Текст книги "Император Пограничья 15 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Они разошлись по своим задачам. Я прошёл по центральной улице – если это можно было назвать улицей. Десяток разрушенных строений, колодец-журавль посередине, небольшая площадь перед обгорелой церковью. Каменные стены большинства домов уцелели, хоть и почернели от огня. Для обычной деревни такие постройки были редкостью, но Менчаково когда-то стояло на оживлённом торговом пути к Гаврилову Посаду. Здесь располагались постоялый двор, несколько ремесленных мастерских и даже небольшая мануфактура по обработке льна – всё это позволило отстроить крепкие каменные стены. После падения Посада торговля иссякла, но строения остались. Именно поэтому я выбрал Менчаково для ночлега и опорного пункта – деревянный частокол вокруг деревни сгорел дотла, но каменные постройки давали хоть какую-то защиту от внезапного нападения.

Василиса с двумя геомантами стояли у края площади. Гидромантка присела на корточки, положила ладони на землю. Её глаза закрылись – я видел, как по её рукам пробежала лёгкая дрожь. Дар работал, прощупывая грунт на десятки метров вглубь. Я уже это сделал, но не хотел им мешать, пусть тоже сохраняют бдительность.

Через минуту она поднялась, отряхивая руки:

– Ничего. Земля чистая на сто метров в каждую сторону от деревни, никаких тоннелей, никаких закопавшихся тварей.

– Молодец, – просто кивнул я.

Федот спустился с колокольни церкви – башня уцелела, хоть и потеряла купол. Гвардеец подошёл ко мне, утирая пот со лба:

– Оттуда виден лес в радиусе километра. Хорошая точка для наблюдателя.

– Посади туда Брагину и Наталью. Пусть следят в оба.

– Есть!

Жеребцов обследовал площадь, мерил шагами расстояния, что-то прикидывал:

– Двадцать орудий поместятся. Сектора обстрела перекроют все подходы к деревне.

Черкасский вернулся последним:

– Аэроманты возьмут на себя патруль неба. Пока чисто. Ни одной летающей твари.

Я кивнул, оглядывая деревню. По всем параметрам место подходило. Каменные стены – укрытие для бойцов. Площадь – позиция для артиллерии. Церковь – наблюдательный пункт. Открытое пространство вокруг – враг не подойдёт незаметно.

Но что-то было не так.

Слишком тихо. Даже для мёртвой деревни – слишком тихо. Я прислушался – ни единого звука. Ни птиц, ни ветра в листве, ни писка крыс в развалинах. Мёртвая, абсолютная тишина, которая давила на барабанные перепонки.

– Встаём здесь на ночь, – объявил я, отгоняя смутное беспокойство. – Огнев, расставь часовых по периметру. Тройками, на расстоянии видимости друг от друга. Меняем каждые четыре часа. Федот, гвардия занимает церковь и три дома вдоль западной стороны, – там находился Гаврилов Посад, – это ключевые точки. Жеребцов, орудия на площади, пусть несколько твоих ребят тоже дежурят. Тимур, маги совершают обход по трое каждые четыре часа. Если увидят хоть что-то подозрительное – бей тревогу немедленно.

Полковник Огнев кивнул, его усталые льдистые глаза оценивающе обвели деревню:

– Слушаюсь, Ваша Светлость. Приказать бойцам оставаться группами?

– Именно. Никто не покидает лагерь в одиночку. Даже справлять нужду внутри деревни. Выдели под эти цели какой-нибудь сгоревший дом. Любое странное поведение товарищей – докладывать командирам немедленно, – я выдержал паузу, глядя на каждого из офицеров. – Ясно?

– Ясно, Ваша Светлость, – хором ответили они.

Командиры разошлись отдавать приказы. Колонна пришла в движение – бойцы растекались по территории, занимая позиции. Кто-то разводил костры, кто-то разгружал повозки с припасами, кто-то чистил оружие. Альбинони со своими санитарами организовывал полевой лазарет в наиболее уцелевшем здании. Им ещё предстояло повторно осмотреть и обработать раненых. Жеребцов командовал артиллеристами, расставлявшими орудия.

Я прошёл к колодцу. Ведро на цепи ещё держалось – опустил его вниз, услышал всплеск. Вытащил обратно – вода чистая, без запаха. Отпил глоток – холодная, свежая. Хотя бы с водой проблем не будет.

«Хозяин», – раздался в голове встревоженный голос Скальда.

Я поднял взгляд на небо, высматривая чёрную точку ворона.

«Что?»

«Здесь что-то не так, – ворон звучал испуганно. – Я не вижу ничего конкретного, но чую… словно воздух неправильный. Как перед грозой, когда птицы замолкают и прячутся».

«Конкретнее».

«Не могу объяснить. Просто… плохое место. Очень плохое. Бежать отсюда надо».

Я сжал рукоять меча. Инстинкт Скальда редко подводил. Если ворон чует опасность, значит, она есть – пусть даже разведка ничего не обнаружила.

Я обошёл периметр лагеря. Часовые уже стояли на позициях – по трое, как приказано. Огнев действительно знал своё дело. Патрули двигались между постами, проверяя подходы. Костры разгорались – огонь отпугивал Трухляков, хотя более опасных тварей им было не остановить.

У одного из костров группа солдат готовила ужин. Повар, жилистый мужик, помешивал содержимое котла длинной ложкой. Рядом стояли двое помощников, чистивших картошку.

– Как еда? – спросил я, останавливаясь рядом.

Кошевар обернулся, увидел меня и вытянулся:

– Будет готова через час, Ваша Светлость. Каша с мясом.

– Мясо свежее?

– Так точно. Сам проверял.

Я кивнул и пошёл дальше. Но через десяток шагов услышал голос одного из помощников:

– Пашь, мясо странно пахнет.

Обернулся. Повар наклонился над котлом, принюхался:

– Чего ты несёшь? Нормальное мясо.

– Нет, правда… пахнет как-то… не так.

– Нюх у тебя испортился, вот что. Иди лучше дров принеси.

Я подошёл ближе, посмотрел в котёл. Мясо тушилось вместе с овощами, от него действительно шёл запах – обычный, ничего подозрительного. Но помощник повара, молодой парень лет двадцати, смотрел на котёл с сомнением.

– Какой запах чувствуешь? – спросил я.

Парень вздрогнул, явно не ожидая, что я заговорю:

– Ваша Светлость, я… не знаю. Вроде как… тухлое что-то. Но только что же проверяли – свежее было.

Повар покраснел:

– Извините, Ваша Светлость, парень устал после марша, ему кажется всякое.

Я ещё раз принюхался. Нет, мясо пахло нормально. Возможно, парень действительно устал, и нервы сдают после утреннего боя.

– Продолжайте, – кивнул я и отошёл.

Но тревога не уходила. Мелочи складывались в паззл. Странный запах, который чувствует один человек. Абсолютная тишина. Беспокойство Скальда. Слишком много совпадений.

Я направился к церкви, где устроил свой временный штаб. Поднялся по скрипучим ступеням внутрь – неф уцелел, хоть иконостас и обгорел. Федот расположил здесь гвардию – бойцы проверяли снаряжение, точили клинки.

Из полуразрушенной избы напротив донёсся крик:

– Там кто-то есть!

Выбежал на улицу. Группа солдат собралась у окна пустого дома. Один из них, рядовой с перевязанной рукой, тыкал пальцем внутрь:

– Видел тень! Кто-то прошёл мимо окна!

Сержант недовольно покачал головой:

– Да нет там никого. Только что проверяли.

– Но я видел! Точно видел!

– Успокойся. Устал, вот и мерещится.

Я подошёл, заглянул в окно. Внутри – пустота. Обгорелые стены, провалившийся потолок, груда обломков. Никаких следов присутствия.

– Обыщите дом ещё раз, – приказал я сержанту. – Тщательно.

– Слушаюсь, Ваша Светлость.

Трое бойцов зашли внутрь. Я слышал, как они ходят по развалинам, переворачивают обломки, проверяют углы, простукивают полы. Через пару минут вышли:

– Пусто. Никого.

Рядовой с перевязанной рукой растерянно молчал. Я похлопал его по плечу:

– Отдыхай. После боя нервы у всех на пределе.

Он кивнул, но в его глазах читалось сомнение – он точно видел что-то.

Из дальнего конца деревни донёсся детский смех. Высокий, звонкий, беззаботный – как смеются дети, играя в догонялки.

Все замерли.

В мёртвой деревне не могло быть детей. Здесь не было никого живого уже сотни лет.

– Что это было? – пробормотал сержант, хватаясь за рукоять меча.

Смех повторился – ближе, где-то между домами.

– Патруль, проверить восточную сторону, – рявкнул я. – Живо!

Пятеро бойцов бросились туда, откуда донёсся звук. Я пошёл следом. Мы обыскали три дома, заглянули в каждый угол. Пусто. Абсолютно пусто.

Смех больше не повторялся.

Я вернулся на площадь. Огнев стоял у штаба, его лицо было мрачным:

– Ваша Светлость, что происходит? Бойцы нервничают. Кому-то мерещатся тени, кто-то слышит голоса…

Хель меня задери!

– Усильте бдительность, – отрезал я. – Удвойте патрули. И передайте всем: держаться группами, никому не расходиться. Это приказ.

Полковник кивнул и ушёл передавать распоряжения.

Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в кровавые оттенки. Сумерки наползали на Менчаково, неохотно, словно боялись коснуться мёртвой деревни. Разрушенная деревня превращалась в царство мрака.

Ночка предстояла долгая…

* * *

Тени от обгорелых стен вытягивались по земле, искажались, превращались в подобия хищных когтей. Воздух густел, становился плотнее, давил на плечи невидимой тяжестью. Похолодало, и воздух вырывался изо рта облачком пара.

На западном посту, у полуразрушенной избы с провалившейся крышей, трое Стрельцов пытались поддерживать бодрость духа разговором. Сержант Климов, коренастый мужчина лет сорока с седеющей бородой, подбрасывал в костёр сухие ветки. Рядом с ним стояли рядовые Пётр Столяров и Иван Денисов – оба молодые, но уже повидавшие немало стычек с Бездушными.

– Слышал, Ванька, в прошлый Гон один дурак в Калязине решил ночью сбегать покурить, – Пётр усмехнулся, поправляя ремень винтовки на плече. – Только отошёл в кусты, а там его Трухляк поджидал. Заодно и облегчился!

– Врёшь ты всё, – фыркнул Денисов, но улыбнулся. – Хотя после сегодняшнего утра верится всякое.

– Помолчите лучше, – буркнул Климов, вглядываясь в сумерки. – Слышите?

Оба замолчали, прислушиваясь. Тишина. Даже ветер не шелестел в листве – абсолютная, давящая тишина, от которой звенело в ушах.

– Жуткое место, – пробормотал Столяров, поёживаясь. – Будто кладбище.

– Кладбище оно и есть, – кивнул сержант. – Всю деревню выпили. Двести человек, говорят. Ни одного не осталось.

Разговор затих. Солдаты смотрели в темнеющий лес, сжимая рукояти оружия. Костёр потрескивал, выбрасывая искры в сгущающуюся тьму.

– Эй, смотрите, – внезапно произнёс Денисов, вытягивая руку в сторону. – Кто-то идёт.

Трое силуэтов словно материализовались из сумрака в десяти шагах от поста – будто их не было секунду назад, а потом они просто появились. Женские фигуры в изорванных платьях, со спутанными волосами, испуганно шагали к костру.

Климов поднял винтовку, направив её на приближающихся:

– Стоять, мать вашу! Кто идёт?

Фигуры остановились в нескольких шагах от костра. Теперь можно было разглядеть лица – молодые девушки, лет по двадцать-двадцать пять. Одна блондинка с распущенными волосами, две тёмноволосые. Лица измазаны дорожной грязью и слезами, пальцы посинели, губы и ресницы дрожат от холода.

– Пожалуйста… помогите, – прошептала блондинка, протягивая руки. – Нас выбросили из грузового конвоя… Мы шли весь день… холодно… страшно…

Вторая девушка, с косой через плечо, всхлипнула:

– Думали, все уехали… Услышали голоса, пошли на свет костра…

Пётр Столяров сделал шаг вперёд, опуская винтовку:

– Господи, да они же замёрзли совсем. Надо…

– Стой, – резко оборвал его Климов, не опуская оружия. – Ванька, сбегай за офицером. Живо!

Денисов неуверенно посмотрел на девушек, потом на сержанта, но кивнул и побежал в сторону лагеря.

Третья девушка, самая молодая, заплакала громче:

– Мы так устали… можно хоть погреться у костра? Пожалуйста…

Они сделали ещё шаг к огню. Климов поднял свободную руку:

– Стоять! Ни шагу ближе, пока не придёт командир!

В его голосе прозвучала сталь. Сержант смотрел на девушек, прищурившись, и в груди нарастало глухое беспокойство. Что-то было не так. Что-то очень не так.

А потом девушки прыгнули, и крики разорвали ночную тишину.

Глава 17

Первый месяц в Кадетском корпусе превратился для Артёма в череду бесконечных испытаний. Каждый день начинался одинаково – резкий свисток дежурного инструктора в шесть утра, сонные проклятия товарищей по казарме, торопливое натягивание формы и выбегание на плац для построения. Опоздавшие получали наряд вне очереди, и после первой недели никто больше не рисковал задерживаться.

Утренняя пробежка стала настоящим кошмаром. Три круга вокруг территории корпуса за десять минут – норматив казался непосильным для истощённых улицей детей. Артём задыхался уже на втором круге, ноги становились ватными, в боку кололо так, что хотелось остановиться и рухнуть на землю. Но останавливаться нельзя было – если хотя бы один кадет не уложился в норматив, весь взвод наказывали дополнительным кругом.

Гришка Кадетский, с которым Тёма дрался неделю назад, оказался одним из самых выносливых в их казарме. После стычки и совместного наказания между ними установилось странное перемирие, переросшее в нечто похожее на товарищество. Когда Артём на третьем круге совсем выдохся и начал отставать, именно Гришка притормозил рядом, схватил его за локоть и потащил за собой:

– Давай, умник, едрить тебя в дышло! Ещё двести метров! Не вздумай остановиться, а то всем влетит!

Тёмка сжал зубы и побежал дальше, цепляясь за поддержку старшего товарища. Они пересекли финишную линию вместе, за две секунды до истечения времени. Мальчик согнулся пополам, хватая ртом воздух, но в груди теплилось странное чувство – он не подвёл взвод.

На следующий день ситуация повторилась с Колькой, восьмилетним худым мальчуганом, который начал отставать на втором круге. Гришка снова притормозил, но на этот раз к нему присоединился Артём – они взяли малыша под руки и буквально дотащили до финиша. Инструктор Фильченко промолчал, но в его глазах мелькнуло одобрение.

Руководство корпуса прекрасно понимало психологию беспризорников и бездомных. Директор Чаадаев и старшие инструкторы с первого дня начали постепенно выстраивать систему, исключающую неуставные отношения и попытки завести тюремные порядки, и вскоре их результаты принесли свои плоды.

Во-первых, они дали новобранцам противника в лице себя – жёсткие, требовательные, безжалостные к слабости офицеры стали той силой, против которой объединились все мальчишки. Ничто так не сплачивает, как общий враг. Во-вторых, когда дети немного отъелись и окрепли после первых двух недель, нагрузки резко увеличили – тренировки стали длиннее, нормативы жёстче, требования выше.

Энергии на конфликты, выяснение отношений и тюремные игры в «кто тут главный» просто не оставалось. Те, у кого всё-таки находились силы на драки и разборки, получали в наказание дополнительные тренировки – и очень быстро переставали чувствовать себя героями.

Так постепенно налаживалась взаимопомощь. Кто-то был силён в беге, но слаб в подтягиваниях – его страховали на турнике, не давая сорваться. Кто-то плохо понимал грамоту – ему объясняли после занятий. Система круговой поруки работала жёстко: если один проваливал задание, страдали все. Это заставляло тянуть друг друга, помогать слабым, прикрывать оплошности товарищей.

Однажды во время утренней проверки казармы инструктор Цаплин обнаружил испачканные сапоги у одного из кадетов – парнишки по имени Степан, который накануне упал в грязь по дороге с плаца. Касьян Петрович поднял обувку, демонстрируя засохшую грязь:

– Чьи?

Степан побледнел, потому что знал, какое наказание ему грозило – три дополнительных круга. Мальчишка сглотнул – он еле-еле укладывался в норматив на обычных трёх кругах. Дополнительные три его просто убьют.

В этот момент Гришка шагнул вперёд:

– Это мои сапоги, господин инструктор. Не успел почистить.

Цаплин медленно перевёл взгляд на старшака. Секунду изучал его лицо, затем посмотрел на побелевшего Степана. Инструктор явно понимал, что происходит, но промолчал:

– Твои?

– Так точно, господин инструктор.

– Значит, ты получаешь три дополнительных круга.

– Слушаюсь, господин инструктор.

После ухода Цаплина Степан виновато посмотрел на Гришку:

– Спасибо… я сам бы…

– Заткнись, хлюпик, – оборвал старшак, но в его голосе не было злости. – Ты бы уже на втором кони двинул, а мне не впервой, – он усмехнулся. – К тому же, ты мне вчера с задачкой помог. Значит, квиты.

– Квиты, – эхом откликнулся Степан, и в его глазах блеснула благодарность.

Артём наблюдал за этим и понимал: корпус меняет их. Медленно, незаметно превращает стаю уличных волчат в нечто большее – в команду, в братство.

Учёба давалась Тёме легко. Слишком легко. На уроках грамоты он читал тексты быстрее остальных, на арифметике решал задачи в уме, пока другие мучились с грифельными досками. Отец Лаврентий, бывший семинарист с добрыми глазами и вечно испачканной чернилами одеждой, быстро заметил способности мальчика.

На уроке истории, когда речь зашла о войнах Содружества с Ордой, учитель перечислил несколько дат: битва при Воже в 1378 году, Куликовская битва в 1380-м, стояние на Угре в 1480-м. Через неделю, когда тема сменилась на устройство княжеств, отец Лаврентий неожиданно спросил:

– Проверим, как хорошо вы меня слушаете. Кто помнит, в каком году произошло стояние на Угре?

Артём поднял руку и, не задумываясь, ответил:

– В 1480 году, отец Лаврентий. А битва при Воже была в 1378-м, Куликовская – в 1380-м.

Учитель удивлённо поднял брови:

– Верно. А кто командовал русскими войсками в Куликовской битве?

– Князь Дмитрий Донской. Вы говорили, что он получил это прозвище именно после той победы.

– И это верно, – отец Лаврентий медленно обошёл класс, не сводя взгляда с Артёма. – А сколько воинов, по преданию, участвовало в битве с обеих сторон?

– Вы сказали, что точных данных нет, но историки называют цифры от ста до трёхсот тысяч с каждой стороны, хотя современные учёные считают эти цифры многократно завышенными.

Тишина. Остальные кадеты с изумлением смотрели на Тёмку. Гришка хмыкнул с одобрением. А отец Лаврентий подошёл ближе, всматриваясь в лицо мальчика с каким-то особым вниманием:

– Ты помнишь всё, что я говорю на уроках? Дословно?

– Почти, – честно ответил Артём. – Особенно даты, имена, события… да, помню.

Учитель качнул головой и негромко, почти себе под нос, пробормотал:

– Талант… Господи, да у мальчика Талант…

Тёмка не понял, что это значит, но в животе ёкнуло от тревоги. Таланты – это было что-то особенное, что-то магическое. А быть особенным среди сирот и беспризорников означало привлекать внимание. Нежелательное внимание.

После урока он помогал Гришке с арифметикой – старшак путался в задачах с умножением, и Артём терпеливо объяснял ему правила. Взамен Гришка тренировал Тёму на турнике, показывая, как правильно распределять нагрузку, чтобы подтягиваться не руками, а спиной.

– Ты слишком напрягаешь бицепсы, – объяснял старшак. – Надо включать спину. Вот здесь, чувствуешь? – и он болезненно ткнул пальцем Артёма пониже лопатки.

Мальчик напрягся, пытаясь понять ощущение, и медленно подтянулся.

– Во-о-от! А то хрипишь, как суслик, того и гляди, сдохнешь.

Такой обмен устраивал обоих. Гришка понемногу начал понимать арифметику, Артём – набирать силу и выносливость.

В пятницу, после обеда, Тёмка вышел из трапезной и направился к казарме, когда краем глаза заметил повозку у хозяйственного двора. Поставщики привозили продукты – мешки с мукой, бочки с солониной, ящики с овощами. Ничего необычного, такие повозки приезжали каждую неделю.

Но один из возчиков обернулся, и сердце Артёма провалилось в ледяную яму.

Кривой нос, плохо сросшийся после драки. Шрам через всю щёку. Маленькие злые глазки. Семён по прозвищу Крот – один из людей старика Сердцееда, тот самый, кто водил детей к «богатым господам». Тот самый, кто однажды сломал руку Мишке, когда тот отказался идти.

Мужчина ещё не заметил Тёмку. Он разговаривал с кладовщиком, проверяя накладные, смеялся над какой-то шуткой. Обычный поставщик продуктов. Никто не мог подумать, что этот человек причастен к чему-то столь грязному.

Артём замер, прижавшись к стене казармы. Дыхание сбилось. Руки задрожали. В голове металась единственная мысль: «Он меня найдёт. Старик Сердцеед знает, где я. Они придут. Ночью. Убьют».

Всё, что он пытался построить здесь – хрупкое спокойствие, медленно налаживающаяся жизнь, товарищество с другими кадетами – всё это рухнуло в одно мгновение. Прошлое настигло его. Оно было здесь, в десяти шагах, разгружало мешки с мукой и могло в любой момент обернуться.

* * *

Рядовой Денисов выскочил из-за угла дома, увидел меня и рванул в мою сторону:

– Ваша Светлость! На западном посту…

Его слова оборвали выстрелы и крики. Я сорвался с места, выхватывая меч на бегу. Федот и Гаврила бежали рядом, к месту столкновения уже стягивались ближайшие патрули. Западный пост – там стояли Климов и его люди.

Добежав до края площади, я увидел картину боя. Три Стриги-человека рвали оборону постовых. Широкоплечий мужчина средних лет с бородой, чью грудную клетку и лицо покрывали извивающиеся щупальца, вместо глаз в обезображенном лице зияли чёрные провалы. Рядом – пожилая женщина с седыми волосами, её кожа вернула себе цвет, но этот цвет был неправильным, багрово-серым, а из-под рваного платья торчали те же мясистые отростки. Третья – молодой парень, некогда, возможно, красивый, теперь с искажённым ликом, где щупальца прорастали сквозь щёки и подбородок. Все трое обладали противоестественной массивностью и силой – Стриги всегда крупнее и опаснее простых Трухляков, их тела словно налиты тяжёлой, чуждой жизнью.

Один из бойцов лежал неподвижно в луже крови, ему походя разорвали горло, и теперь две другие твари высасывали из него остаточную энергию, стремясь вернуть в строй.

Зато сержант находился на земле под широкоплечим Стригой-мужчиной, вонзив штык автомата прямо в грудную клетку твари и расстреливая её в упор. Чёрная кровь фонтанировала из пробоин, заливая и сержанта, и землю вокруг, но Климов не отпускал спуск – оглушительные выстрелы почти в притык к телу противника превращали внутренности монстра в месиво. Сержант не растерялся, молодец.

Заметив нас, две другие Стриги бросили павшего бойца и метнулись вглубь лагеря, но далеко не ушли. Сбежавшиеся Стрельцы открыли огонь. Очереди из автоматов прошили одну тварь, отбросив её назад. С колокольни церкви грохнул выстрел снайперской винтовки – вторая Стрига, уже в прыжке, дёрнулась и рухнула, пробитая насквозь.

– Прекратить огонь! – рявкнул я. – Добить раненых, остальные – в боевую готовность!

Гвардейцы подошли к конвульсирующим Стригам и методично добили их, отделив головы взмахами топоров из Сумеречной стали. Я подбежал к Климову – тот с трудом выбирался из-под тела монстра. Помог ему встать. Сержант тяжело дышал, лицо забрызгано чёрной кровью твари.

– Цел? – коротко спросил я.

– Так точно, Ваша Светлость, – выдавил он. – Господи, ну и мерзость! – в сердцах бросил он, вытирая лицо рукавом.

Климов присел на колени возле тела убитого Столярова, закрыл мёртвому глаза и поднялся, глядя на меня мрачным взглядом.

– Докладывай, – приказал я.

– Из темноты вышли три девушки, Ваша Светлость, – голос сержанта звучал глухо. – Просили помочь, говорили, что их выбросили из конвоя. Я не поверил, послал Денисова за офицером. Потом они… прыгнули. Превратились в этих тварей прямо на глазах.

Я подошёл к телам монстров. Обычные Бездушные – чёрные провалы глаз, щупальца, сетка набухших вен. Ничего примечательного. Однако Климов и его люди видели девушек – молодых, замёрзших, измазанных грязью. Значит, иллюзия работала до последнего момента.

– Ты тоже видел девушек? – уточнил я у Денисова.

– Так точно. Блондинка и две тёмненькие. В рваных платьях. Дрожали от холода… – он запнулся, глядя на трупы монстров.

Я выпрямился, обдумывая информацию. Скверно, очень скверно. Кощей использует либо магические иллюзии, либо ментальные внушения. И учитывая то, что я наблюдал раньше – детский смех, тени в пустых домах, запах тухлого мяса, которого не было, – скорее всего, дело именно во внушениях. Древний Бездушный пробирается в сознание людей и подсовывает им ложные образы. Такую же тактику применял тот Кощей, что атаковал Угрюм во время Гона. Тогда маги видели призраки прошлого.

– Василий Евгеньевич! – окликнул я полковника, который уже бежал к месту боя. – Передать по всем постам: стрелять во всех, кто приближается к лагерю, без предупреждения. Даже если это женщины, дети, старики – не важно. Любой, кто идёт из темноты, – враг. Никому не верить на слово. Никаких переговоров. Это край Бздыхов, с ними разговор короткий.

Полковник кивнул, его льдистые глаза сузились:

– Понял, Ваша Светлость. Приказ будет доведён.

– И удвоить патрули. Хочу, чтобы между постами не было значительных промежутков. Часовым стоять спиной друг к другу, чтобы видеть всё вокруг.

– Слушаюсь!

Огнев отдал распоряжения, и через несколько минут по лагерю прокатилась волна команд. Бойцы заняли позиции, удвоили бдительность. Я обошёл периметр лично, проверяя расстановку. Костры горели ярко, освещая подходы. Где-то вдали завыл ветер – протяжно, тоскливо.

Около полуночи начались звуки.

Сначала тихо – из одной из разрушенных изб донёсся детский смех. Высокий, звонкий, беззаботный. Потом скрип качелей – размеренный, монотонный. Женское пение колыбельной – нежное, убаюкивающее. Лай собаки. Мычание коровы. Звуки нормальной деревенской жизни.

Но в мёртвой деревне не было ни детей, ни качелей, ни скота.

Солдаты заёрзали на постах. Младшие бойцы оборачивались на звуки, напряжённо вглядываясь в темноту. Один из рядовых шагнул было в сторону избы, из которой доносился детский плач, но сержант схватил его за плечо:

– Стоять! Это ловушка!

– Но там ребёнок плачет…

– Никакого ребёнка там нет! Оставайся в строю!

Звуки становились громче, отчётливее. Спать в таких условиях было совершенно невозможно. Теперь слышались конкретные голоса – знакомые, родные. Женский голос звал кого-то из бойцов:

– Ванечка, родной, вернись домой… Мне так страшно одной…

– Папа, где ты? Мне холодно… – детский голосок, надрывный и жалобный.

– Милый, я так скучаю… Вернись, пожалуйста…

Несколько солдат дёрнулись с мест. Один рядовой, совсем молодой парень лет восемнадцати, сделал шаг к развалинам, откуда звал его детский голос. Товарищи едва успели схватить его за руки, оттащить обратно к костру. Парень вырывался, на глазах блестели слёзы:

– Отпустите! Это моя сестра! Она заблудилась!

– Там никого нет! – рявкнул сержант, встряхивая его. – Приди в себя, идиот!

Голоса продолжали. По всему лагерю раздавались призывы – десятки, сотни. Каждый боец слышал что-то своё, личное, сокровенное. Кто-то имя жены, кто-то плач ребёнка, кто-то предсмертный стон умирающего товарища. Кощей бил точно, в самое сердце.

Я увидел, как у южного поста двое Стрельцов одновременно сорвались с места, побежали к лесу. Их товарищи кинулись следом, повалили на землю, удерживали силой.

Чёрт побери, так продолжаться не может.

Я сосредоточился, призывая магическую энергию в Крепость духа. Девяносто пять капель потекли из резерва, формируясь в сложный узор защиты. На ранге Магистра я мог накрыть этими чарами существенно большую площадь, чем раньше. Серебристое сияние вспыхнуло вокруг меня, расширяясь во все стороны волной. Оно прокатилось по лагерю, касаясь каждого бойца, создавая ментальный щит.

С противоположной стороны деревни, там где разместился Магистр Аронов, донеслось аналогичное плетение. Проделав работу над ошибками по итогам последнего Гона, я научил всех Магистров этому заклинанию. Кому-то оно давалось легче, кому-то сложнее, но так или иначе маги смогут защитить некоторое количество бойцов.

Голоса не прекратились, но их воздействие ослабло. Бойцы моргали, словно просыпаясь от дурного сна. Рядовой, которого удерживали товарищи, перестал вырываться, обмяк. Сержант осторожно отпустил его.

– Что… что это было? – пробормотал парень, растерянно глядя вокруг.

– Ментальная атака, – ответил я, подойдя ближе. – Кощей лезет вам в головы. Но теперь вы защищены. Держитесь, бойцы. Ночь будет долгой.

Около двух часов начались визуальные галлюцинации.

Крик разнёсся от центра лагеря, где располагалась полевая кухня. Я обернулся – двое Стрельцов сцепились в драке возле котла с кашей. Один, жилистый рыжий парень, вцепился в воротник второго и тряс его, орал:

– Ты что подсыпал⁈ Яд! Я видел! Видел своими глазами!

– Ты спятил⁈ Какой яд⁈ – второй пытался вырваться, замахивался кулаками.

Офицер кинулся разнимать, но не успел – рыжий ударил товарища в челюсть, тот рухнул на землю. Вокруг сбежалась толпа.

Не прошло и минуты, как с другого конца лагеря донёсся ещё один крик. Третий. Четвёртый. По всей территории вспыхивали стычки, словно по команде. Я побежал к ближайшей – двое бойцов катались по земле, пытаясь задушить друг друга. Рядом стоящие солдаты смотрели в шоке, не понимая, что происходит.

– Разнять их! Живо! – рявкнул я.

Гвардейцы схватили дерущихся за плечи, оттащили друг от друга. Один из них, молодой парень с разбитой губой, задыхаясь, тыкал пальцем в товарища:

– Он… он хотел меня зарезать! Я проснулся, а он над мной с ножом!

– Какой нож⁈ – второй боец растерянно смотрел на свои пустые руки. – У меня ничего не было!

Я огляделся. Хаос нарастал как снежный ком. Возле повозок с припасами трое солдат избивали четвёртого, обвиняя в воровстве. У восточного поста двое офицеров едва удерживали бойца, который пытался выстрелить в стоящего рядом сержанта. Альбинони метался между дерущимися, размахивая руками:

– Fermatevi! Остановитесь! Они же убьют друг друга! Это безумие! Pazzia completa!

Но итальянец сам был бледен, его руки дрожали – похоже, и его накрывали иллюзии.

Огнев стоял у церкви, держа автомат на изготовку. Его немигающий взор был устремлён на Панкратова, который стоял в двадцати шагах, тоже с оружием. Полковник медленно, очень медленно поднимал ствол.

– Василий! – рявкнул я, подбегая. – Опустить оружие!

Он не отреагировал, продолжал целиться. Панкратов смотрел на него непонимающе, не поднимая собственное оружие.

– Огнев! – я схватил его за плечо, выпуская магию. – Это иллюзия! Кузьмич не целится в тебя!

Полковник моргнул, зрачки расширились. Ствол дрогнул, опустился. Огнев тяжело выдохнул:

– Я… я видел… он вскинул автомат…

– Нет. Ты видел то, что хотел показать тебе Кощей.

Федот подбежал ко мне, хватая меня за рукав:

– Воевода, гвардейцы! Они шепчутся о заговоре против вас! Я слышал!

Я посмотрел туда, куда указывал телохранитель. Трое гвардейцев стояли у стены, напряжённо оглядываясь по сторонам.

– Федот, это не заговор. Это иллюзии.

– Но я слышал… они говорили…

– Кощей, – просто произнёс я.

Лагерь был на грани полного хаоса. Солдаты дрались друг с другом, офицеры пытались их разнять и сами становились жертвами чужой воли. Ещё немного – и армия перебьёт себя сама, без участия врага.

Массовая ментальная атака и была рассчитана именно на это. Кощей не просто пугал – он натравливал нас друг на друга, превращая товарищей во врагов в глазах каждого.