что злоумышленник решил отомстить участковому за изъятие ружья. Получается, надо его проверить по месту жительства.

Общеизвестно, что лучшим другом участкового инспектора являются бабушки у подъездов. Понимаю, что полученная от них информация не может стать доказательством ни для прокуратуры, ни для суда, но нам этого и не нужно. От нас, как правило, требуют предоставлять характеристики некоторых граждан, а кто этих граждан лучше всего может знать? Правильно – бабушки, которые целый день сидят у подъездов, чешут языками и от пристального взора которых не укроется ничего. Ни очередной хахаль Нюськи-парихмахерши, ни фингал, поставленный своей супруге тишайшим Федором Михайловичем – не Достоевским, а инженером со ЖБИК, ни пьяный дебош старшеклассников. То же самое, если жилец исправно здоровается с бабками, выносит мусор и ни разу не был замечен в нетрезвом виде. Или замечен – но так, по мелочи.

Кто-то мне скажет, что маньяки по месту жительства характеризуются положительно. Не спорю. Но сколько их маньяков-то существует? Я за свою практику встречал лишь двух.

Череповецкие бабульки отличаются разнородностью «социального состава» и происхождения. Здесь имеются и коренные «черепанки», помнившие если не городского голову, то установление Советской власти, есть бывшие «вербованные», переехавшие в город после войны и принявшие участие в грандиозной стройке, есть и те, кого дважды переселяли из собственных жилищ – первый раз, когда заливали Рыбинское водохранилище, а во второй – когда из-за строительства новых микрорайонов деревянные дома шли под снос. Имелись и бывшие деревенские бабульки, которых дети перевезли в Череповец, чтобы получить квартиру побольше.

Что характерно – при разном уровне образования, культуры и достатка, старушки уживались друг с другом. Но, что очень важно для участкового – каждая из них отмечала какую-то деталь, оставшуюся незамеченной для товарок.

Самое лучшее – проводить оперативно-розыскные мероприятия «по гражданке», «под прикрытием» какой-нибудь сугубо мирной профессии – слесаря-сантехника, сотрудник СЭС, инспектора по охране окружающей среды, а еще лучше – журналиста. Увы, такое не всегда удавалось, потому что форменная одежда для участкового – обязательна, а бегать туда-сюда переодеваться, бывает просто некогда. Да и стрёмно так-то шифроваться на своем-то участке, где тебя каждая собака знать должна.

Но сейчас, будучи на больничном, я мог себе позволить прийти на улицу Ленина в гражданской одежде. Участок-то все равно не мой, не узнают. Есть, разумеется, вероятность, что кто-то из особо глазастых бабулек признает во мне милиционера, приходившего изымать ружье у гражданина, но это маловероятно. Одно дело – человек в форме, совсем иное – гражданское лицо.

Решив, что нынче я побуду фотокором, одолжил у соседа Валентина фотоаппарат. Вспомнил даже, что когда-то, давным-давно, я у него его уже одалживал. Даже марку вспомнил – «Смена 8-М».

Правда, тот предупредил, что разрешает отснять не больше трех кадров – а если больше, то придется компенсировать всю пленку. Ну, мне и трех кадров за глаза и за уши.

Искомый дом, второй подъезд. Около подъезда, как водится, лавочка, на которой сидят три бабушки.

На первом этаже список всех жильцов, проживающих в подъезде. Никакой тебе защиты персональных данных. Но список мне не нужен, потому что и так знаю, что гражданин Бурмагин проживает здесь.

Бабульки, приметив чужака, насторожились.

– Добрый день, – улыбнулся я бабулькам, демонстрируя свои зубы. Заметим – еще не леченные!

– Добрый... Добрый... – прошелестела скамейка.

– А я с «Ударной стройки», – сообщил я. – Внештатный фотокорреспондент. Вот, хожу, фотографирую наши дома, подъезды.

«Внештатный» фотокорреспондент – понятие растяжимое. Это может быть кто угодно. Но зато слово вызывает доверие.

– Можешь и нас сфотографировать, – предложила бабулька в белом платке в горошек. Я еще разок улыбнулся – еще ширше (или ширее?) и щелкнул кнопкой футляра, демонстрируя желание запечатлеть всю троицу, но две оставшиеся бабушки заахали:– Куда нас снимать-то? Не готовы мы...

Ну да, ну да. Даже пенсионерки предпочитают, чтобы их фотографировали при всем параде. У одной-то платок был нарядный, а у второй и третьей – повседневные.

Я только пожал плечами и присел рядышком. Первый контакт налажен. Приступаем к следующему этапу.

– Конкурс в городе намечается – фотография самого лучшего дома, и самого дружного подъезда. Хожу вот, дружный подъезд ищу. У вас как?

Эх, какую хрень я несу. Самый дружный подъезд. Это как?

– А что у нас? У нас, как у всех, – запереглядывались старушки.

– Никто не пьет? Не скандалит? Я что-то про жильца из двадцать восьмой квартиры слышал...

– Из двадцать восьмой? Это ты про Серегу Бурмагина, что ли? – хмыкнула бабуля в белом платке.

– Не уверен, – пожал я плечами. – Я только про квартиру слышал, а уж кто там живет – не знаю.

В разговор вступили и другие бабушки. Но я теперь не фиксировал – кто и что сказал, а только слушал.

– Так в двадцать восьмой Серега-то и живет. Раньше-то с ним его жена жила – Полинка, да двое деток, а теперь он один.

– Да где один-то? Кажий вечер к нему собутыльники шастают. Из квартиры уже все вынес и пропил. Надо бы участковому сказать.

– Так чего про Серегу-то говорить? Раньше-то, мужик как мужик был, пил как все – по праздникам, да по выходным, жену свою пальцем не трогал, а как по весне запил, да жена ушла, совсем с катушек сошел. Все лето пьет, вроде уже и с работы уволили, а ведь хороший работник был.

– Ага, жена детей забрала, а сама в Шексну уехала, к отцу с матерью. Серега уже два раза туда ездил, а Полька обратно ни в какую возвращаться не хочет. А у Польки отец в колонии работает, обещал, что если еще раз зятя увидит, так прямо сам его в колонию и отправит.

– А Серега-то, от батьки своего покойного ружье имел. Как весна – он на заводе отпуск брал за свой счет, да на охоту ездил. как запил, так дебоширить начал. Стекла все в подъезде расколотил, соседу дверь высадил. Участковый наш его два раза предупреждал, а в третий на пятнадцать суток посадил. А потом ружье отобрали, так он совсем озверел.

Здешний участковый, сколько помню, Петр Николаевич Курганов. Человек неплохой, даже и добрый. Если уже он не выдержал, отправил на сутки, то заслужил Бурмагин. Только вот, если Курганов отправил хулигана на сутки, то почему он решил мстить именно мне? И, словно подслушав мои мысли, бабулька в белом платке сказала:

– Серега-то, как у него ружье изъяли – вон, на тебя похожий милиционер приезжал, так и сказал – мол, я эту суку лягавую удавлю. Мечтал до осени дожить, в лес сходить. Авось, пить бы бросил, так и Полина бы вернулась.

Значит, я ружье изъял как раз в разгар весенней охоты, лишив Бурмагина сиюминутного счастья. Отчего тот и слетел с катушек. Значит, я еще и виноват, что он пить не бросил? Ну и ну.

Постаравшись запомнить лица бабулек – вдруг пригодится, повздыхал и засобирался обратно. Как говорится – все ясно. Угрозы, которые слышали бабушки к делу не пришьешь, да и не факт, что они потом свои слова повторят «под протокол, но главное я уже понял. Гражданин Бурмагин решил мне отомстить именно за изъятие ружья. И проделал все очень грамотно.

Но вот что интересно – кто у него был в напарниках? Ведь должен иметься и второй. Тот, что меня отвлек.

Окрыленный своим открытием, я пошел обратно, в родную общагу. Однако, так просто дойти до нее не получилось, потому что на повороте меня остановила молодая женщина.

Полненькая, в ситцевом платье. В двадцать первом веке эту ткань отыскать сложно, а в семьдесят шестом материал считался дешевым. У нас почти все девушки и женщины ходили в ситчике, хотя и считали, что кримплен – это круче. Для невесты пределом мечтаний было идти под венец в кримпленовом платье.

А это у нас кто? Судя по тому, что целеустремленно идет мне навстречу, кто-то из знакомых. Но кто именно? Точно, что не дама моего сердца, такая имелась одна, так и та недавно меня покинула. Возможно, что с моего участка. Да, точно. Показалось даже, что лицо знакомое. Но как зовут, что случилось – не помню. Надеюсь, не какое-то срочное дело? Так я все равно нынче на больничном.

Женщина в ситцевом платье остановилась напротив меня, загораживая дорогу.

– Алексей Николаевич, как тебе не стыдно!

– Во-первых, здравствуйте, – дипломатично отозвался я. – А во-вторых – за что мне должно быть стыдно?

Но про себя я уже догадался, что это чья-то обиженная жена, приходившая ко мне с жалобой на мужа. У меня таких дел – вагон с прицепом. Но помнить каждое такое дело, да еще и случившееся сорок с лишним лет назад – не реально. Немного покоробило слух, что обращается на ты, но для того времени – это нормально. Уже хорошо, что называет по имени и отчеству, а не кричит – эй, участковый.

– А за то должно быть стыдно, что из-за тебя мы квартиру потерять можем, – скривила губы женщина. Вытащив откуда-то из рукава платочек, приложила к глазам. А глазенки-то сухие. Не иначе, слезу пытается выдавить?

А вот теперь я уже знал, в чем тут дело, хотя женщину по-прежнему не вспомнил. Но это, скажем так, тоже банальность.

– Вы ко мне с заявлением на мужа приходили? – риторически поинтересовался я, а потом сам же и ответил. – Приходили. Просили, чтобы я принял меры? Просили. Ваше заявление я зарегистрировал. Объяснительную я у вашего мужа взял, соседей опросил. И что же теперь? Что я, по-вашему должен был сделать?

– А должны были его к себе вызвать, да постращать хорошенько! – назидательно сказала женщина. – И так настращать, чтобы впредь ему неповадно было пить, да на меня руку поднимать. Вы наш участковый, стало быть, он вас послушаться должен. Зачем вы бумажки на товарищеский суд отправили?

Ну вот, опять двадцать пять. Муж жену поколотил, а я должен к нему применять воспитательные меру, а еще и не выносить сор из избы? Понимаю, женщина вгорячах накатала на мужа заяву, остыла, простила, а теперь осознала, что с очереди на квартиру могут снять. Товарищеские суды у нас существуют по месту работы, а у них, как нередко бывает, вердикт суров – объявить порицание и наказать, сняв с очереди на улучшение жилья.

А если не снять, то сдвинуть, пунктов на десять, а это, иной раз, дополнительный год-два, (а может и десять), в семейной общаге или бараке.