355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Евгений Титаренко » Открытия, войны, странствия адмирал-генералиссимуса и его начальника штаба на воде, на земле и под землей (первое издание) » Текст книги (страница 1)
Открытия, войны, странствия адмирал-генералиссимуса и его начальника штаба на воде, на земле и под землей (первое издание)
  • Текст добавлен: 9 октября 2016, 04:39

Текст книги "Открытия, войны, странствия адмирал-генералиссимуса и его начальника штаба на воде, на земле и под землей (первое издание)"


Автор книги: Евгений Титаренко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)

Евгений Максимович Титаренко
Открытия, войны, странствия адмирал-генералиссимуса и его начальника штаба на воде, на земле и под землей

Эпоха войн

Дезертирство или измена!

– Отряд, стой! – коротко скомандовал Петька, и Никита замер посреди поляны: пятки вместе, носки врозь.

– Вольно, – разрешил Петька.

Никита молча отодрал несколько репейников от брючины, потом лег на живот и, закусив зубами травинку, стал глядеть в чащу леса.

Петька подошел к нему и тоже лег.

На небе – ни облачка. И будто зацепенела тайга – ни ветерка.

С минуту оба помолчали.

Дело в том, что треть отряда в лице Мишки Саманина почему-то не явилась в назначенное время, и друзьям уже порядком наскучило маршировать на одном месте. Кроме того, Мишка обещал привести с собой еще и Владьку Егорова, а это значило, что Мишка был теперь у него. Ни Петька, ни Никита Владьку не знали и если дали согласие принять его в отряд, то, конечно, думали предварительно испытать новичка…

Егоровы появились в деревне сравнительно недавно: вместе с группой изыскателей под замысловатым названием «экспедиционная». В каком-то из грядущих десятилетий через Белую Глину, как называлась деревня, должна была пролечь колея железной дороги, и «экспедиционники» днями напролет лазали по тайге: что-то измеряли, что-то записывали. Владькин отец командовал этой группой.

– Мишку надо судить, – решил Петька и, усевшись по-турецки, стал извлекать из-под кожи на пятке давнишнюю занозу. Он добирался до нее уже вторую неделю, так что вполне возможно, что занозы вообще не существовало. Это бывает: что-нибудь темнеет под кожей, а ковыряешь, ковыряешь – и ничего.

Никита перекусил стебелек подорожника, выплюнул его и, глядя в неведомую точку на краю поляны, заявил:

– С одной стороны, конечно, он нарушил уговор… А с другой стороны, мы не знаем, почему его нет…

Это Никита любил: с одной стороны рассмотреть, с другой… Однажды он вот так разглядывал отпечаток лапы на земле: «С одной стороны, для собаки это очень большой след, но с другой стороны, зачем волку летом подходить так близко к деревне?..» А волк тем временем высунулся из кустов, оскалился прямо в глаза ему и преспокойно ушел…

Волосы Никиты острижены под машинку, и большая голова его кажется оттого круглой, как шар. Тетки Татьянин Колька так было и прозвал его «шаром». Но прозвище не привилось.

Теперь один только Петька иногда зовет его по прозвищу, но и то уважительно – «голова».

А у Петьки волосы жесткие, как солома, и длинные – они всегда прикрывают левую Петькину бровь. У Петьки все как солома, – и ресницы, и волосы. Говорят, что это от загара. Но зимой Петька не успевал потемнеть, а летом куда денешься от солнца?

Оба в майках. У Петьки – голубая, у Никиты – сиреневая. У Петьки дырка на боку – восьмеркой, а у Никиты – во всю спину. То есть, можно сказать, что у него майка только на животе: сзади, прямо от лямок, идет сплошная дыра, до самых брюк.

– Тень опять подлиннела, – сказал Петька, поглядев на сучок, который они положили у края остроконечной еловой тени.

Никита промолчал, глядя все в ту же точку на краю поляны. Это всегда трудно – растолкать его, когда он уставится на что-нибудь.

Петька дернул себя за чуб и вздохнул.

– А может, он приведет Владьку прямо в землянку? – спросил Никита. – Мы ж не предупреждали…

Но Петька не дал ему договорить. Даже подскочил.

– Ты что – белены наглотался?!

– Оно, конечно, закон Мишке известен…

Но подозрение было слишком неожиданным, чтобы Петьку могла успокоить надежда на Мишкину порядочность.

– Идем в деревню! – Соломенные брови сошлись у переносицы. Петька встал, одним движением затянул ремень.

Идти в гости к начальству в дырявых майках не решились. Никита извлек из-под кучи прошлогодних листьев две рубахи: свою и Петькину.

Землянка в тайге была тайной отряда. Петька обнаружил ее два года назад, сорвавшись с дерева после неудачной попытки разорить воронье гнездо. Поросшая мхом и травой землянка не угадывалась даже с расстояния в один шаг. И тайна ее существования стала известна со временем только Никите, а несколько месяцев назад – еще и Мишке. Здесь располагался штаб отряда.

К землянке обычно пробирались, как правило, незаметно, убедившись предварительно, что вокруг на сотни метров нет ни одной живой души.

Сбежав к реке, Петька выволок из камышей узкую долбленую лодку и прыгнул за весла. Никита быстро установил руль.

– Если Мишка надумал это… убью, – пообещал Петька, делая широкий взмах веслами.

Лодка слегка зарылась в воду, потом выровнялась и легко заскользила поперек мутного течения Туры.

Тайга вплотную подступала к реке, и зеленые берега зимой и летом шумели густой хвоей… Только чуть ниже, в километре по течению, белели Марковы горы, как называли в деревне обрывистый меловой берег. Здесь все было Марково: Маркова балка, Марков лес, Марковы горы.

– Знаешь, – нарушил молчание Никита, – бабка Алена говорит: вон оттуда Марко прыгнул к русалкам. Видишь? – И Никита показал на сосну, что росла над самой высокой точкой мелового берега.

Бабка Никиты знала всё: где жили раскольники, где русалки… И даже вот: с какого пня Марко прыгал двести лет назад…

Примерное описание мест, где развернутся будущие события

Деревня Белая Глина приткнулась к реке Туре в том месте, где в мутную Туру впадает говорливая и светлая речка Стерля. Что это за название такое – Стерля – никто в точности не знал. Да и не интересовался никто.

За Стерлей, в двух-трех километрах, на горе, дымила дымами, будто приклеенная к склону Рагозинской горы, деревня Рагозинка.

За Турой, километрах в четырех-пяти, через луг и пойму, – еще деревня – Туринка.

А сельсовет и школа были в Курдюковке. Это километра два с половиной вверх по Туре.

Что было дальше, за этими деревнями, где вокруг, от самых деревень и дальше – куда глаз достанет – тайга, Петька с Никитой представляли едва-едва. Им доподлинно было известно, какой цвет имеет Черное море, как выглядит американский Нью-Йорк с небоскребами и помойками, вроде кормушек, сколько звезд горит на Кремлевских башнях в Москве, а вот каково Верхотурье, где райцентр или – тем более – Свердловск, где область, – ни тот ни другой не имели ни малейшего понятия.

В Рагозинке жили Рагозины, в Курдюковке – Курдюковы, в Туринке – Турины, а в Белой Глине – разнофамильцы, потому что до такой фамилии, как Белоглинские, в старину не додумались. Жили в Белой Глине и Курдюковы, и Рагозины, и Голопятовы, и даже Сопляковы, хотя и всего-то деревня была – пятьдесят дворов. Но Сопляковым был до революции барин, и усадьбу его на хуторе по сей день звали Сопляковкой.

Колхозов до войны было здесь четыре: Белоглинский, Рагозинский, Курдюковский и Туринский. После войны не хватило председателей, и колхозов осталось два: Курдюковский и Туринский. Белоглинский и Рагозинский взял под свое командование курдюковский председатель Назар Власович.

Кладбище имелось одно – в Курдюковке.

Церквей две: в Курдюковке и в Рагозинке. Курдюковскую церковь, которая поменьше, приспособили под картофельный склад, а ту, что в Рагозинке, большую, – под клуб. На курдюковской церкви крестов не было, а на рагозинской, потому что высоко, – остались.

С курдюковцами и туринцами белоглинцы имели примерно одинаковые – нейтральные – отношения (только по школе), а с рагозинцами у них существовала давняя и прочная вражда.

Когда рагозинцы шли в школу, а Белую Глину при этом не обогнуть, белоглинцы, случалось, поколачивали своих однокашников. А когда белоглинцам волей-неволей приходилось наведываться в клуб – роли менялись. Нет, делалось это не вдруг, не из-за угла, а на честных основаниях. Все начиналось с того, что слово за слово цепляется. А уж потом разворачивалось само собой. Если ты не трус, так понимаешь, что зазря кидаться словами – не дело. А если трус – тебя и без того надо поколотить.

Стерля служила враждующим сторонам естественной нейтральной полосой. По правому ее берегу рыбачили рагозинцы, по левому – белоглинцы. Случалось иногда, крючками путались. Ну, тогда уж – чья леска крепче.

Каждый белоглинец учился говорить с такой припевки:

 
Рагозинская шпана —
На троих одна штана,
Один ходит, другой водит,
Третий в очередь стоит.
 

Почему «водит» – никто не знал.

Но главным недостатком припевки было другое: то, что в ней легко заменялось первое слово. И рагозинские новорожденные обучались говорить на припевке, в которой только начало – «Белоглинская шпана…» – звучало оригинально, а дальше все шло точно так же, как и у белоглинцев.

Зная эти сложные взаимоотношения между деревнями, легче понять, почему тайна землянки была доверена довольно-таки неустойчивому в своих привязанностях Мишке. Мишка мог бросить всех и каждого за разрешение помочь косому дядьке Андрею в кузне. А через два дня забывал про косого дядьку Андрея ради возможности покормить голубей у Евсеича…

Два человека – это не компания. На многое ли развернешься вдвоем? Но не приглашать же в землянку рагозинцев!

Егоровы: сам, его жена, желтоволосая, тонкая, как девчонка, и трое детей – Владька, Светка и Димка (от горшка два вершка) – поселились как раз на бывшем хуторе Сопляковке.

Добротный шестикомнатный дом сопляковского барина выдержал десятилетия без особых разрушений. В нем один за другим похозяйничали почти все белоглинцы. Женится, например, Федька, сын дядьки косого Андрея, на Наташке, завпочтой из Курдюковки, – вселяются молодые в барский дом. Но кому нужны эти пустые хоромы? Да и побегай-ка молодая, потопи-ка зимой три печи! А лесу, благо, не ходить-занимать. И, глядишь, через месяц-другой Федька срубил себе домик: и поскромнее, и потеплее, и поуютнее. А на хуторе временно склад устроят. Председатель – он пустоты не терпит. Либо семена сушат в сопляковской усадьбе, либо телят отогревают. Потом опять кто-нибудь займет ее ненадолго. И так без конца.

Чтобы поделить дом, перегородить там, перестроить – до этого никому не хватило додуматься.

А экспедиционники быстро – раз-раз, – и получилось два входа: две двери, двое ворот, две калитки. Через одну ходят Егоровы, а через другую Кравченко – тоже экспедиционники, семья инженера.

Вот к этому-то хутору и приближались теперь два приятеля. Мысли Никиты витали где-то далеко и высоко – на его лице и слова не прочтешь. А Петькину физиономию, если хочешь, – так читай да перелистывай. Чуб Петька сознательно свесил на глаза и руки засунул в карманы брюк почти до колен. А кулаки как сжал у реки, так и на чуточку не разомкнул, отдохнуть не дал.

Поляна за рекой была постоянным местом сбора. И еще не было дня, чтобы кто-нибудь опоздал больше чем ну минут на пятнадцать – двадцать. Откуда их угадаешь, эти двадцать минут?

Мишка же в последние дни что-то слишком зачастил к Владьке. Сегодняшняя встреча и должна была разъяснить вопрос, что за тип Владька – стоящий или нет.

Именинник отделывается царапиной

Шагах в двадцати от тропинки паслась на длинной веревке коза. А рядом с козой торчала из травы лопоухая голова Кольки тетки Татьянина.

– Эй, голая команда! – окликнул Петька, не давая себе труда взглянуть на такое мизерное явление, как Колька тетки Татьянин.

Колька вскочил и в мгновение ока предстал на дорожке пред властным Петькиным взором, как лист перед травой.

– Мишка проходил туда? – кивнул Петька в сторону сопляковской усадьбы.

– Тама, – отрапортовал Колька. Огромные глаза его сияли готовностью куда угодно побежать и что угодно сделать.

– Та-ак… – процедил Петька. А Никита, подумав секунду, велел:

– Жми на всех парусах. Скажешь: граф Монте-Кристо сейчас будут. Понял? Больше ничего. Граф Монте-Кристо.

– Понял… – не очень уверенно заявил Колька. Но так как переспрашивать не следовало, он развернулся и полным ходом устремился к дому Егоровых.

Колька уже готовился в первый класс, но до сих пор еще носил штаны с разрезом, и на бегу время от времени мелькал его голый зад.

Первым навстречу друзьям выскочил Мишка, а за ним – Владька: длинноногий, аккуратный, с рыжими волосами, неправдоподобно белым лицом и рыжими веснушками, рассыпанными по этому благодатно белому полю.

Мишка по-всегдашнему засуетился, замельтешил – ни секунды на одном месте:

– Ну. – Это всем. – Вы, чай, знаете друг дружку! – Владьке: – Я говорил – придут. Ну и вот. Порядок! – Петьке: – Тут, понимаешь, именины! Ну прям никак нельзя! – Никите: – У этого – Димки – у шмока! – именины! Ха! – Петьке: – Веришь, нет, ну как в кино! – Владьке: – Да ты не тово – подходи! – Петьке и Никите: – Мороженое – ну! Пробовал? Пальцы оближешь! Где там!..

– Двенадцать было?.. – негромко спросил Петька.

– Я же говорю – никак! Ты спроси его. Я и с этого боку, и с другого, а мне – сиди! Ну, что тут… – начал было оправдываться Мишка. Но в это время из ворот выбежала, будто выпорхнула, Владькина мать и приятно так это запела:

– Ребятки, разве можно! Девочек бросили, именинника бросили! Владик, почему ты не приглашаешь ребят? Зови сейчас же! Идемте-идемте! Не надо стесняться! Здесь все свои! Споем, потанцуем!

– Мороженое!.. – зажмурившись, прошептал Мишка.

Петька незаметно глотнул слюну.

– Ребятки, ой, какие вы все замечательные! Ну, идемте же!

Петька с Никитой переглянулись и молча шагнули в калитку.

– У него, понимаешь, ружье настоящее, духовое называется, – на ходу извещал Мишка. – Воздухом бьет. Воробья там или что – с маху! Вот – спроси!

– У меня и наган был, – скромно подтвердил рыжий. – Затерялся где-то…

– А мороженое!.. – снова зашептал Мишка.

Но отведать мороженого приятелям не довелось. В комнате, куда вошла вся компания, сидели трое: Димка, Владькин брат, лет четырех-пяти от роду – именинник; ровесница Кольки тетки Татьянина – кудрявая, с огромным бантом девчонка – Кравченко, и Светка, Владькина сестра, тонкая, красивая: глаза что твой самоцвет, а волосы до плеч – ровные, гладкие и желтые. Но желтые не как у Петьки или у Мишки, скажем, а – чистожелтые.

Правда, Петька все это разглядел только минуту спустя. Первое, что он увидел в комнате, – елка в углу, под самый потолок. Петька как увидел ее, так, думалось, и глаз не оторвет – аж побелел весь.

– Кто срубил? – чуть слышно обратился он к Мишке.

Тот загорелся.

– Думаешь, я? Вот те… Ну, чтоб мне землю грызть! Я тут ни при чем! Вхожу – уже стоит! Именинник, понимаешь, захотел!

К этому времени все вошли в комнату, и дальнейшие объяснения пришлось отложить на потом.

Эту елку с тройной вершинкой Петька узнал бы из тысячи. Года полтора назад ее задел трактор, когда запахивали холмы. Петьке жалко стало, утащил ее и прикопал на опушке. Думал, не приживется, а она прижилась. Так и говорили все: Петькина елка. «Где?» – «Да там, у Петькиной елки». – «Куда это?…» – «Ну, если от Петькиной елки глядеть…»

Никита Петькины чувства понял без слов.

– Ничего не трогай… – шепнул ему Петька.

– Светлана, – как-то по-особому, буковка к буковке проговорила Владькина сестра, подавая тонкую мягкую руку.

– Петька…

– Светлана.

– Никита… Монтекристов, – зачем-то соврал Никита.

Владькина мать убежала за угощением, Владька полез в шкаф за ружьем. Сестра его принялась что-то объяснять имениннику («Димочка… та-та-та-та!») А Петька тем временем, будто невзначай, оказался рядом с елкой и чиркнул острым, как бритва, ножом по шпагату, которым ёлка была притянута к стене.

Чтобы подойти к елке, чиркнуть ножом, спрятать нож в карман и сесть на предназначенное для него место, Петьке понадобилось всего несколько секунд.

Никита тем временем невозмутимо разглядывал что-то в полуметре над головой Владькиной сестры.

Мороженое – это оказалось вроде сметаны на блюдце, только с крапинками.

– Я не ем это… – сказал Петька.

– Почему? – затревожилась Владькина мать.

– Зубы болят, – сказал Петька.

– А ты, мальчик? – с надеждой обернулась она к Никите.

Никита кашлянул, тронул себя за горло.

– Коклюш…

Больше никто ничего не успел сказать.

Петька думал, что надо будет сшевельнуть елку. А она постояла, постояла да и решила, что хватит. Расщепленная верхушка ее дрогнула и сначала медленно, потом – коротко, с маху описала в соответствии со всеми законами физики четверть круга.

Все, ахнув, шарахнулись к стенам. А именинник шлепнулся со стула и оказался под елкой. Энергичный Петька схватил его за одну ногу, Мишка за другую – вытянули.

Владькина мать бросилась к нему со слезами.

– Маленький мой! Димочка мой!.. Ну, кто же так привязывает дерево! Папа! Где ты там! Маленький мой!..

«Уходим», – кивнул Петька на выход.

На лбу именинника появилась крошечная царапина – будто котенок лапой тронул. Больше никаких повреждений не обнаружилось.

Мишка и Владька вышли во двор почти следом за Никитой. На улице все четверо остановились друг против друга.

– Знаете, – сказал Мишка, – Владька предлагает назвать отряд «Корсаром»! А? Здорово?

– Мы свою дорогу сами знаем. Провожатых нам не надо, – разъяснил Петька. И повернулся, чтобы уйти.

Но Владька вынудил его задержаться.

– Подумаешь! Напрашивается кто-то! – вызывающе заговорил Владька. – Вот дорога! По какой пришли…

– Ну, ты! – оборвал его Петька. – Голодранец рыжий! Елки рубить приехал?

Если бы Мишка не удержал Владьку – была бы драка. Но Мишка оттащил его за рукав и быстро-быстро зашептал что-то: Владька еще не знал местных обычаев – белоглинский с белоглинским на кулаках не дерутся.

– Деревня… – сказал Петька и смерил обоих презрительным взглядом сначала снизу вверх, потом сверху вниз.

Владька сорвал небольшой лопух возле тропинки и бросил его к Петькиным ногам. Петька подобрал лопух, сунул в карман.

– Вызов принят.

– Сегодня, – сказал Владька.

– Вечером, – сказал Петька.

– Шпаги, – сказал Мишка.

– На поляне, – сказал Никита. И спросил Мишку: – Слово помнишь?

– Не маленький, – огрызнулся Мишка.

Он и Владька ушли в калитку. А Никита и Петька через десять минут разыскали свою лодку в тальнике и некоторое время еще побыли на берегу, помолчали. Петька сидел, свесив ноги к воде, а Никита лежал, глядя в кусты на противоположном берегу.

Нельзя сказать, что произошедшее вызвало обиду, но осталась какая-то муть в настроении.

Во-первых, они потеряли друга, и теперь опять оказались вдвоем. А во-вторых, было все же приятно почему-то сидеть у этих Егоровых… Ну, сидеть и время от времени глядеть на Светку… Не почему-нибудь, а просто – приятно.

– С одной стороны, ты, конечно, свалил эту елку на именинника, а с другой стороны – ты же и первым спасал его, – подытожил свои раздумья Никита.

А Петька спрыгнул на песок и сделал несколько гимнастических движений руками – для бодрости.

– Трогаем.

Приговор

Пока плыли через Туру – молчали. Все и так было ясно.

Потом, когда развернулись по течению, Петька сказал:

– Будем судить.

Никита греб и ничего не ответил.

Лодка неслась быстро и плавно, будто приседая при каждом гребке.

Мутная вода, тихонько журча, струилась по бортам, потом скручивалась в тугие, частые воронки и уплывала назад. Ошалелые стрижи секли воздух во всех направлениях и то припадали к самой воде, то взмывали высоко-высоко и словно бы растворялись на солнце.

– К дождю… – сказал Никита.

Когда показались Марковы горы, он опустил весла в воду, притормаживая немного, и скоро лодка зашуршала в камышах старой, заболоченной поймы…

Тут они ее и прятали всегда. Место было надежное, проверенное.

Друг за другом вскарабкались по глинистому склону на берег. И хотя оба очень спешили на этот раз, ни тот ни другой не подумали изменять своему обычному правилу.

Дело в том, что до землянки, если шагать прямиком, всего километра полтора: сначала по дороге, потом тропинкой, потом старой просекой и потом, немного, – через лес. Но если ходить в открытую, кто-нибудь обязательно подглядит. К землянке добирались окольным путем: километра два крюк – до болота, а через болото, в камышах, где ползком, где пригнувшись, – подкрадывались к землянке почти вплотную.

Там, на болоте, с самолета никого не разглядишь – не то что со стороны.

До края болота добрались, как всегда, благополучно. Только один раз шарахнулась из-под ног дурная тетерка, и Петька от неожиданности едва не плюхнулся в торфяную жижу. Сто раз на дню будет шарахаться эта тетерка – и сто раз можно плюхнуться от нее. Тихо, мирно – вдруг заорет она, забьет крыльями, шарканет ведьмой из-под самого носа, – кажется, не рассчитай движения, и ударит тебя в лицо.

У кромки болота присели по обыкновению в камышах, огляделись.

Ни души. Теперь от дерева к дереву по мху – дальше. Мох – он, если не водянистый, любые следы скроет. Чуть прогнется только, а шагнул ты дальше – он опять выровнялся.

Вход в землянку был замаскирован – лучше не придумаешь. Где кедрач, например, или сосна, там лес голый будто, одни шапки. А здесь ель, пихта, береза, осина – сплошной бурелом, и разбежишься, да не вдруг.

Впереди Петька, за ним Никита юркнули под огромную пихту. Лапы ее свисали почти до земли, так что двигаться надо было на четвереньках. Вместе чуть сдвинули в сторону будто случайно образовавшуюся кучу валежника, и под нею в земле открылся неширокий, подосевший от времени лаз.

Никита привычно скользнул вниз. Петька нащупал ногами ступеньку и, прежде чем спуститься дальше, опять сдвинул над головой кучу валежника, так что теперь снаружи их можно было разыскать разве только с собакой.

Никита нащупал в темноте на ящике спички, легонько чиркнул, и спустя несколько мгновений под треснутым стеклом засиял огонь фонаря «молния». Фонарь этот друзья откопали на свалке у дядьки косого Андрея, стекло Петька выпросил у матери.

Неприметная сверху землянка была изнутри отделана прочными бревнами и даже прошпаклевана мхом. Только задний простенок был почему-то земляным, и, оползая постепенно, глинистая почва грозила со временем заполнить всю землянку. Но это могло быть еще когда-когда. А пока друзья чувствовали себя в землянке лучше, чем дома. Болото – в низине, а тут возвышенность, над головой – почти метровой толщины земляная броня. Прохладно, сухо. Только весной иногда просачивалась между бревен влага. Зимой это место было так и так без надобности: школа. А весной, в половодье, – хватало дел и возле реки.

На стенах землянки висели три лука. На специальной полке – стрелы с железными из твердого листа наконечниками, в углу стоял подремонтированный Никитой стол, а в двух ящиках напротив легко было найти все, что только может понадобиться в тайге двум-трем самостоятельным людям. Огарки свечей, банки с рыболовными крючками, шпагат, два ножа, сетка от комаров, напильник, плоскогубцы, гвозди, сыромятный ремень, тугая противогазная резина, коробка пороху для будущего ружья, которую Петька выменял в Курдюковке за негоревший фонарик, две запасные уключины, цепь, эбонитовое стекло, котелок, наконечник остроги, ложки, наконец, штык, ржавая бляха и два отсыревших патрона, которые Петька нашел здесь же, в землянке. А всякую остальную мелочь просто не перечислишь.

Петька раскрыл толстую клеенчатую тетрадь – устав, вахтенный журнал и дневник, на первой странице которого было записано, что хранить до конца тайну отряда – это первое обязательное условие для его членов, мгновенно являться на сборный пункт по зову командира отряда – второе условие, по тревоге, объявленной любым членом отряда, являться тоже – это третье, нигде, ни при каких условиях не покидать товарищей – это четвертое… и т. д. Давно ли Мишка самочинно клялся по всем этим пунктам, а потом еще ставил свою барахляную фамилию внизу?!

Собирались в поход по Туре на Мишкиной плоскодонке. Ничего, обойдемся без Мишки: вдвоем можно будет и в своей долбленой…

– Пиши, – сказал Петька.

Никита послюнявил карандаш, валяй, мол, действуй.

– Значит… – Петька засунул руки в карманы и, злой, решительный, выпрямился над фонарем. Тень его, изломившись, протянулась от стола через стену до самой середины потолка. – Как сказать…

– Зачем «как оказать»? – спросил Никита.

– Как сказать – не пиши. – Петька откашлялся, шевельнул губами в поисках нужного слова. – Пиши: «Выгнать ханурика из отряда!» Точка.

– Погоди, – сказал Никита. – Тут надо по правилам: год, число, месяц, слушали, постановили – как в правлении…

Через двадцать минут мучительного редактирования, согласно всем канцелярским требованиям, приговор был составлен и скреплен в одном углу страницы подписью командира, в другом – начальника штаба.

Карандаш к этому времени исписался до деревяшки, и Никита, сплюнув фиолетовой слюной, бросил ненужный огрызок в один из ящиков.

Все, что необходимо было сделать прежде всего, друзья сделали, и оба почувствовали некоторое облегчение.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю