Текст книги "Медвежатник"

Автор книги: Евгений Сухов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Глава 20

В недорогой обувной магазин на Дмитровской улице вошел молодой мужчина лет тридцати пяти. В руках он держал небольшой саквояж. Хозяин магазина с одного взгляда оценил мужчину: серьезен, богат. На ногах дорогие немецкие кожаные ботинки, стоимость которых составляет половину его месячного заработка. Он даже близко не подходил к категории потенциальных покупателей. Оставалось только предполагать, какая такая оказия занесла важного клиента в его пропахший сыромятной кожей погребок.

Хозяином лавки был пятидесятилетний поляк по фамилии Домбровский, неисправимый мечтатель, который продолжал верить, что когда-нибудь сколотит миллион на огромных просторах России.

Домбровский вышел навстречу посетителю и вежливо поинтересовался:

– Вам что угодно, молодой человек?

Он подумал, что было бы неплохо, если б мужчина соизволил купить хотя бы домашние тапочки. Глядишь, вежливое обхождение обернется для него парой честно заработанных рублей.

– Я к вам по серьезному делу.

– Понимаю, – оживился Домбровский, – модные ботинки – это всегда очень серьезное дело. По собственному опыту знаю, что мозоль может очень изрядно попортить жизнь.

Хозяин магазина взял с полки ядовито-желтые туфли и показал их клиенту:

– Мне достаточно взглянуть на ногу человека, чтобы определить его размер и даже вкус. О, это ваша обувь! – объявил он почти торжественно. – Примерьте, чтобы убедиться в правоте моих слов. Господи! – Хозяин в восторге покачал головой. – Как они вам подходят! Представляю, как будут млеть барышни на Тверской улице, когда заметят на вас такую обувь.

Гость отрицательно покачал головой, едва улыбнувшись.

– Не идут? Все ясно. Знаете, я тоже так подумал, что этот цвет будет несколько вызывающим. Вы мужчина совершенно другого типа, солидный, серьезный, а поэтому вам нужна соответствующая обновка, и я знаю, о чем вы мечтаете! – Хозяин поднял с нижней полки черные ботинки с заостренным носком. – Вот это ваша обувь! Поверьте мне, именно такой фасон носят парижские аристократы.

– Это, конечно, все очень любопытно, но меня интересует совсем другое.

– Вот как? – рассеянно произнес Домбровский, сжимая в руках ботинки. – У меня такое впечатление, что вас совсем не интересует моя обувь.

Мужчина великодушно улыбнулся:

– Вы угадали.

Хозяин лавки выглядел совершенно обескураженным.

– А что же вас тогда интересует, уж не моя ли скромная персона? Чем могу быть полезен?

В глазах Домбровского читалось разочарование – из этого господина проблематично выжать даже пятак.

– Для начала я бы попросил вас закрыть лавочку, чтобы никто ненароком не помешал нашему разговору.

Домбровский неопределенно пожал плечами:

– Ну-у… если вы так желаете.

Хозяин подошел к двери и старательно щелкнул замками.

– А теперь я готов выслушать вас с полным вниманием.

– Дело вот в чем. Я бы хотел купить ваш магазин.

– Позвольте, не понял, – уставился вопросительно Домбровский на молодого мужчину. – Я не ослышался, вы сказали: магазин?

– Да, вы не ослышались, именно магазин. Предвосхищая возможные возражения, хочу сказать, что назначу вам очень хорошую цену. К примеру, двести тысяч рублей вас устроит?

Домбровский обомлел: даже за десять лет напряженной работы он не мог заработать такой суммы. На что он всерьез мог рассчитывать к унылой старости, так это на скромный домик где-нибудь на окраине Москвы и на репутацию добропорядочного гражданина, которому в мясной лавке будут отпускать поросячьи ножки в кредит. Если он получит эти деньги сегодня, то уже завтра сможет расширить дело и вместо обуви, сшитой ремесленником из села Запупеево, сможет торговать одеждой европейского класса.

Правила игры господин Домбровский знал отменно – важно выдержать серьезную физиономию как можно более продолжительное время, что может запросто сойти за усиленную работу мысли. Он даже слегка покачал головой, что вполне можно было принять за серьезные колебания, но распиравшая его радость оказалась столь велика, что он был не в состоянии скрыть ее и весь засветился.

– Вы это серьезно?

– Абсолютно. – Молодой человек прикрыл глаза. – Сто тысяч рублей могу отдать вам прямо сейчас, а остальные получите после того, как мы с вами совершим сделку, скажем, к вечеру. Вас это устраивает?

– В ваших речах чувствуется хватка, вы, наверное, очень крупный промышленник? – робко предположил Домбровский.

– Что-то вроде этого, – неопределенно отвечал молодой человек. – Немного промышленник, немного банкир, в общем, с деньгами имею дело постоянно.

– Мне стоило бы еще, конечно, подумать более основательно, но вижу, что мне не удастся противостоять вашему натиску. И знаете, я принимаю ваше предложение.

– Вот и отлично. – Молодой человек поставил саквояж на стол, щелкнул замками и принялся деловито выкладывать на стол новенькие пачки денег. Когда последняя из них упала поверх груды, молодой человек произнес: – Можете пересчитать, здесь ровно сто тысяч рублей.

– Ну что вы! – обиженно протянул Домбровский, откровенно засматриваясь на горку банкнот. – С первого взгляда видно, что вы очень серьезный человек. Смею надеяться, что я тоже из таковых, так что не будем пересчитывать.

Домбровский распахнул громоздкий шкаф и небрежно, как будто проделывал столь нудную операцию по нескольку раз в день, покидал пачки денег внутрь.

– А все-таки ответьте мне на один вопрос: зачем вам понадобился мой обувной магазин?

– Понимаете, господин Домбровский, все объясняется очень просто. Ваш магазин расположен на бойком месте, и я хотел бы торговать здесь ювелирными изделиями.

– О! – восторженно протянул Домбровский, похвалив себя за то, что не ошибся в своих предположениях и принял молодого человека за весьма состоятельного господина. – И что же это будет – серебро, золото, платина?

Лицо молодого человека приобрело серьезное выражение.

– Конечно, это в некотором роде коммерческая тайна, но ради нашей дальнейшей дружбы я могу вам сказать, что продавать я здесь буду исключительно бриллианты, а также изделия из золота. Смею надеяться, что уже через неделю помещение будет реконструировано и для своей дражайшей супруги вы сможете купить чудесные серьги французской работы.

– О! – как можно натуральнее выразил восторг Домбровский. – Это будет просто превосходно!

Однако мысли его приняли совсем другое направление – если бы он кому и подарил серьги, так это уж не своей старой карге, которая почти за тридцать лет совместной жизни не сумела родить ему наследника, а маленькой пани Зосе, владелице небольшого мясного магазинчика, расположенного всего лишь в квартале от его подвала.

– Сочту за честь. Я буду первым вашим клиентом.

– А на том месте, где вы стоите, я установлю смотровую витрину. У меня имеются десятка два бриллиантов величиной с грецкий орех. Они станут настоящим украшением моего магазина.

Домбровский отступил немного в сторону, чтобы своей персоной не осквернить столь значительного места, и восхищенно протянул:

– Я просто не нахожу слов!

– Свое дело я намерен со временем расширить и очень надеюсь сделаться поставщиком императорского двора.

– У вас это получится, непременно получится! – восхищенно причитал Домбровский, не переставая думать о второй сотне тысяч. – Местоположение моего магазина действительно хорошее, но рядом стоят точно такие же магазинчики. Все-таки скажите, почему вас заинтересовал именно мой магазин?

Неожиданно молодой человек весело и беззаботно расхохотался:

– Хочу ограбить банк!

Настала очередь смеяться господину Домбровскому. Он был уверен, что это самая великолепная шутка, которую ему удалось услышать за свою жизнь. Пан Домбровский по достоинству оценил остроумие покупателя и даже дважды вытер проступившую слезу. Наконец он отсмеялся и погрозил игриво пальчиком:

– А вы, однако, большой озорник!

* * *

Труднее всего было обзавестись точными чертежами. Здание, в котором размещался Национальный банк, некогда принадлежало купцу первой гильдии Мусину, известному всему Поволжью крупному торговцу рыбой. Он был единственным из купцов, кто доставлял семгу к царскому столу. После его смерти трижды менялись хозяева; затем домом владел граф Шереметев, который продал его князю Бутурлину. Тот, разорившись и промотав состояние в карты, продал здание, едва ли не за бесценок, молодой вдове, которая хотела организовать в этом доме конфетную фабрику. А когда вдова к этой затее неожиданно охладела по причине того, что влюбилась в молодого поручика, она продала дом с торгов и уехала с возлюбленным в Париж.

Здание перешло к городу.

Некоторое время дом простаивал, и его оккупировали стаи бродяг, возрадовавшись неожиданному подарку.

Несколько месяцев спустя бродяг выгнали из здания с большой помпой: полицейские выдавливали их с этажей, как пасту из тюбика. А когда смрад выдохся и клопы, что устилали коридоры толстым ковром, перемерли, сюда явилась бригада каменщиков во главе с жизнерадостным усачом архитектором, и здание перестроили под Национальный банк.

Савелий Родионов имел старый план здания, той поры, когда оно принадлежало еще купцу Мусину. Беда заключалась в том, что каждый последующий хозяин здания увеличивал число комнат и наплодил такое неимоверное количество чуланов, что в них мог бы заплутать даже батюшка домовой. Предположить, где находится хранилище, было не менее трудно, чем отыскать в пирамиде Хеопса тело почившего фараона.

Достать чертежи Национального банка не представлялось возможным. Их держали в строжайшем секрете, и охранялись они не хуже, чем Оружейная палата России.

Выход был найден. Елизавета устроилась в Национальный банк обыкновенной уборщицей, и уже через три недели она точно составила план здания, указав, где находится хранилище.

По плану выходило, что хранилище находится как раз над небольшим магазинчиком по продаже обуви. Достаточно будет прорубить потолок, и окажешься в хранилище, а дальше можно будет черпать денежки лопатой. Даже по самым скромным подсчетам, в банке должно находиться около десяти миллионов рублей. Дважды в месяц сюда свозили деньги со всего Замоскворечья, а следовательно, цифру можно будет умножить еще как минимум раз в пять.

Уже на следующий день в газете «Российские ведомости» было объявлено, что обувной магазин, расположенный в цокольном этаже Национального банка, будет переоборудован в ювелирный магазин и уже через неделю москвичи смогут пополнить свои фамильные драгоценности бриллиантами в платиновой оправе. В этот же день к магазину были подвезены инструменты, и в помещении началась работа по переоборудованию магазина. Подвалы банка сотрясались от ударов кирки, в магазин то и дело захаживали мастера, а подсобные рабочие, в старых потертых униформах и с пылью на плечах, выносили кирпичную крошку.

Из управления банка в магазин заявились лишь однажды. Седенький хрупкий старичок с махоньким моноклем в левом глазу, представившись инспектором, попросил документы у хозяина магазина и, убедившись в их подлинности, мгновенно потерял к его персоне всякий интерес и, холодно откланявшись, отбыл восвояси.

Савелий в который раз всматривался в план здания. Ошибки быть не должно. Если начать сверлить потолок у дальней стенки, то через пару часов сверло выйдет точно в центре хранилища. Из чертежей следовало, что именно этот участок потолочных перекрытий наиболее ослаблен и при купце Мусине подвергался значительной реконструкции.

– Вот что, Заноза, – посмотрел Савелий на высокого худого урку, сидящего напротив.

– Слушаю тебя, Савельюшка, – любовно смотрел душегуб на своего воспитанника, которого обожал со страстью престарелого родителя.

Савелий улыбнулся. Он уже давно не тот мальчуган, которого торговки драли за уши лишь за то, что он своевольно открывал чужие чуланы и воровал с лотков яблоки. Но Заноза относился к нему столь же трепетно, как будто бы он по-прежнему вышагивал босым по грязным лужам Хитровки.

– Ровно в четыре часа ты приведешь пролетку. Время во всех отношениях очень удобное, во-первых, в этот час очень хорошо спится, во-вторых, еще темно и в запасе до рассвета у нас остается почти час. Не забудь копыта лошадям обмотать тряпками. В нашем деле лишний шум тоже ни к чему, в банке могут что-нибудь заподозрить.

– Понимаю, Савельюшка, – обиделся Заноза, – не в первый же раз.

– Вот и отлично, – улыбнулся Савелий. – В магазине мы останемся втроем, – продолжал он, – так что ничего не меняется.

– Понятно, Савелий, – качнул головой Антон Пешня, стоящий рядом.

Глаза его сверкнули. Точь-в-точь как это бывает у цыгана, когда он видит бесхозную лошадь.

– Инструменты нужно будет принести накануне. Раньше не следует. Если кто заметит, это может плохо кончиться для нас.

– Разумно, – согласился Васька Хруль.

В его обязанность входило раздобыть кирки, позаботиться о кувалдах и клиньях; порох на себя брал Пешня.

– И еще вот что, – подумав, сказал Савелий, – не забудьте взять домкрат. Не исключаю, что он может нам понадобиться.

Взгляд Савелия остановился на Андрее Пешне, и тот согласно кивнул:

– Сделаем.

– Вот и отлично.

– А теперь давайте займемся непосредственными обязанностями. Я хозяин, а вы мои нерадивые рабочие. Так что не обижайтесь, если время от времени я на вас начну покрикивать. Но прошу не забыть, с вами мы встречаемся ровно в восемь часов. И еще вот что, Заноза, нужно будет следить за входом в банк, и, если ты заметишь хотя бы малейшее шевеление, дашь нам немедленно об этом знать.

– Не беспокойся, Савельюшка, – очень серьезно отозвался Заноза, – мимо меня мышь не проскочит.

– Вот и договорились. А теперь, господа, у меня имеются еще кое-какие дела и позвольте мне покинуть наше уважаемое собрание, – со значением посмотрел Савелий на часы.

* * *

Лиза жила в Сивцевом Вражке в небольшом каменном доме. Соседи мало что могли сказать о скромной и очень красивой девушке лет двадцати. Она отличалась манерами, умением разговаривать и вести себя разумно с кавалерами, так что с первого взгляда в ней угадывалась прилежная выпускница Смольного института.

Барышня не стремилась заводить знакомств с соседями и держалась с ними корректно-вежливо, никогда не переступая границы, за которой следует непременное чаепитие на скрытой веранде. Соседи также отмечали, что у барышни великолепная прислуга и строгий неразговорчивый дворник. Никто из них даже не подозревал, что дворником в доме Елизаветы служил весьма примечательный субъект – в прошлом известный душегуб и злодей по прозвищу Мамай, отбывший за грабежи двадцать пять лет на сибирской каторге, а в нынешние времена человек добропорядочный и весьма гуманной профессии.

Швейцаром же служил не менее легендарный человек – бывший околоточный надзиратель, списанный со службы за брань с обер-полицмейстером. Нынче его звали Макаром. Неизвестно, как бы сложилась судьба бывшего стража порядка, если бы его в одном из кабаков не присмотрел Савелий Родионов и не нанял себе на службу. Поначалу Савелий Николаевич использовал бывшего полицейского в качестве обыкновенного наводчика.

А когда Макар изрядно примелькался, Савелий определил его на покой – в тихий московский дворик к Елизавете, назначив за усердие весьма приличное жалованье.

Едва Савелий подошел к подъезду, как дверь гостеприимно распахнулась и в проеме предстал детина с окладистой бородой и повадками важного барина. Савелий погасил в себе усмешку: как мало нужно, чтобы изменить человека, поставь его у дверей, сунь в ладонь рублевые чаевые, и лакей готов.

– Пожалуйте, Савелий Николаевич, – едва протянул Макар, принимая на руки плащ.

Как это ни выглядит странным, но бывший каторжанин и околоточный надзиратель сошлись крепко. Их частенько можно было увидеть на лавочке перед самыми воротами, смолящих цигарки и неторопливо беседующих за жизнь.

– Лиза здесь?

– Здесь она, лапушка, – протянул Макар, слащаво прищурившись.

Вполне благопристойный дедок, пекущийся о счастье любимой внученьки.

– Все в порядке? – поинтересовался мимоходом Савелий.

Неожиданно через благообразный облик старика прорезались вполне бульдожьи челюсти, красноречиво свидетельствовавшие о том, что в пору своей молодости он был весьма цепкой ищейкой.

– Крутился тут один. Все Лизаньки домогался. Уже ночь во дворе, а он все не уходит.

– Чего же он добивался? – с улыбкой спросил Савелий Родионов.

– А известно чего! – скрипнул зубами Макар. – В хахали определялся.

– И что же?

Эмоциональность Макара начинала понемногу забавлять.

– А чего тут поделаешь? – даже как-то удивился Макар. – Стукнул Мамай ему под ребро кулачищем пару раз, вот он и отстал.

– Как же вы неаккуратно поступаете, – пожалел неизвестного Савелий Родионов. – А вдруг у него чувство, любовь, так сказать.

Макар ошалело пялился на Савелия, уже поднимавшегося по лестнице, и, когда тот уже подошел к комнате Елизаветы, он неожиданно широко улыбнулся:

– Шутить изволите, Савелий Николаевич. – Сейчас он вновь стал напоминать старенького дедульку, пекущегося о счастье любимой внучки.

Елизавета ожидала Савелия.

Она поднялась со стула и протянула к нему обе руки.

– Дай я тебя расцелую, мой ненаглядный, – прижималась к нему Елизавета. – Дай я тебя обниму, мой тать с большой дороги. А знаешь, я нахожу даже некоторое очарование быть подругой такого знаменитого медвежатника, как ты. Мы, женщины, все такие, тянемся к чужой славе, как мотыльки к огню. Если бы дамы узнали, что ты именно тот медвежатник, о котором пишут в газетах, так наверняка многие из них стали бы твоими поклонницами.

– Вот как?

– Я бы очень тебя ревновала, потому что не желаю делить тебя ни с кем!

Лиза обвила шею Савелия и долго не размыкала пальцев.

– А если бы у тебя все-таки появилась соперница? – слегка подзадорил ее Савелий.

– Вот этого не надо, мой миленький, – возмутилась Лиза. – Ты же знаешь, что я львица и просто разорвала бы ее на части! – растопырила она пальцы с длинными ногтями, выкрашенными в ярко-красный цвет.

– Верю, верю! Разве я могу променять тебя на кого-то еще?

– То-то же! – сердито погрозила Елизавета пальчиком.

На девушке было шелковое светло-голубое платье, а сама она выглядела необыкновенно воздушной, словно лоскут облака.

– Я все забываю спросить тебя, Елизавета, – улыбнулся Савелий. – Откуда у тебя такие преступные наклонности?

Родионов присел на диван и, обхватив Елизавету за талию, уверенно посадил ее к себе на колени.

– Ты такая же жаркая, как растопленная печь, и сдобная, как пасхальный кулич. – Савелий улыбнулся. – Ты можешь на меня обижаться, но я едва сдерживаюсь, чтобы не укусить тебя.

– Ты не догадываешься, откуда у меня преступные наклонности? – поинтересовалась Елизавета, и ресницы ее при этом невинно захлопали. Личико приняло наивное выражение, какое нередко можно встретить у кукол в лавке игрушек. – Как говорят, с кем поведешься, от того и наберешься. А ты ведь такой искуситель, можешь совратить и куда более стойкое и юное создание.

– Мне бы не хотелось тебя огорчать, Лиза, но в этот раз тебе придется остаться дома.

– Почему? – с нескрываемой обидой поинтересовалась Елизавета.

– Дело очень непростое, и я бы не хотел подвергать тебя излишнему риску… Пойми ты, наконец, опасно! То, что ты сделала для меня, не менее важно, а может быть, даже и более, потому что без плана здания мне бы никогда не узнать, где находится хранилище.

Елизавета продолжала дуться, напоминая капризную девочку, которую за непослушание лишили традиционного сладкого пирога.

Она опустила руку на колено Савелия, после чего ладонь заскользила по бедру, поднимаясь все выше. Еще через мгновение она остановилась у самого паха, как бы в раздумье, и, не встретив никакого сопротивления, расстегнула на брюках одну пуговицу.

– Ну хорошо, сдаюсь, – обронил с придыханием Савелий. – Ты кого угодно уговоришь. Но только давай условимся, что это будет в следующий раз. Мне стало известно, что тебя разыскивают. И твой словесный портрет находится во всех полицейских участках. И знаешь, какая отличительная черта в словесном портрете?

– Интересно, какая же?

Тонкие пальцы Елизаветы отыскали вторую пуговку и выдавили ее из петельки.

Савелий улыбнулся и приподнял ее платье до колен, обнажив при этом красивые стройные икры.

– А то, что ты на редкость очаровательна.

– Это как же получается, мой милый, в полиции будут подозревать каждую красивую девушку?

– Не каждую, – Савелий принял игру Елизаветы и погладил ее круглое колено. – Им совершенно точно известно, что барышня, замешанная в ограблении банка, имеет длинные русые волосы и большие черные глаза, а подобное сочетание очень редкое!

– Да что ты! – улыбнулась Елизавета, поднимаясь.

Тонкие холеные кисти с узенькими золотыми браслетами на запястьях проворно стянули с него брюки.

– Ай-ай-ай! Вот, значит, чему учат девиц в благородных заведениях! – покачал головой Савелий.

Елизавета картинно всплеснула руками:

– Господи боже мой, если бы ты знал, чему там учат, ты бы пришел в полное отчаяние.

– Но говорят, что из выпускниц вашего института выходят самые хорошие жены.

Елизавета обхватила ладонями голову Савелия и печально произнесла:

– Какой же все-таки ты наивный, неужели ты веришь во все эти глупости? В первую очередь в институте благородных девиц готовят первоклассных любовниц. – Она хитро посмотрела на Савелия и поинтересовалась: – Неужели я тебе дала повод усомниться в этом?

– Ну что ты, – горячо запротестовал Родионов, – если кто и смыслит в любви, так это девушки, закончившие Смольный институт с похвальными листами.

– Ах ты, бесстыдник! – наигранно всплеснула руками Елизавета. – И много у тебя было таких девушек?

– Я не считал, – очень серьезно отреагировал Родионов.

– И ты смеешь говорить об этом порядочной барышне?

– Я надеялся, что ты меня простишь, дорогая, – Савелий обхватил Елизавету за талию.

– Я сдаюсь, – выдохнула девушка, – разве тебя можно не простить? – и крепко обвила шею Савелия гибкими руками.

Родионова всегда удивляло мгновенное превращение робкой невинности в бесстыдную страсть. Елизавета зажигалась мгновенно, стоило только провести кончиками пальцев по ее телу. Неожиданно он почувствовал неприятный укол ревности. А не загорится ли она страстью от чужого прикосновения?

Савелий взял девушку на руки и положил на диван. Елизавета посмотрела с вызовом:

– Что же будет дальше, молодой человек?

– А дальше последует вот что: сначала я стяну с тебя платье, а когда глаза вдоволь насытятся твоей слепящей наготой, я возьму тебя ласково и осторожно, как если бы пришлось иметь дело не с женщиной, а с хрупкой фарфоровой статуэткой.

Елизавета подняла руки, помогая Савелию снять с себя платье. А потом, испытывая явное блаженство, закрыла глаза, почувствовав, как сильные пальцы мужчины легко и одновременно очень нежно прошлись по ее бедрам. Словно в раздумье, они сделали небольшую остановку в том месте, где металлические застежки удерживали чулки, и, наконец отважившись, освободили ее ноги от тесного плена.

Теперь Елизавета целиком была в его власти. Савелий неторопливо ослабил галстук, стянул его через голову, так же не спеша освободил манжеты от запонок, снял рубашку. Елизавета не спешила расставаться со сказкой, продолжала лежать с закрытыми глазами, лишь подрагиванием ресниц реагировала на его невольное и робкое касание. Ласки становились все более настойчивыми и откровенными, а когда уже не осталось моченьки терпеть, Лиза прошептала:

– Возьми меня и крепче! Я так хочу!

– Только не открывай глаз! – улыбнулся Савелий.

– Обещаю… Боже! – воскликнула Елизавета. – Как хорошо!