Текст книги "Гарем ефрейтора"

Автор книги: Евгений Чебалин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 41 страниц)

Глава 16

Молодой, крепко сколоченный горец в военной форме появился в фотоателье на окраине Грозного под вечер. До закрытия оставалось несколько минут. В ателье уже никого не было, и заведующий фототочкой Рафик Тристанович Стефанопуло, рассыпаясь мелким бесом перед последним, защитного цвета клиентом, усадил его на стул спиной к белому полотну.

– Имеете желание сняться на военный билет или на пачпорт, товарищ военный? – учтиво осведомился Стефанопуло, заряжая «Кодак», и, набросив на себя черное покрывало, превратился в горбатого ворона.

Военный не ответил. Круглые с поволокой глаза его смотрели с хищной оторопью на черную мумию. Стефанопуло стало зябко.

– Я извиняюсь, товарищ военный, – напомнил он о себе из-под хламиды. – Позвольте осведомиться насчет размера, вы-таки намерены делать фотоляпочку на военный билет, пачпорт либо…

– Давай на пачпорт. Другой тоже делай, – с жутким акцентом велел горец.

– Тогда дозвольте снять с вас фуражечку, – вынырнув из-под хламиды, потянулся Рафик Тристанович, но ожегся о бешеный взгляд. Ноздри клиента раздулись.

– Убири лапу, старик, – сказал он клекочущим голосом.

Стефанопуло прошиб пот.

– Позвольте заметить…

– Дэлай свой дэло, – грозно сказал клиент и явственно скрипнул зубами.

Зубовный скрежет пронзил Рафика Тристановича навылет, на него еще никто не скрежетал на службе. Изнывая в недоумении, он махнул крышечкой, пришлепнул ее на объектив, страстно желая одного: скорее бы выметался злой басурман, чтобы наконец закрыть ателье. Он нашлепает этому голомызому в нахлобученной фуражке фотографий на пачпорт, на военный билет и профсоюз. Может даже сделать бесплатно портрет для похорон этому психу, лишь бы скорее закрыть за ним дверь.

– Не извольте волноваться, все сделаем по первой категории, в первую очередь. Будьте любезны явиться завтра в это время…

– Дэлай сичас, – лениво, с невообразимой наглостью велел басурман и сунул руку в карман галифе.

– Позвольте, рабочий день закончился, – рискнул на вибрирующее возражение Стефанопуло. И с ужасом, от которого зашевелился седой пух на голове, увидел пистолет, направленный в собственный тощий живот. Военный встал, жутко хрустя сапогами, закрыл дверь на крючок, поворотился к Рафику Тристановичу и велел:

– Иды.

– К-куда? – слабо взрыдал завателье.

– Дэлай карточка.

Стефанопуло развернулся в три приема, трудно переставляя ноги, пошел в фотолабораторию. Там он проявил фотопластинку, затем напечатал несколько снимков, все время ощущая под лопаткой раскаленный шампур бандитского взгляда.

Горец взял мокрые карточки, восхищенно цокнул языком, сказал:

– Маладэц. Забири свой хурда-мурда, что на три нога стоит. Паедем.

– Куда? – покрываясь испариной, спросил Стефанопуло.

– Похоронный место, на кладбище, – скучно пояснил военный. – Фонарь бири, много свечи бири.

– 3-зачем?!

– Тибя хоронить, – сказал клиент и жутко оскалился.

Перед самым утром Стефанопуло вернулся в город, поднялся на второй этаж, позвонил в свою квартиру. На звонок открылась дверь, охраняемая тремя замками, и блудный сын предстал на пороге бесплотным призраком. Долго и как-то дико взирал он на содом, вызванный его появлением, позволяя себя щупать, обцеловывать и мочить остатками слез, почти выплаканных за ночь женой Соней, детьми, двоюродной теткой и женой соседа – хромого аптекаря Вузовского.

Вскоре содом опал, и тогда в гостиной, опрысканной влагой и валерьянкой, стал завладевать вкрадчивый, но весьма тяжелый запах. Стараясь соблюдать хорошую мину, родичи покидали обитель завателье, пребывая в некоторой обонятельной оторопи.

Когда за последним из них закрылась дверь, Рафик Тристанович, так и не проронивший ни слова, не сгибая ног – на манер разведенного циркуля, прошествовал в ванную и заперся там.

– Рафик, – спустя некоторое время позвала через дверь изнывающая от законного и неутоленного любопытства супруга. – Может, ты все-таки скажешь, где ты шлялся всю ночь и почему от тебя…

– Ша, Соня! – воткнулся в нее фальцет мужа. – Хотел бы я посмотреть на человека утром, если бы его полночи везли с мешком на голове. Хотел бы я его увидеть потом, когда для него на кладбище стали рыть могилу при свечах. Хотел бы я его понюхать, когда его могила уже оказалась занятой гробом. Наконец, ты не можешь вообразить: семейного, порядочного человека заставили сфотографировать, что было в том гробу!

– А что там было, Рафик? – содрогаясь в сладком ужасе, возопила по ту сторону двери жена.

– С тебя достаточно знать про пятьсот рублей, которые я получил за работу, – хладнокровно отшил супругу Стефанопуло.

– Но почему, Рафик?

– Потому что за твой длинный язык меня убедительно обещали укоротить на целую голову, – так ответил супруг и надолго растворился в водяном плеске.

Рассказывали, что, будучи уже на смертном одре, завателье позволил-таки себе экскурс в далекое и ароматное приключение, пышной романтикой расцветившее его жизнь. Он едва приметно подмигнул собравшимся у изголовья и прошелестел на последнем издыхании загадочную фразу:

– Пхе… Пятьсот рублей в одну ночь… стоят-таки неприличного запаха…

Глава 17

Сознание ему вернула резкая табачная вонь, ударившая, казалось, через ноздри в самый мозг. Шамиль попытался открыть глаза, надрывно закашлялся. Веки не поднимались, их сдавила плотная повязка.

К слуху прибился сиплый голос, спросивший по-чеченски:

– Ожил?

– Живучий, пес, – сказали над самым ухом, и еще раз шибануло папиросным дымом.

Он стал прислушиваться к себе. Боль, ноющая, режущая, вклещилась через ребра в сердце, раздирала позвоночник, плечи. Рук, заломленных за спину, не чувствовал, они, видимо, были давно связаны. Под животом мерно колыхалась, скрипела кожа. Жесткая шерсть наждаком царапала лицо. Его везли на лошади, перекинув через седло.

Поднимались в гору. Шамиля стало заваливать к лошадиному крупу. Лука седла все больнее втискивалась в бок, учащался надсадный лошадиный храп, шерсть под лицом все больше мокрела. Так длилось невыносимо долго, и Шамиль опять потерял сознание.

Очнулся он лежа на спине. Ледяная струя, падая сверху, дробилась о лицо. Шамиль застонал, открыл глаза. Он лежал на мокрой соломе у каменной стены. У самой щеки нетерпеливо переступили сыромятные ичиги из буйволиной кожи, звякнуло ведро. Смутный дневной полусвет, сочащийся из-за каменной пещеры, высветил ведерное дно над лицом, каплю, набухшую на нем. Капля сорвалась, тюкнула Шамиля в лоб.

Упираясь дрожащими руками в солому, он приподнялся, сел, прислонился спиной к бугристой стене. Пространство колыхалось перед глазами, раскалывалась голова.

Конвоир отступил, опустил ведро. Лицо его, заросшее черной, войлочно-плотной бородкой, было бесстрастным.

– Пошли, – сказал он.

Шамиль стал подниматься. Нестерпимо пекло справа, под ребрами, иглами кололо набухшие кисти рук, разламывался затылок. Шатаясь, он пошел за бородатым в глубь пещеры. Сзади шаркали по каменному полу шаги. Шамиль с трудом оглянулся: за спиной маячил человек с винтовкой.

За поворотом в каменной нише угнездился керосиновый фонарь, в тускло-оранжевом свете нависал бугристым выменем потолок. В нескольких шагах перед широким, в полстены, брезентовым пологом висел еще один фонарь. Бородатый отвернул угол брезента, жестом показал Ушахову: иди.

Он нырнул в дыру, прищурился. В небольшом гроте горело десятка два свечей, свет колюче дробился в хрустальной посуде на полках, мягко высвечивал разноцветный ворс ковров на стенах. На тумбочке стояло два телефонных аппарата, третий висел на стене, под ним – две кубышки аккумуляторов, опутанные телефонным кабелем. Полыхала жаром железная печь с коленчатой, выведенной наружу трубой.

У самой стены сидел за самодельным столом Исраилов. Добрался Ушахов. Вот она, цель. Ломились к ней, напрягали милицейские мозги, как добраться с малой кровью. Хоть и помятый, а прибыл.

– Неплохо устроился, – сморщился зло от боли Ушахов, тронул свежий шрам, сплюнул соленым. – С-скоты! Ты бы хоть беседу со своей бандой провел, как обращаться с ценным кадром.

– Зачем же строить из себя солдафона, Шамиль Алиевич? Вы – капитан, этого хоть и мало, чтобы влиять на судьбу республики, но вполне достаточно, чтобы не тыкать незнакомому человеку.

Цепкий глаз у Исраилова, стерегущий. И щетинилась в нем недобрая и непонятная какая-то снисходительность. Что-то не по правилам пошло у них с Исраиловым с самого начала, с перекосами.

– Незнакомому, говоришь… Блудом занимаемся, Исраилов. Мой бывший райотдел увешан твоими портретами. Прямо кинозвезда ты у нас, Хасан. Я с тобой даже сроднился: образцовый капитан с бандглаварем. – «А ты как думал, мать твою… Вон по скулам желвачки забегали… Ничего, потерпишь!» – Ну, так чем обязан, господин Исраилов? Измордовать, связать, сюда приволочь – много ума не надо. А дальше что?

– Не торопите события, Шамиль Алиевич. Войдите в мое положение: горы, перестрелки, погони. Свежий людской экземпляр для меня – небывалая роскошь. Побеседуем? Сядьте же… Нет-нет, не на стул. Вон туда, в уголок. Прошу, там сено, кошма, у вас ведь все болит от побоев. Как мне доложили, вы тоже в долгу не остались. Ну как, удобно?

– Сойдет, – расцепил зубы Ушахов.

– Спрашивайте, Шамиль Алиевич, я же вижу, вас распирает любопытство.

– Меня не любопытство распирает, Хасан, горькую укоризну выношу себе, ослоподобному. Нажми я на курок, когда ты гарцевал у меня на мушке, – не сидел бы здесь… И брось выкать! Мы с тобой одной веревкой повязаны, а за конец той веревки Серов держится.

– Я не могу быть с вами на «ты», Ушахов. За моими плечами три поколения исламской знати, институт Красной профессуры и долгие годы занятий поэзией. А за вашими, если не ошибаюсь, милицейские курсы в Ростове. Кстати, почему же вы не спустили курок, когда я гарцевал у вас на мушке?

– Догадайся, ты же умный, из красной профессуры, – развалился на кошме Шамиль, ногу на ногу положил, хоть и трудом это далось, испарина на лбу пробилась.

– Встать, – тихо велел Исраилов. – Встань, мерзавец. Переигрываешь. Ну?!

– Пусть поднимут, – огрызнулся Шамиль, – Я тебе не ванька-встанька, у меня небось печенка по твоей милости отбита.

– Еще раз тыкнешь, сброшу со скалы, как собаку, – все так же размеренно пообещал Исраилов.

– Высоко лететь? – озабоченно осведомился Ушахов. – Тогда я пас, господин Исраилов, со мной, хамом, только так разговаривать и надо.

– Вы не утолили мое любопытство, Ушахов. Почему пропустили нас в балку без выстрелов, без боя?

– Дурацкий у нас разговор: вокруг да около. Может, перейдем ближе к делу?

– Ах, Шамиль Алиевич, скоро ведь пожалеете о торопливости вашей. Ну извольте. Кем вы завербованы, на кого работаете? На турок? На абвер? На Интеллидженс сервис?

– Можно что-нибудь полегче?

– Нельзя. Мы с вами, Ушахов, играем по-крупному. Займемся индукцией: от частного к общему. Кто вы на самом деле? Вариантов всего два. Первый. Вы резидент какой-то разведки, работаете против Советов. Поэтому пропустили нас без боя в балку, дали уйти. Но здесь одно существенное несоответствие: вы слишком долго и рьяно работали в органах, награждены. Отсюда вариант второй. Капитан Ушахов получил задание внедриться в мой штаб и взорвать его изнутри. Вся предыдущая пиротехника – исключение вас из партии, ночная перестрелка под арестом, побег, рация в подвале, публикация в газете – умело срежиссирована. Будем логичны до конца: сюда тоже не вписывается один нюанс. Вы наотрез отказались встретиться с моим представителем Джавотханом. Вы не могли не знать, что через него рано или поздно выйдете на самого Исраилова. Так что вами двигало, капитан? Вы ведь хотели выйти именно на меня? Я перед вами.

Он что-то знал, какую-то деталь, которой, как хлыстом, загонял Ушахова в угол, даже не маскируясь. Был и у Ушахова козырь, один-единственный, приготовленный Аврамовым на крайний случай. И время для этого козыря, кажется, пришло. Но нужно было взбелениться на сидевшего перед ним хлюста, что корчит из себя вождя Кавказа.

– Слушай, ты, шаман доморощенный! В моем поведении много непонятного, и тебе этого никогда не понять! Я имел глупость не всадить пулю в твой череп и теперь расплачиваюсь! Вместо того чтобы заниматься своим делом, выслушиваю твои дурацкие варианты. Я не буду работать у тебя радистом.

– С чего вы взяли, что мне нужен радист?

– На будущее лучше выбирай связников, господин Исраилов. Все три твоих болвана, посланных с письмом в Берлин, где председатель ОПКБ Исраилов выспрашивает радиста, влипли в районе Жиздры.

– Значит, все три…

«Сработало. Светит передышка».

– Почему же вы не хотите мне помочь с рацией?

– Ты обидчив, вождь?

– В пределах нормы, капитан. – Он съел «вождя» вполне достойно, во всяком случае, не подал виду.

– Вся твоя работа, Хасан, – примитив. Не обижайся. Я занимаюсь здесь разведкой больше десяти лет, у меня своя цель, свои задачи, за ними – интерес целого государства. И впрягаться в одну арбу с твоими головорезами, особенно сейчас, когда Сталин послал сюда Серова, – надо быть последним идиотом.

– Головорезами?… А вы чисты и непорочны?

– Как ангелок. Не считая тех, что пришлось ухлопать при побеге. Прокол, издержки в работе.

Исраилов вдруг засмеялся – странно, страшно.

– Какая прелесть! Право, жаль рушить все, что вы так старательно строили. Но я вас предупреждал: не гоните лошадей. Полюбуйтесь.

– Что это?

– Снимки вскрытых гробов, в которых похоронены ваши бедные жертвы. Всмотритесь… Камни там. Ка-меш-ки. Ну? Смотреть, смотреть на меня! Ну, подай голос! Где тела? Отвечай! Каждый миг работает против тебя. Вот так… Я думал, вас надольше хватит.

«Серов запустил в мой штаб подпольную крысу, пожелал изловить… Стрекозел, шаркун столичный! Ты подрасти, дозрей, столетним стань, как я, подохни от безнадежности и страха и снова возродись, спусти все мясо до костей в голоде и снова нарасти его, проползи всю Сибирь на брюхе, на карачках, по болотам, под гнусом, сырой собачиной попитайся! Ты потеряй отца, мать, братьев, стань безродным, поживи годами в вонючем бараке с гяурами, повой на луну с тоски. Выучись всему этому, генерал, тогда и потягаемся на равных».

«Разрыл и проверил могилы. Прикнопил. Губошлепы мы. Вон откуда спесь и ухмылки, а я-то думал… Теперь одно: держаться за свое, зубами, когтями, и не отпускать. Ему нужен радист, радист нужен!»

Ушахов откинулся к стене, прикрыл глаза, сказал измученно:

– Пригвоздил, а? Довольный небось. Слушай, Исраилов, до чего ты надоел мне. Это же несерьезно, какого черта! Откуда мне знать, почему могилы пустые? Может, красные отправили тела на родину, как они делают, может… Да плевать мне на это! Какого черта меня волокли сюда? Чтобы слушать твои гробокопательные открытия? Я что, напрашивался?!

– Вы хорошо держитесь.

– А ты плохо! Ты мне не нужен! И вся эта мура с гробами – твое личное дело. Не мешай мне работать! До сеанса два часа, а мне еще добираться к рации.

– Не торопитесь, Ушахов. Рация у нас.

– Неужто пещерку мою унюхали? – Он был потрясен и не сумел скрыть этого. Ну и нюх у вас, не ожидал.

– А что вы вообще ожидали?

Исраилоз подался вперед, лег грудью на стол. Стал говорить размеренно, смакуя выношенное, свое. Он так любил искусно сплетенную своими руками агентурную сеть, что не смог удержаться, чтобы не поделиться с этой серой смышленой крысой, доставленной к нему.

– Вы напрасно считаете нас оравой. Структура моей организации вынашивалась годами, было время подумать о ней в лагерях. У нас в ЦК своя разведка, свой штаб. Сеть боевых ячеек охватывает весь Кавказ. Вам известно, что в мае в Орджоникидзе состоялся учредительный съезд партии, куда съехались семьдесят человек со всего Кавказа? Всего у нас около двадцати тысяч боевиков. И достаточно команды из этой пещеры, чтобы вся сеть пришла в движение. И владею правом привести ее в действие – я.

Я славлю немецкую цивилизацию и впрыскиваю в горца инъекции любви к немцам. На это работает целый отряд мулл и духовников во главе с Джавотханом. Мы породили легенду, что Гитлер – святой наследник пророка Магомета. Горцы ведь, в сущности, доверчивая и послушная баранта,[9]9
  Овечья отара (чеч.).


[Закрыть] которая зависит от вожака.

Вы не задумывались, почему вдруг в дни призыва в Красную Армию в аулах не оказывается совершеннолетних мужчин? Почему республика провалила идею создать кавалерийскую дивизию? Им едва удалось сколотить лишь полк.

– Советы недооценивают тебя. – Ушахов сказал это со всей серьезностью.

– Они многого недооценивают: обычая, который обязывает укрывать любого гостя от властей, кровной мести, родственных, тейповых отношений, всевластия взятки в горах, застарелой ненависти к России, которую когда-то посеяли Воронцов и Ермолов. Всем этим я и пользуюсь.

«Сообщить Аврамову любой ценой… Любой. Не выйдет – истребить этого тоже любой ценой. Дома осталась Фаина, расскажет Аврамову, что и как».

– О чем вы думаете, Ушахов?

– О моих шефах. Что мне будет, если я самовольно свяжу тебя с ними. Я пока не знаю, нужен ли ты им.

– Не утруждайте себя, Шамиль Алиевич. Все гораздо проще. Меня не нужно ни с кем связывать. Я вам не верю. Пустые могилы, вы правы, – слабый аргумент. Потрудитесь убедить меня в вашей полезности. Если вы та птица, за которую себя выдаете, ваши шефы пойдут на все, чтобы вызволить вас. Мне нужна связь с Берлином, связник должен быть именно оттуда. И партия оружия. Много оружия! У вас две недели, и ни дня больше. Полмесяца я могу подождать.

– Я передам твои требования своим шефам.

– Маленький сюрприз напоследок. – Исраилов наклонился к нише в стене, задернутой бархатной занавеской, извлек из нее колокольчик. Давно не чищенная медь тускло блеснула, но звон, выпорхнувший из-под руки, был пронзительно чист.

Из-за брезента вынырнул охранник, тот самый, с войлочной бородкой.

– Приведи, – велел Исраилов.

Спустя минуту тот ввел Фаину в белой ночной рубашке. Исраилов, подавшись вперед, жадно смотрел на Ушахова – так редко удавалось без помех, без спешки насладиться зависимостью людской. У женщины полыхали страхом глаза, но голос был ровен и насмешливо-независим.

– Неплохо устроились, мужики. Уют с комфортом. Вот только запах… дюже тяжелый, конюшней несет. Запаршивели, начальники. Прибрать, что ли? Спрашиваю, марафет навести? А то без толку сижу взаперти.

– У вас тонкое обоняние, Фаина. При нужде позовем. Поскучайте еще немного. – Снова позвонил, бросил коротко: – На место ее.

Фаину выдернули из пещеры под полог.

– Вы не представляете, Шамиль Алиевич, их выдержки. Я ведь не велел пока трогать, – сказал Хасан, – а воздержание в наших условиях, когда самка вот она, за дверью…

Шамиль приходил в себя. Спадала с глаз пелена. Стал он старым сейчас и бессильным, ныло измордованное тело. Но надо было держаться, вот только опору из-под ног вышибли и не хватало воздуха.

– Что с вами, Шамиль Алиевич? – пробился к нему голос Исраилова.

Ушахов встал, пошел к столу. Исраилов раздвоился, качался перед лицом зыбкий, расплывчатый.

– Учти, если с ней что-нибудь случиться…

– Здесь я ставлю условия! Марш на место! Сесть! И ждать, когда вас отведут к рации. Запомните: меня не устроят радиоигры и прочая дребедень. Самолет с оружием и живой связник в обмен на вас.

РАДИОГРАММА ДЕДУ

Хасан вскрыл могилы мною якобы убитых. Был на грани провала. Сработал мой отказ встретиться с Джавотханом. Держусь легенды резидента. В подтверждение в горы должен прибыть самолет со связником и оружием. Две недели на исполнение, потом – конец.

Сообщил ему, что трое наших связников в наших руках. Ликвидация Исраилова категорически нежелательна, агентурную бандитскую сеть контролирует только он.

Восточный

Глава 18

Снизу из вестибюля позвонил дежурный: – Товарищ нарком, к вам горец просится. Гнали – не уходит, настырный.

– Ты что, порядка не знаешь? – зарычал в трубку Гачиев. – Прием завтра, с десяти.

– У него какое-то письмо к вам, говорит, очень важное.

– От кого?

– Не сказал, дело касается бандитизма.

Гачиев стал гадать: от кого? Перебрал несколько главарей банд. Хотят легализоваться? Тогда при чем тут нарком, этим Шамидов с Валиевым занимаются. Так и не отгадав, приказал дежурному:

– Черт с ним, пусть приведут.

Ввели горца, сутулого, заросшего черной бородой до самых глаз, от серого замурзанного бешмета, зашитого в нескольких местах, несло дымом, бараньим салом.

«Нелегальщик-дезертир, – наметанным глазом определил Гачиев. – Возраст призывной. Ночевки в горах, налеты на колхозные фермы, сельмаги. Все надоело, спокойной жизни просить пришел». Задавив остро вспыхнувшее желание арестовать добычу, прикинул: цена этому – тысяча, больше из такого не выжмешь.

Спросил нетерпеливо, как тычком в лоб:

– Какое письмо, от кого?

Горец полез за пазуху, достал мятый конверт, молча подал. Рука задубевшая, с черными каемками ногтей. Гачиев разорвал конверт, вынул исписанный лист бумаги. Глянул на подпись – перехватило дух: Хасан Исраилов.

Горец стоял истуканом, на лице туповатая маета, замешанная на буйволином упрямстве, режь – не скажет лишнего. «Не боится, падла», – удивился Гачиев, стал вчитываться в каждую строку.

Господин Гачиев! Без ложной скромности напоминаю: мы с Вами два действительно деловых человека, имеющих в республике реальную власть. Ермоловы, Ивановы, Кобуловы, Серовы приходят на Кавказ и уходят (или их уносят вперед ногами), а наши боевики и мы с Вами – это та сила, которая тащит арбу истории.

Искренне сожалею, что пока наши пути ведут в разные стороны. Не пора ли двум истинно единокровным вождям нации сесть за один стол и, руководствуясь здравым смыслом, обсудить многие интересующие нас проблемы?

Мы можем встретиться через два дня в хуторе Идахой в сакле подателя этого письма (фамилия его на обороте).

Ваше согласие или отказ (что будет крайне неразумно) передайте с ним. Полную тайну и абсолютную безопасность нашей встречи я гарантирую. Залог гарантии – моя заинтересованность в Вашей сохранности на посту наркома внутренних дел, даже если мы ни о чем не договоримся.

У нас, как я понял, есть абсолютно совпадающие интересы: дальнейшее разведение абречества в Чечено-Ингушетии. Оно выгоднее овцеводства и благороднее милицейского свиноводства, которым Вы заняты под руководством Кобулова.

Хасан Исраилов

Гачиев перевел дух, вытер взмокший лоб. В руки само лезло такое, о чем и не смел думать. В его хлев с тощими козами толкалась бесхозная буйволица с полным выменем жирного молока. Перевернул письмо, посмотрел на фамилию гонца.

– Передай, прибуду к тебе через два дня один, без оружия.

Горец молча кивнул.

Выпроводив связника, нарком надолго задумался. К вечеру созрел план встречи. Велел подать чаю. «Валла-билла, Салман свое не упустит», – одобрил он народившуюся стратегию встречи. Выхлебывал чай из большой синей чашки, потел, вытирал лоб платком размером с наволочку. Время от времени разворачивал его, любовно встряхивал – вещице этой предстояло серьезно поработать на его стратегию.

Оперативный отряд из восьмидесяти бойцов он замаскировал в засаде, в лесу, на окраине аула. Всходило солнце. Прикинув, что до сакли Гудаева после подачи им сигнала (белый платок в окне) хорошего бега не более минуты, пошел к сакле один – долговязый, в замызганном плаще с башлыком.

Гудаев встретил у низкого плетня, на «салам» буркнул что-то похожее. Повел внутрь сакли.

У пустого стола стояли две трехногие табуретки. Хозяин вышел. Гачиев сел спиной к окну, мысленно примерился: вытирает платком шею, платок полыхнет белизной на уровне верхнего стекла, увидят. Успокоился, стал ждать. Все в порядке, даже не обыскали, тюфяки.

Скрипнула низенькая дверца в стене. Пригнувшись, вошел Исраилов. Он, тот самый. Гачиев, цепенея, дернулся к карману за платком. Пересилил себя, встал. Напряженно козырнул:

– Нарком Гачиев.

Исраилов заложил руки за спину, качнулся с носков на пятки.

– У русских это называется «отдать честь». Мерзкий обычай. Они не в состоянии понять, что мужчина никогда никому не отдает коня и оружие. Тем более – честь. Мы с тобой вайнахи. И у нас свои обычаи при встрече. Дай руку.

Уцепил ладонь Гачиева, неожиданно дернул к себе, крепко прижался грудью, раскатисто гаркнул над ухом:

– Ас-салам алейкум!

Одновременно где-то едва слышно металлически щелкнуло. Гачиев ошарашенно отпрянул: «Чего он орет?» Огляделся. В ухе позванивало, залитая солнцем сакля мирно покоилась со своим убогим скарбом, закопченным котлом над очагом. На стене висела грязноватая тряпица с портретом Шамиля. Шамиль в упор сурово смотрел на наркома.

Исраилов направлялся к его табуретке у окна. Гачиев дернулся вслед, тревожно напомнил:

– Господин Исраилов… э-э… я там уже сидел. Привычка такая, у окна сидеть. Сквозняк люблю.

Исраилов пожал плечами, свернул к другой табуретке. Гачиев сел на свою. Поерзал задом по дощатой надежной глади, стал успокаиваться. «Чего он заорал?»

Исраилов уже сидел. Сцепив руки, он заговорил:

– Рад приветствовать вас, господин нарком. Благодарю за приход, – широко, надолго распустил лицо в улыбке.

– Ты звал – я пришел, – сухо уронил Гачиев.

– Вас не удивило мое письмо? – вежливо осведомился главный враг.

– Нет, – рубанул нарком. – Совсем я не удивился.

– Странно, – усмехнулся подпольный вождь. – Давний грабитель Советской власти приглашает ее главного сторожа, и он является на встречу. Значит, у нас не столь разный взгляд на положение вещей?

– Клянусь, разный, – не согласился нарком. – Я тебя ловлю – ты убегаешь. Разница есть? – для начала поставил он на место нахала.

– Все в мире относительно, – непонятно, но обворожительно улыбнулся Исраилов.

Странно он вел себя – хозяином. Не нравилось это Гачиеву, отвык нарком от такого отношения к себе. Есть у него один хозяин на весь Кавказ, и тот понятный, как стакан со спиртом: умеешь обращаться – словишь кайф без ожога.

– Сейчас докажу насчет разницы, – пообещал нарком, удобнее умащиваясь и заметно веселея в предвкушении разговора: Салман свое не упустит, давно он такой случай ждал, может, всю жизнь. Этот ехидный тушканчик, что по горам столько лет прыгает, пока не знает про клетку, где он уже сидит, Салман ее двое суток без продыху мастерил, все продумал. – Господин Исраилов, одну весть я привез. Очень неприятная для вас.

– Все мы в руках Аллаха, – закатил глаза, поднял руки к лицу Хасан. И вдруг подмигнул наркому поверх пальцев.

«Э-э, мигнул, что ли? Сумасшедший глаз какой-то… Дурака валяет, – неприятно озаботился Гачиев. Прикинул: – А что ему остается, про клетку не догадывается».

– Есть сквозняк? – между тем заботливо осведомился Хасан.

– Какой сквозняк? – не понял Гачиев.

– Вы просили место у окна, сквозняком насладиться.

«Знает, что ли, про платок? – похолодело в животе у наркома. – Откуда? Кто?» Выходило – никто и ниоткуда. Рассвирепел: «Тушканчик опять шутит? Я последний буду шутить, а не ты!»

– Моя весть такая: сам Сталин сюда второго заместителя Берии генерала Серова прислал. Сказал ему: если надо, возьми любую дивизию с фронта, поймай Исраилова. Понимаешь, что это значит?

Исраилов задумался.

– Наверное, конец мне пришел? – глуповато спросил он.

Гачиев вдруг понял, что его держат за дурака. Позвали сюда, чтобы нагло, издевательски сделать из него болвана. Хватит, сейчас он вынет платок и вытрет шею. Потом будет молчать и ждать. Когда вломятся в дверь его волкодавы, он станет смотреть в глаза Исраилову. Их затопит страх. Это очень вкусно – потреблять чужой страх. Он уродует ненавистное лицо, как в кривом зеркале, выжимает на нем пот.

«Переиграл, – понял Исраилов. – Сейчас этот бык натворит глупостей. Попрет наружу бешенство скота. Его ненадолго хватит, жаль. Чем можно подать сигнал в окно? Скорее всего, платком. Сейчас он за ним полезет… Уже полез… Пора».

– Не делайте глупостей, Гачиев, – сухо и властно сказал Исраилов. – Выньте руку. Мой тон был неуместным. Сожалею. Вы остановились на том, что в помощь Кобулову прибыл Серов с большими полномочиями. Что вы мне предлагаете, ваши условия?

– Вот так сначала надо было! – прорычал, ткнул в Хасана пальцем нарком. – А ты сначала шутить начал. Теперь я буду, мое время, а?

– Валяй, – опять не удержался, усмехнулся Исраилов.

– Мои условия такие. Твои абреки – теперь это немного и мои абреки.

– Немного – это как?

– Пусть они живут, как жили. А я иногда в дела вмешиваться буду. Ты поможешь.

– Чем?

– Связь со мной держать будешь. Много от тебя не надо. Послал кого колхозную ферму жечь – напиши мне записку. Ушел кто из твоих сельсовет ликвидировать – оповести меня. Захотели прокурора ограбить – предупреди. Я не всегда мешать буду. Вам тоже жить надо.

«Он хочет пасти нас, намерен стричь с гарантией и без риска. Приблизительно этого я и ожидал. Биологически неспособен загнать свои действия в русло идеи. Его верховный судья и прокурор – нажива, чистоган. Это хорошо, когда он будет работать на нас. Ничья идея не искривит эти безнадежно прямые извилины».

– Допустим, я согласился. Каков мой выигрыш и гарантии?

– Твоя жизнь. Мало тебе? – хамски хохотнул Гачиев. – Когда облаву на тебя разработают, через меня узнаешь. Войсковая операция начнется, я предупрежу. Без этого попадешь, как хорек, в сеть. Этого хочешь?

– Этого не хочу, – уныло отказался Исраилов, постукивая пальцами по столу. – А если все-таки не соглашусь?

Гачиев вынул из кармана платок, стал вытирать пальцы, они слегка дрожали. Вдруг выхватил пистолет из рукава плаща (был притянут резинкой к руке), направил на Исраилова. Засмеялся.

– Ты плохо готовился меня встречать, даже не обыскал. Сейчас вытру платком шею – и мои прибегут из леса через минуту. Рота. Хватит на всех твоих. Но не буду вытирать. У меня голова на плечах, у тебя тоже мозги хорошие, будем мирно одно дело делать. Ты – в горах, я – в наркомате.

– Рота твоя – тьфу для нас, – все так же уныло сказал Исраилов. – А вот если Серов дивизию с фронта вызовет, тогда к Аллаху собираться надо. Если ты не поможешь. Надо думать.

– Все понимаешь, – похвалил Гачиев. Хорошо он себя чувствовал, платок мял в руке. – Много думать вредно. У тебя выхода нет. Делай, как я сказал. Дружить станем, на нас двоих Чечня работать начнет, как сыры в масле кататься будем.

– Ты верно сказал, нет выхода, – согласился Исраилов, обвис плечами, сгорбился: совсем скис вождь. – Несколько вопросов можно задать?

– Почему нельзя? Спрашивай, на все отвечу, – озабоченно разрешил Гачиев. Забеспокоился: раздавил он человека, на глазах раздавил. Был мужчина; стал тряпка, когда про Серова все понял. Нельзя так. Наркому в горах сильный, проворный слуга нужен, а не мокрая курица.

– Я слышал, ты с Кобуловым хорошо живешь, все это говорят. Правда?

«Умно спрашивает. На такие вопросы можно целый день отвечать», – благожелательно одобрил нарком.