Текст книги "Загадка острова Раутана"

Автор книги: Евгений Наумов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 11 страниц)

Полевая сумка

У столбика с цифрой «21» Шастун притормозил.

– Двадцать пять лет назад в осеннюю пургу здесь все и произошло, – сказал он задумчиво, с отрешенным видом. – Да, лютые пурги бывают у нас поздней осенью…

Ребята почувствовали в его голосе что-то необычное.

– Расскажите, пожалуйста! – в один голос попросили они.

– Мне было тогда двадцать лет, и работал я у одного знаменитого геолога… но вы, наверное, о нем не слышали.

Леньку словно током ударило.

– Пухова! – неожиданно выдохнул он.

Шастун удивленно посмотрел на него.

– А, значит, слыхали все же о нем? Или читали? Дотошные вы ребята, я вижу. Ну, ладно. Разведывали мы тогда олово, а нашли золото. Нас было мало…

– Пять человек! – на этот раз перебила Светка.

Шастун, сбив на затылок кепку, глянул на нее и покачал головой, но продолжал рассказ:

– Да, пять человек. Дмитрий Ананьевич, золотая головушка, над нами начальствовал. Да как начальствовал? Родной отец так не заботился бы о нас, как он. Последний кусок хлеба делили, последнюю заварку чаю. Спали в одной драной палатке. И вот объявил нам Дмитрий Ананьевич, что открыто перспективное месторождение. Это в тот день, когда самородок нашли…

– Собачью голову! – не вытерпел Ленька. Шастун даже машину остановил.

– Э-э, шустрые мальцы! А вы откуда все знаете? Ведь вас тогда и на свете белом не было!

– Нам Ник Палыч рассказал, – потупился Ленька.

– А-а. Он знает, – с уважением сказал Шастун. Машину он не трогал с места.

– Дмитрий Ананьевич решил продолжать поиски, а меня с документацией и образцами послать в город доложить, чтобы скорее начали разработку. Золото нужно было стране. Мимо проходил поезд – трактор и вездеход. Доставил он на прииск продовольствие, груз и теперь возвращался. Дмитрий Ананьевич и уговорил старшего, как сейчас помню, Вакульский его фамилия, чтобы взял он меня. Сложил я все документы, образцы в полевую сумку – большая такая сумка у меня была, а на самое дно сунул самородок. И вроде никто не видел, не знал, а все ж оказалось, что Вакульскому об этом стало известно. Может, с геологами поговорил, а те парни открытые, ничего не скрывали, может, случайно подслушал наш последний разговор с Дмитрием Ананьевичем, когда он напутствовал меня – палатка-то драная, все слышно. Это уж я потом все ворожил, доискивался, как оно так случилось.

Словом, выехали мы. Впереди на тракторе Вакульский – он сам его вел, а позади на вездеходе – несколько человек с прииска, вездеходчик и я. Едем, ни о чем таком не думаем, говорим о том о сем.

Холод стоял лютый в ту осень, и здесь, на двадцатом километре, как водится, началась пурга. Ударила, затянула все вокруг. Ну, вездеходчик опытный, ведет машину уже по чутью. Особенно не беспокоится, знает, что здесь теплушка должна стоять. В ней обычно пережидали пургу. Дошли до столбика «21», а теплушки нет! Что такое? Тут-то ошибочку и сделал вездеходчик – стал на месте крутиться, искать теплушку. Крутнулся раз, крутнулся другой – и себя потерял. Каждый лезет с советом – еще хуже. Словом, заблудились мы. А все потому, что Вакульский, проезжая мимо теплушки, зацепил ее тросом да и потянул за собой: она на полозьях была.

– Зачем? – спросил Ленька.

– А чтоб заблудились мы и перемерзли, – спокойно ответил шофер. – А он золото заберет. В пургу ведь как получается? Живет человек, пока в теплом вездеходе сидит. А как горючее выкачается, мотор охладится – все тепло сразу и выдует. Никакие тулупы не спасут тогда. Вот и мы кружили, все горючее вышло, стали замерзать.

Светка испуганно моргнула.

– Ну, на Руси не все караси, есть и ерши. Колеса не идут, так ведь ноги есть! Не стали мы сиднем сидеть, ждать по-овечьи погибели. Огрызок карандаша отыскался у меня в сумке, ну и каждый написал домой последнее письмо.

– Как это последнее? – не понял Ленька.

– Ну, если нас после замерзшими найдут, так чтобы родным передали последний привет и последнюю волю.

Светка и Ленька переглянулись.

– Выбрали самого молодого, каждый дал ему что потеплее, укутали его, чтобы потом, когда все замерзнут и он последним останется, мог донести драгоценный груз.

– Золото? – догадался Ленька.

– Про золото никто из них не знал. Письма! – Шофер зачарованно смотрел вдаль. – За пояса держались, за телогрейки, чтобы друг от друга не оторваться. И как только кто падал, ему на помощь кидались, поднимали. Вижу, люди рядом из сил выбиваются. А я не могу помочь, не имею права. Золотое месторождение в сумке, а на груди письма горят, жгут сердце.

– Так это вы несли письма? – догадался Ленька.

– Я нес, – кивнул Шастун. – Идут люди, падают, а меня под руки держат. Рванулся, кричу: пустите, сам пойду! Сначала шел, потом полз. Лечь хочется, заснуть, а меня будто толкает что: иди! Понял я тогда – самое тяжелое мне оставили, не мог я остановиться, как они, не имел никакого права.

Шел, шел и уткнулся лбом в стену теплушки. Еле дверь нащупал, открыл. Глазам своим не верю – сидит у печки горячей Вакульский и смотрит на меня. По взгляду его ледяному, змеиному я все и понял. Рванулся к нему, за горло хотел ухватить, а сил никаких нет. Ударил он меня чем-то по голове, я и обмяк…

– А дальше что? – шепотом спросила Светка.

– Очнулся в больнице аж через два месяца. Все это время в беспамятстве лежал. Узнал, что все спаслись, – следом шел другой тракторный поезд и подобрал замерзающих. А меня в теплушке нашли, доставили в больницу. Хватился я сумки, кричу: где сумка? И снова надолго в беспамятство впал. А когда уж совсем очухался, вызвали следователя, все я ему рассказал. Искали Вакульского, искали, да так и не нашли. Уволился он, пока я в больнице лежал, и уехал неизвестно куда. Так и затерялся в гуще людской, а может, и погиб – неизвестно.

– А почему вы не поможете Ник Палычу разыскать месторождение Пухова? – подался вперед Ленька. – Ведь вы были тогда с ним, знаете.

– Какой из меня помощник, – махнул рукой Шастун. – Я и тогда в его работе мало что понимал. Был простым рабочим, шурфы ломом долбил. А чтобы помочь, нужно многое знать. Да и сколько уж времени прошло… Ко мне обращались, да все без толку.

Он снова надвинул кепку на сосредоточенное, хмурое лицо и осторожно тронул свой верный ЗИЛ.

Знакомство с мастером Бекоевым

– Сегодня радостный день в моей жизни, – хмуро сказал Ксаныч, когда «беглецы» собрались в гостинице. – Наконец-то все нашлись. Эту ночь буду спать спокойно.

Он не выдержал и улыбнулся.

– Эх, братцы, если бы знали вы, сколько я пережил за это время! Поостереглись бы убегать и разбегаться.

– Да разве мы хотели вас расстраивать? Зачем вы переживали, Ксаныч? Все нормально, – закричали ребята наперебой.

– Нормально кончилось, – поднял палец Ксаныч, – А могло кончиться ненормально. Кроме того, вы подсчитали, сколько средств затрачено на все ваши путешествия?

– А мы ничего не тратили! – возразил Ленька.

– И мы, – поднял руку, как на уроке, Василек.

– Я тоже, – пробасил Дрововоз. – Я ведь на мотоцикле с Гусятниковым ездил…

Ксаныч прищурился.

– Значит, везде «зайцами» ездили, бесплатно? На самолете, машине, мотоцикле… А вы знаете, что каждый оборот пропеллера ледового разведчика стоит рубль? Сколько оборотов потрачено на ваши полеты, а, Галкин?

Эдька испуганно молчал. В голове его, как на счетчике такси, прыгали цифры. И все затихли, уставившись в пол.

– Зато мы сняли язык, – хмуро сказал Василек.

– Чей язык?

– Ледовый. Из паковых льдов. Капитан Елисеев сказал, что этот язык очень нужен ученым.

– А мы золотоискателей сняли! – добавила Светка.

– И еще ледовых разведчиков…

– Мало, мало, – нахмурился Ксаныч. – Приключений много, а дела мало. Ну-ка, садитесь поближе, наметим, что кому снимать.

…Ленька осторожно пола по крыше, держа в руке кинокамеру. Отсюда открывался великолепный вид на порт. Вдали за узким проливом синел остров Раутан, справа насупился мрачный мыс с шапкой облаков набекрень, а слева расползалась толстая сопка. Позади Леньки за крышей никакого вида не открывалось – все закрывала высоченная сопка. Понизу она была подпоясана двумя дорогами – на рудник и на прииски. По дорогам пылили машины: одни с рудой, другие порожняком, третьи с чистой ключевой водой.

В блокноте у Леньки недавно появилась запись: «Город на ключевой воде». Эту воду возят автоцистернами из ключа, расположенного неподалеку, между рудником и городом. Однажды Ленька прыгнул на подножку автоцистерны и проследил путь ключевой воды в городе. Из нее варили компот в многочисленных детских садиках, она охлаждала турбины электростанции, струилась из сетки душа на усталого грузчика и шофера. Вода питала весь город.

Ленька вернулся в гостиницу, шатаясь от усталости, но довольный – блокнот его распух от записей. Он встретил в коридоре Дрововоза, загнал его в комнату и до хрипоты читал эти записи. Степа молча слушал, потом спохватился, достал свой блокнот.

– Ты что, мои наблюдения будешь записывать? – переполошился Ленька.

– Наоборот, свои вычеркивать, – уныло сказал Дрововоз.

Сейчас город был весь затоплен бело-желтым цветом – из тундры навезли северных ромашек. Для этого по городу был объявлен специальный субботник. В нем участвовали и ребята во главе с Ксанычем. Жители вырезали цветы прямо с кусками дерна, а в городе эти куски очень легко укладывались в клумбы. К вечеру город золотился цветами.

И тут повалил снег, колючие снежинки опускались на большие, величиной с ладонь, цветы.

Светка расстроилась:

– Ой, теперь ромашки погибнут!

– Они выдерживают даже мороз, – успокоил ее Ксаныч. – Я узнавал. Это же северные ромашки!

И теперь. Пенька полз по крыше, чтобы снять панораму города, украшенного буйным цветом ромашек. Но едва он приник к визиру…

– Эй, а не слетишь? – в слуховом окне появилась всклокоченная голова Эдьки. Он был очень сердит.

– Не слечу, – пробурчал Ленька. «Эх, не успел!»– подумал он тоскливо.

– А ну, подползи сюда на минутку.

– Не могу, я снимаю ответственный кадр.

– Давай камеру, говорю! – заорал Эдька.

Дело в том, что «группа Пузенко» (то есть Светка и Ленька), которая испортила камеру, лишилась права снимать второй камерой, привезенной Ксанычем. Разрешалось камеру брать только Эдьке и Степе да еще Васильку. «Не уберегли камеру, сидите на сборе материалов», – отвечал Ксаныч, когда Ленька принимался ныть и выпрашивать у него «съемочку хоть маленького сюжетика». Особенно огорчало Ксаныча то, что было непонятно, отчего же не работает камера. Он потратил как-то целых полдня, разбирая и собирая ее, но так ничего и не узнал. Тогда он сказал:

– Отнеси в здешний быткомбинат. Может, там отремонтируют.

Но Леньке все некогда. Он повадился тайком брать вторую камеру, и на него постоянно обрушивался град упреков.

Грохоча железом, Эдька пробежал по крыше и плюхнулся рядом с Ленькой.

– Давай сюда! Ответственные кадры чужими камерами не снимают.

– Ну, Эдь, дай на минутку, – заныл Ленька. – Что тебе стоит?

– Нечего, – сосредоточенно сопя, Эдька проверил работу камеры. – А то еще и эту сломаешь…

– А ты куда, Эдь? Может, скоро управишься?

Эдька метнул взгляд карих глаз из-под густых ресниц.

– Футбол снимать.

Ленька тяжело вздохнул: футбол – это надолго.

Еще в самолете бортмеханик Торопов рассказывал, что в Арктике очень любят играть в футбол. Дрововоз удивлялся:

– В чем футболисты там мяч гоняют – в майках из оленьих шкур, что ли?

Но теперь он уже не задавал таких глупых вопросов, потому что в городе часто было жарко: столбик термометра поднимался до двенадцати градусов тепла. В такие дни на стадион с раннего утра по улицам начинали двигаться люди, а вскоре над городом разносилась бодрая мелодия «Марша футболистов».

Ленька взял в гостинице поломанную камеру и поплелся в быткомбинат.

– Что у тебя, мальчик? – спросила толстая приемщица.

– Кинокамера поломалась, – грустно сказал Ленька. – Отремонтируете?

– Кинокамера? – проходивший мимо высокий худой человек с морщинистым лицом остановился. – Ну-ка, дай сюда.

Он молча осмотрел камеру и, кивнув Леньке, пошел по коридору.

– За вами записать, Игнат Семенович? – крикнула ему вслед приемщица.

Они вошли в маленькую комнатушку. В углу стоял миниатюрный токарный станок, а у стенки под окном – широкий стол, заваленный фотоаппаратами, часами, транзисторными радиоприемниками и различными инструментами.

Мастер придвинул Леньке расшатанный стул, а сам быстро отсоединил блок объективов, надел очки в черной оправе и стал проверять мотор.

– Ну, рассказывай, молодой человек, где повредил механизм? – спросил он, ласково посмотрев на Леньку.

Ленька принялся было плести, как ехал на грузовике и его вместе с камерой зверски трясло, но мастер перебил:

– Видишь, сколько у меня работы? – он мягко взял Леньку за плечо и подвел к столу. – А я взялся за твою машинку, потому что ты мне понравился. У меня самого такой же малец на материке. Но, – он, улыбаясь, шутливо погрозил Леньке пальцем, – если ты мне будешь заливать, то ремонтируй сам.

Ленька, потупясь, молчал.

– Ну пойми, мне же нужно знать, при каких обстоятельствах сломалась камера, – тогда я быстро пойму, что к чему.

– А разве не видно? – быстро взглянул на него Ленька.

– Видно-то видно. Затвор заклинило. А отчего – не пойму.

И так задушевно-тепло звучал его утомленный хрипловатый голос, что Ленька неожиданно для себя начал рассказывать. Он не назвал фамилии Жмакина, а лишь сказал, что, будучи в одной артели старателей, заметил, как съемщик потихоньку ворует золото.

– Как же это могло, случиться?! – всплеснул руками мастер. – А где же был звеньевой, другие старатели?

– Звеньевой в это время куда-то вышел. А я проснулся и вижу: он золото в свой мешочек складывает…

– Ах, подлец! – не выдержал опять мастер. – Ах, мерзавец! – Он даже забегал по мастерской.

– И тогда я установил камеру на нарах, прикрыл ее, чтобы она была незаметной, – увлекся рассказом Ленька, – и зафиксировал кнопку пуска, ну, заклинил ее. А сам ушел. Чтобы, значит, Жма… – он запнулся, – чтобы старателя этого камера незаметно сняла, когда он ворует. У нас это называется «снять скрытой камерой», – гордо добавил он.

– Какой ты молодец! – мастер остановился перед ним и потрепал его по плечу. – Да ты просто умница! Шерлок Холмс!

Щеки Леньки порозовели от похвал. Он опустил глаза.

– И ты снял его? – спросил мастер.

– Не знаю, – Ленька пожал плечами. – Когда я вернулся, в теплушке никого не было, а кинокамера уже не работала.

– Может быть, ее открывали? – мастер пытливо смотрел ему в лицо.

– Нет, – покачал головой Ленька. – У нее там защелка барахлит, и, кроме меня, никто ее не откроет. Я бы сразу узнал.

– Наверное, тот старатель обнаружил кинокамеру и стукнул ее об пол, – предположил мастер. – Хотя нет, линзы не выдержали бы, побились. Что же он мог сделать?

Мастер еще раз внимательно осмотрел кинокамеру и хмыкнул. Взял клочок ваты, осторожно потер камеру. Потом поднес ватку к самым глазам. На тонких губах его появилась улыбка.

– А ты ничего не заметил, когда кинокамеру сломали?

– Да… кто-то вымазал ее сажей, У меня все ладони стали черными.

– Ага, ага, кстати, какой пленкой ты снимаешь?

– Только вы не смейтесь, ладно?

Мастер картинно развел руками.

– Значит, позвонили Ксанычу, это нашему руководителю, из универмага – вам нужна бесплатная пленка? Ксаныч: как так? А так, говорят, приезжайте и забирайте. Ну, мы и помчались в универмаг. Оказывается, сюда, на Север, случайно прислали ящик специальной тропической пленки, для съемок в Африке. У нее эмульсия не плавится при высокой температуре. Потом мы узнали, что кто-то спутал Африку с Арктикой. Ну и пленку никто не берет – ни телевидение, ни фотоателье. Тогда ее списали и решили подарить нашей киностудии. Вот этой пленкой мы и снимаем. Она оказалась хорошей.

Мастер долго смеялся.

– Значит, вместо Африки послали пленку в Арктику?

Он пообещал до завтра отремонтировать камеру.

– Завтра? – глаза Леньки заблестели. – Вот здорово! Точно?

– Бекоев пообещал – будет, – веско сказал мастер. – Это в уплату за хорошую историю с Арктикой и Африкой. Да, а пленку ту проявил уже? – спохватился он. – Со старателем-то?

– Негде, – пожал плечами Ленька. – Здесь есть, правда, любительская студия при школе-интернате, да у них сейчас химикатов нет.

– Надо как можно быстрее проявить ее! – мастер заволновался. – Вывести мошенника на чистую воду! Он ведь продолжает воровать! Ты понимаешь это?

– Понимаю, – Ленька даже попятился.

– Знаешь что? – мастер приставил палец ко лбу. – Один мой приятель едет в Магадан, он может захватить с собой эту пленку и там проявить в городской кинолаборатории. Так что приноси, – и он заговорщически подмигнул ему.

Ленька выскочил из быткомбината и нос к носу столкнулся с Ник Палычем.

– Ба, вот это встреча! – воскликнул геолог. – Ну, как живешь, чем занимаешься?

– Камеру в ремонт сдавал. Сломалась.

– Вот беда! Взяли в ремонт?

– Взяли. Завтра сделают.

– Ну и хорошо, – Ник Палыч поправил очки.

– А вы… а вы, – захлебнулся Ленька. – Золота много в той жиле?

– В какой жиле? – озабоченно спросил геолог. – Ах, что мы вместе с тобой открыли? Да, хватает. Сегодня буду докладывать об изученных нами рудных телах.

– А можно и мне с вайи? Хоть немножко послушать…

– Думаю, что нет. А вот в перерыв приходи – свожу в музей. – Ник Палыч посмотрел на часы. – Извини, спешу.

И если бы Ленька обернулся, то увидел бы, как отдернулась занавеска на одном из окошек быткомбината. Мастер Бекоев проводил его долгим взглядом немигающих острых глаз, в которых уже не было ласковости. Потом повесил на дверь табличку «Ушел на обед» и вышел из быткомбината.

Подняв воротник пальто, хотя было тепло, он прошел по коробу улицы Обручева, не доходя до стадиона, свернул направо, миновал промтоварный магазин и вышел на длинный мост через заливчик. Мимо него пылили машины, но вскоре Бекоев сошел с основной трассы на дорогу, ведущую к моргородку. То и дела ему приходилось прыгать – дорогу пересекали ручейки, струившиеся с сопки: пускала слезы вечная мерзлота. Справа у дороги плескалось море.

Мастер остановился у домика на окраине моргородка. Он пошарил по карманам, ища ключ.

– А я думал, ты дома, соседушка, – окликнул его старичок, гревшийся на скамеечке с другой стороны дома. – Слышу, шаги за стенкой.

– То, наверное, кот, – Бекоев ласково улыбнулся.

– Ну, если кот, то в сапогах, – прошамкал старик. – Уж больно тяжелы шаги-то.

Бекоев поскорее юркнул в дом. Он тщательно запер дверь на ключ. Створки старого платяного шкафа медленно раскрылись. Оттуда вылез Жмакин.

Олень с серебряными копытцами

– Сколько раз я говорил, – свирепо зашипел Бекоев, – чтобы ты не шатался по комнате в мое отсутствие! Старик уже заподозрил…

– Не могу же я цельный день сидеть, – прохрипел Жмакин, – не начальство! Уж и обутку снял, в носках шастаю.

– У тебя ступни как добрые копыта.

Они помолчали, пока мастер раздевался.

– Какие новости? – спросил Жмакин. – Скоро ты меня в контейнере на материк отправишь?

– Пока нет контейнерного груза, – Бекоев поставил чайник на электроплитку. – Слыхал, «Ванкарем» подойдет, будет брать отсюда пустые контейнеры из-под мебели. Вот тогда тебя и спровадим. Грузчик, знакомец, надежная душа, уж и контейнер тебе как следует оборудовал.

– Скорее бы! – вздохнул Жмакин, потирая шершавые ладони.

– Появились новости, – глаза Бекоева сверкнули. – Оказывается, крупно наследил ты с золотишком.

– Все шито-крыто! – Жмакин пытался подняться, но диван страшно заскрипел. – Никто и не подозревал… даже звеньевой верил мне, как родной тетке. А что сбежал я, так мало ли кто бегает от милиции? Может, когда-то нахулиганил?

– Нет, брат, пойман ты, можно сказать, за клешню. Кинокамерой тебя сняли, когда ты снимал золотую пенку.

– Знаю, – ухмыльнулся тот. – Только ничего не получилось у сопляка. Поостерегся я, как-никак принял меры.

– Какие? – на тонких губах Бекоева ужом заструилась улыбка. – Сунул камеру в джурму, чтобы пленка оплавилась?

У Жмакина отвисла небритая челюсть.

– А ты откель узнал?

– Неважно. Почему не открыл камеру, не засветил пленку?

– Откуда я знаю, с какого конца ее открывать? – огрызнулся тот. – Другое придумал, хитрое.

– Хитрое… – Бекоев неторопливо отхлебнул чай и со стуком поставил кружку на стол. – А дурной случай тебя обхитрил.

– Неужели вторая камера стояла?

– На такого дурака и одной хватит. Знаешь, на какой пленке тебя снимали? На специальной, тропической. Ее хоть огнем жги.

– Эх! – толстые пальцы старателя сжались. – Знай, бы…

– Ничего, – сказал Бекоев. – Кажется, я заберу у него пленочку. Дай только срок…

– Поторопись! – задышал старатель. – А то тебе такой срок дадут…

– Мне-то что торопиться, – Бекоев метнул на него острый взгляд. – Тебя дело касается.

– Одним концом тебя, другим – меня, – старатель подался к нему. – Я золотишко добывал, ты в бруски сплавлял, хоронил. Одной мы, брат, веревочкой схлестнуты…

– А ты меня веревками не вяжи, – нахмурился мастер. – Не люблю таких намеков!

Лицо его перекосилось, стало страшным.

– Да я без намеков, – Жмакин понял, что пересолил, и стал отрабатывать назад, – я так просто…

Бекоев перегнулся через стол. Его пронизывающие глаза приблизились к самому лицу старателя.

– Не я у тебя в руках, а ты у меня. Понял?

Лицо Жмакина посерело. Мастер понял, что желанный момент, которого он ждал давно, наступил. Он с нажимом, с расстановкой произнес:

– Где зарыт самородок?

– Какой самородок? – прохрипел старатель.

– Знаешь какой. Тот самый. Ведь за ним сюда вернулся. Из-за той мелочи, что нахапал из колоды, не стал бы так рисковать… – он многозначительно помолчал. – В общем, давай начистоту!

Он так хлопнул ладонью по столу, что Жмакин вздрогнул.

– Без меня тебе отсюда не выбраться. Это понятно? А задаром ни я, ни знакомец мой не будем рисковать. Самородок пополам – и все дела. Тебе половины до конца жизни хватит.

– Да я… – начал было старатель, но, увидев гримасу, замолчал.

Долго стояла тишина.

– Ладно, – глухо сказал Жмакин. – Я уж давно все обдумал. Без тебя мне все равно его не видать, не вывезти. А второй раз сюда мне ходу нет… Словом, дам я тебе планчик, по нему и найдешь. Но помни, – он взъерошенным диким медведем поднялся, – в нем моя жизнь. Обманешь – я на все пойду! Мне тогда жизнь – копейка!

– Ладно, ладно, – Бекоев улыбнулся так, как только он умел улыбаться: ласково, умиротворяюще. – Ты мое слово знаешь. Разве я когда-нибудь подводил? Разве нарушал свое слово?

– Нет, не нарушал, – помотал головой старатель.

– И я понимаю, – Бекоев положил ему руку на плечо, – что мы одной веревочкой повязаны. Друг с другом – навеки. А кто старое помянет – тому два глаза вон.

И опять у Жмакина морозец прошел по спине от его голоса. Он окончательно сник.

– Ладно. Ты вот лучше замани мальца в укромное местечко, а уж там я… – он выразительно сжал свои толстые пальцы.

– Погоди, – поморщился Бекоев, – сначала нужно пленку у него выманить. А другое… придумаем.

– Богата северная земля. Рассказывают старинную легенду о том, как скакал по белому свету золотой олень с алмазными рожками и серебряными копытцами, а за ним гнался охотник. Бежали они, бежали и достигли берега Ледовитого океана. Видит олень, что дальше пути нет, ударился о сырую землю. Рассыпался и в землю ушел. С тех пор находят люди на северной земле золото, серебро и алмазы…

Ник Палыч налил себе в стакан воды и отпил. Стояла тишина, люди, собравшиеся в зале, слушали геолога очень внимательно.

– А жизнь продолжает легенду. Наша геологическая партия нашла рудное золото.

Во время перерыва Ник Палыча нашел Ленька. Пробиться было нелегко: вокруг была плотная толпа, геолога засыпали вопросами. Наконец они остались с Ленькой вдвоем.

– Пойдем, покажу наш музей, – сказал Ник Палыч.

Они вошли в светлую комнату, и Ленька замер от восхищения.

На длинных стеллажах под стеклом лежали образцы: красные, синие, черные, снежно-белые камни. Посередине комнаты на небольшом возвышении находились два огромных изогнутых бивня с потрескавшейся серой поверхностью, словно два деревца со старой корой.

– Бивни мамонта! – с гордостью объявил геолог. – Наши ребята нашли их в вечной мерзлоте.

– Ух ты! – Ленька попытался приподнять один бивень.

– Каждый весит девяносто килограммов. И как это не надоедало мамонту таскать на носу?

Ленька переходил от экспоната к экспонату. Геолог пояснял:

– Алый камень – это киноварь. Вулканическая бомба говорит о том, что когда-то здесь были вулканы. Хрустальная друза с острова Врангеля.

Солнечные лучи дробились в бесчисленных кристаллах, словно распустился по знаку волшебника невиданный каменный цветок.

Вдруг сзади раздался голос:

– Здравствуйте, Ник Палыч!

– А, Виктор! – геолог крепко пожал вошедшему руку. – Давненько тебя не видел… Вот работал у меня в партии, а потом сбежал. Под землю.

– Как под землю? – удивился Ленька.

– А, говорит, не люблю, когда меня то дождиком мочит, то снегом посыпает да ветром гоняет. И ушел на рудник. С тех нор такого хорошего взрывника найти не могу. Может, вернешься. Вить?

– Нет, – тот засмеялся и откинул назад волосы.

– Понятно. Читал, читал в газетах. «Дважды орденоносец В. Саночкин ведет скоростную проходку…» Трум-туру-рум!

– Ладно, ладно. Ты его не слушай, парень, а вот лучше скажи мне: это не ты ли снимал футбольный матч?

– Нет, это Эдька. Мой товарищ.

– А нельзя ли потом, когда фильм будет готов, как-нибудь посмотреть его? Кажется, айонцы один гол из аута заколотили…

– Фильм не скоро будет готов.

– Неважно! – замахал руками взрывник. – Нам для истории нужно разоблачить их.

Ник Палыч покрутил головой:

– Ох уж эти болельщики! До чего додумались…

– Ладно, – сказал важно Ленька. – Постараемся устроить для вас демонстрацию.

– Во! – Саночкин удовлетворенно потер ладони. – А за это… – он нагнулся к Леньке и заговорил шепотом: – А за это хочешь посмотреть подземное царство? С добрым подземным царем и злым подземным драконом? А?

Ленька уж давно не верил в сказки, но Саночкин проговорил это таким тоном, что он невольно заинтересовался.

– Где? Где такое царство?

– Приезжай, проведу и покажу.