Текст книги "Император Пограничья 15 (СИ)"

Автор книги: Евгений Астахов

Соавторы: Саша Токсик
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

Глава 12

Месяц назад

Тусклое декабрьское солнце едва пробивалось сквозь облака, когда наша машина остановилась перед воротами усадьбы Абутайловых. Я вышел, оглядывая трёхэтажный каменный особняк с флигелями по бокам и обширным земельным наделом – бывшее боярское имение, конфискованное Веретинским три года назад.

Абутайлов, прошлый председатель Боярской думы, посмел возразить князю на заседании по вопросу о новых налогах. Через месяц Тайный приказ «очень удачно обнаружил», что тот готовит заговор против государя. Показательный процесс, конфискация имущества, ссылка в Пограничье, где Абутайлов умер от тифа через полгода. Стандартная схема Веретинского для устранения неугодных.

Имение пустовало с тех пор – после конфискации оно перешло в казну, но в городе пошли слухи, что усадьба проклята: боярин перед смертью якобы призвал на неё несчастье. Суеверные покупатели отказывались даже смотреть на имение, а Веретинский, при всей своей жестокости, побаивался мистики. Земля зарастала бурьяном, в особняке поселились крысы и птицы, флигели ветшали. Идеальное место для моих целей – я в проклятия не верил.

Из второй машины вышли три человека. Тимофей Михайлович Уланов, новый глава Военного приказа, – жилистый мужчина лет сорока пяти с проседью в коротко стриженных рыжих волосах и постоянной складкой озабоченности между бровей. Простолюдин, проработавший в приказе двадцать лет, дослужившийся до начальника департамента оперативного планирования. Когда я арестовал прежнего главу Приказа за хищения, именно Уланов после аудита Артёма и проверки Коршунова оказался единственным среди высокого начальства, чьи руки были чисты. Повышение он принял с недоверием – привык, что высокие должности достаются по знатности, а не по заслугам.

За ним – двое ветеранов. Сергей Фильченко, бывший Стрелец лет пятидесяти, с пустым рукавом, заколотым булавкой к мундиру – руку оторвал Бздых при защите форта от Бездушных четыре года назад. Рядом Касьян Цаплин, бывший армейский капитан лет сорока, опирающийся на деревянный костыль – ногу ниже колена потерял из-за взрыва гранаты. Даже на протезе ему сэкономили… Оба отправлены в запас с мизерной пенсией, оба пришли на встречу с настороженностью людей, привыкших к равнодушию начальства.

– Пойдёмте, – бросил я, направляясь к воротам.

Калитка скрипнула – петли заржавели. Внутренний двор зарос по колено травой, в углу валялись остатки разбитой кареты. Я представил, как здесь будет выложена брусчатка, установлены турники и брусья, размечен плац для построений.

– Господа, – начал я, останавливаясь посреди двора и оборачиваясь к спутникам, – я хочу открыть здесь Кадетский корпус. Военную школу для детей-сирот.

Уланов моргнул, Фильченко и Цаплин переглянулись.

– Для сирот, Ваша Светлость? – уточнил Уланов осторожно.

– Именно. Любого происхождения – простолюдины, обедневшие дворяне, не важно. Главное – остались без родителей и некому о них позаботиться. Мы их примем, накормим, оденем, научим грамоте, счёту, военному делу, – я обвёл рукой территорию. – Здесь будут казармы, классы, тренировочные площадки. Вначале общая подготовка до пятнадцати лет, потом три года специализации по способностям: пехота, артиллерия, Стрельцы, гвардия, разведка, правоохранительные органы.

Цаплин хмыкнул, перенёс вес на костыль:

– Звучит как сказка. В Содружестве нет таких школ. Только Военные академии для офицеров, и те – для детей богачей.

– Именно поэтому я хочу создать Кадетский корпус, как альтернативу, – ответил я жёстко. – Во Владимирскую академию берут только детей аристократов или очень обеспеченных простолюдинов. «Добровольный» взнос – пять тысяч рублей в год. Обычный человек это не потянет при всём желании.

– Мой отец был купцом Второй Гильдии, – тихо произнёс Уланов, глядя на разбитые ступени особняка – годами копил деньги, чтобы отправить нас с братом в ту академию. Так и не смог накопить. Мы пошли в армию рядовыми. Ванька погиб во время прошлого Гона. Ему было девятнадцать.

Воцарилось молчание. Я дал ему затянуться, потом продолжил:

– Талант не зависит от толщины кошелька родителей. Среди сирот может оказаться будущий великий полководец, блестящий разведчик или честный следователь. Но если их бросить на улице, они станут ворами и попрошайками. Наше княжество не может себе этого позволить.

Цаплин кивнул, потирая колено – явно привычка:

– При всём уважении, Ваша Светлость, это звучит… идеалистично. Я двадцать лет прослужил в армии. Знаю, как к простолюдинам относятся офицеры из знати. Как к расходному материалу. Вы собираетесь готовить сирот, чтобы потом какой-нибудь боярский сынок использовал их как пушечное мясо?

Я повернулся к нему, встретив его взгляд:

– Нет. Поэтому лучшие выпускники корпуса смогут получить офицерские звания. Наравне с выпускниками академии. По заслугам, а не по происхождению.

Уланов качнул головой, и в его голосе прорезалась горечь:

– Благородные не захотят служить рядом с выходцами из черни, Ваша Светлость. Это нарушит весь порядок вещей. Аристократы считают военное командование своей прерогативой. Как они будут подчиняться старшим офицерам, которые вчера были никем?

– Будут подчиняться замечатльно, – отрезал я, – потому что иначе вылетят со службы. Я строю армию, где имеют значение только навыки и реальный опыт, а не родословная. Кто не справляется или отказывается подчиняться компетентному командиру из-за его происхождения – найдёт себе другое место работы.

Тимофей Михайлович смотрел на меня с недоверием и надеждой одновременно – человек, который всю жизнь бился о потолок из-за низкого происхождения, вдруг услышал, что этот потолок убирают.

Я подошёл к Цаплину, остановившись в шаге:

– Касьян Петрович, в документах написано, что вы выросли в приюте. Расскажите.

Ветеран поморщился, будто вспомнил что-то неприятное:

– Да, в приюте под патронажем Общества Призрения Погорельцев и Беженцев. Громкое название, а по факту – ночлежка для никому не нужных детей. Нас держали в подвале, кормили помоями, учили только одному – выпрашивать милостыню на улицах. Старшие мальчишки воровали на рынке, девочек заставляли… – он осёкся, сплюнул, – в общем, не место это было для детей. Сбежал оттуда в пятнадцать, ушёл в армию, соврав о возрасте. Лучшее решение в жизни.

– Много там было детей? – спросил я.

– Много. Текучка большая – одни сбегали, другие умирали, новые приходили.

– А таких приютов в княжестве сколько?

Цаплин пожал плечами:

– Не знаю. В одном Владимире штук пять-шесть точно есть. По деревням – тоже полно беспризорников, особенно после Гона.

Я кивнул, разворачиваясь ко всем троим:

– Вот почему я открываю эту школу, и она станет первой в череде таких школ. Не из благотворительности, а из практического расчёта. У нас тысячи детей без будущего. Часть из них может стать опорой государства – солдатами, офицерами, следователями, которым можно доверить оружие и власть. Остальные хотя бы получат ремесло и не пойдут в бандиты. Это выгодное вложение.

Я не договорил главного. Именно в детстве в человека закладывают моральные принципы и лояльность правителю. Этих детей можно научить, что взятки – грязь, которой не должен запятнать себя достойный человек. Что долг перед княжеством важнее личной выгоды. Что честность – не слабость, а сила. Во взрослом возрасте переучить почти невозможно, но ребёнка – можно. Через десять лет у меня будут тысячи надёжных людей на всех уровнях власти – от рядовых полицейских до офицеров и следователей. Люди, воспитанные по моим принципам, станут опорой власти, которую невозможно купить или запугать.

Фильченко медленно кивнул:

– Логично. Но где взять столько инструкторов? Учителей? Денег на содержание?

– Я выделю вам на это отдельную статью бюджета, – отмахнулся я. – Инструкторов наймём из ветеранов. Тех, кого списали в запас после ранений, как вас двоих. У них опыт, знание дела, понимание реальной войны, а не парадов. Платить буду достойно – пятнадцать рублей в месяц плюс жильё и питание.

Оба матёрых вояки выпрямились. Пятнадцать рублей – это втрое больше их нынешней пенсии.

– Учителей грамоты и счёта найдём среди преподавателей или семинаристов, – продолжил я. – Тимофей Михайлович, вам поручаю подбор кадров. На первое время нужно минимум двадцать инструкторов по военному делу и десять учителей общих предметов. К концу месяца. Потом наймём ещё.

Уланов вытянулся в подобие стойки смирно:

– Слушаюсь, Ваша Светлость. А… сколько детей планируется набрать?

Я выдержал паузу, глядя на заросший двор, разрушенные флигели, пустующий особняк:

– Три тысячи.

Все трое уставились на меня.

– Три… тысячи? – переспросил Уланов севшим голосом. – В первый год?

– В первый год, – подтвердил я спокойно. – Территории хватит. Особняк и флигели отремонтируем под казармы, на заднем дворе построим дополнительные бараки. Здесь двадцать гектаров земли – места достаточно для плаца, полигонов, учебных классов.

– Но это же… – Цаплин растерянно покрутил головой, – это же целая армия. Их нужно кормить, одевать, учить…

– Поэтому у нас есть месяц на подготовку, – резко ответил я. – Тимофей Михайлович, помимо кадров вам нужно организовать ремонт зданий, закупку мебели, оборудования, формы, учебных материалов. Кормить будем в столовой из общей кухни – три раза в день, полноценно. Униформа простая, но добротная. Обувь крепкая. Спят на нарах взводами – по двадцать человек в комнате. Спартанские условия, но чистые и безопасные.

– Бюджет какой? – деловито спросил Уланов, уже прикидывая цифры.

– Пятьдесят тысяч рублей на обустройство, – ответил я. – Плюс ежемесячно около десяти тысяч на содержание. Справитесь?

Меньше, чем содержание одного полка армии. И в десять раз дешевле, чем ежегодные потери от воровства чиновников, которое мы только что пресекли. А эти обученные люди в будущем будут платить налоги, служить государству, растить следующее поколение. Это не расход – это вложение в будущее.

Тимофей Михайлович сглотнул, но кивнул:

– Справлюсь, Ваша Светлость.

Он помедлил, затем осторожно добавил:

– А как быть с девочками? Беспризорниц не меньше, чем мальчишек. Их тоже куда-то определять надо.

– Параллельно открываем Женское профессиональное училище, – ответил я. – Другие люди уже занимаются организацией. Медицинское отделение – медсёстры, акушерки, санитарки. Педагогическое – учительницы, воспитательницы. Ремесленное – швеи, ткачихи, вышивальщицы. Хозяйственное – повара, кондитеры, экономки. Административное – писари, счетоводы, делопроизводители. Тот же принцип: бесплатное обучение, питание, жильё. Выпускницы получат профессию и смогут содержать себя сами.

– Разумно, – одобрительно кивнул Уланов. – В княжестве катастрофическая нехватка медсестёр. Половина госпиталей недоукомплектованы.

– Именно поэтому начинаем с медицинского отделения, – согласился я. – Остальные направления добавим по мере роста. Но это не ваша забота, Тимофей Михайлович. Сосредоточьтесь на кадетском корпусе.

– Кто его, кстати, возглавит? Мне нужно искать человека?

– Нет, его назначу я, – мой голос не допускал возражений. – Касьян Петрович, Сергей Игнатьевич, – повернулся я к ветеранам, – вы оба согласны стать инструкторами?

Фильченко хмыкнул:

– Даже с одной рукой научу драться лучше, чем иные с двумя. Согласен.

Цаплин помедлил, глядя на особняк:

– А эти дети… они правда смогут стать офицерами? Или вы просто красиво говорите?

Я посмотрел ему в глаза:

– Я не обещаю, что каждый сирота станет генералом. Но каждый получит шанс доказать свою ценность. Дальше зависит от них самих. У меня в дружине служат простолюдины, которые командуют бойцами лучше иных бояр. Происхождение не определяет способности.

Цаплин медленно кивнул:

– Тогда согласен. Пусть у этих пацанов будет шанс, которого не было у меня.

Я развернулся, оглядывая территорию в последний раз:

– Кадетский корпус откроет свои врата через месяц, после Нового Года. Объявление о наборе разошлём по всем деревням и весям княжества. Принимаем всех сирот от восьми до пятнадцати лет, годных по здоровью.

Через пять лет из этих стен выйдут солдаты, которым я смогу доверить защиту княжества. А через десять – офицеры, которые изменят лицо армии.

Уланов смотрел на меня с выражением человека, который не до конца верит в происходящее, но отчаянно хочет поверить. Ветераны стояли молча, переваривая услышанное.

– За работу, господа, – бросил я, направляясь к воротам. – Времени мало, работы много. Тимофей Михайлович, жду от вас подробный план и детализированный бюджет послезавтра к обеду, только не забывайте, что его проверит Аудиторский приказ, – многообещающе добавил я. – Касьян Петрович, Сергей Игнатьевич, завтра приходите в Военный приказ, будете помогать с подбором инструкторов – вы знаете, кто из ветеранов чего стоит.

Они дружно козырнули – бессознательно, по-военному. Я сел в машину, и пока Безбородко заводил мотор, ещё раз оглянулся на обветшалое имение.

В прошлой жизни я ни раз видел, как княжества разваливаются изнутри. Коррупция пожирала их, как ржавчина железо. Чиновники воровали, военачальники продавали должности, судьи выносили приговоры тому, кто больше заплатит. Народ голодал, пока знать утопала в роскоши. И когда приходила моя армия, оказывалось, что защищать нечего – армия разложилась, казна пуста, люди не желали умирать за правителей, которые их презирали.

Я не повторю эту ошибку. Нельзя построить сильное государство на гнилых опорах. Система, где власть передаётся по рождению, а не по способностям, обречена. Где благородный идиот командует талантливым простолюдином только потому, что у него правильная фамилия. Где сирота на улице – никому не нужный мусор, хотя из него мог бы выйти отличный офицер или честный судья.

Эти дети – чистый лист. У них нет знатных родственников, которые научат их «правильно» воровать. Нет семейных связей в коррумпированной элите. Они будут обязаны всем мне – крышей над головой, едой, образованием, будущим. И эта благодарность станет фундаментом их лояльности. Не страх, не корысть, а осознание, что я дал им шанс, которого больше никто не давал.

Через десять лет эти дети займут места в армии, полиции, администрации. Они будут моими глазами, ушами и руками во всех уголках княжества. Они не станут брать взятки, потому что им вдолбят в голову, что это бесчестье. Они не предадут, потому что верность впитали с молоком. Они не подведут, потому что знают: от их работы зависит жизнь других таких же сирот, которые сейчас мёрзнут на улицах. И эту практику я масштабирую во все уголки Содружества, открывая такие же Кадетские корпуса в каждом присоединённом княжестве.

Сентиментальная благотворительность? Не только. Да, есть расчёт – холодный и прагматичный. Но есть и другое. Я видел слишком много талантливых людей, сгинувших в безвестности только потому, что родились не в той семье. Видел, как система пожирает способных и возвышает бездарей с правильной родословной. Это не просто несправедливо – это расточительно и глупо.

Я создаю с нуля новую элиту. Элиту, основанную на заслугах, а не на происхождении. Даю шанс тем, кого система отбросила как мусор. И да, это выгодно мне – через десять лет у меня будут преданные, талантливые люди на всех уровнях власти. Но это выгодно и им – они получат будущее, которого иначе у них не было бы. Справедливая сделка.

А если старая знать не захочет принимать новые правила? Придётся потесниться. Голодные и талантливые всегда найдутся, чтобы занять места тех, кто держится только за фамилию.

* * *

Январское утро встретило меня прохладой и запахом свежей краски. Я стоял у ворот имения Абутайловых и смотрел на результат месячной работы.

Особняк и флигели отремонтированы, окна застеклены, кровля заменена. За ними виднелись новые бараки – длинные деревянные здания. Двор расчищен, выложен брусчаткой, размечен плац. В углу громоздились турники, брусья, полоса препятствий. Над воротами висела вывеска с гербом княжества и надписью: «Владимирский Кадетский корпус».

Месяц пролетел как один день. Уланов работал как проклятый, координируя три десятка строительных бригад, закупки, доставку мебели. Касьян и Сергей объездили половину княжества, разыскивая ветеранов, готовых стать инструкторами. В итоге набрали двадцать три человека – от бывших сержантов до отставных прапорщиков, все с боевым опытом и увечьями, не позволяющими дальше служить в строю.

Объявления о наборе расклеили во всех деревнях и городах: «Кадетский корпус принимает сирот мужского пола от восьми до пятнадцати лет. Бесплатное обучение, питание, форма, жильё. Готовим защитников Родины». Коршунов предупредил, что могут прийти не три тысячи, а гораздо меньше – люди не верят в бесплатное добро. Я только усмехнулся. Посмотрим.

Сейчас, в шесть утра, перед воротами уже скопилась толпа. Я оценил – человек триста, может, четыреста. Дети разного возраста – от совсем малышей до подростков почти взрослого вида. Грязные, оборванные, худые. Кто-то пришёл один, кто-то небольшими группами. Некоторые сопровождались взрослыми – видимо, дальняя родня или из тех самых «обществ призрения», которые избавлялись от «балласта».

За моей спиной выстроились инструкторы. Касьян и Сергей – справа, рядом ещё двое ветеранов на новеньких протезах, выданных им по моей воле Аптекарским приказом. Остальные инструкторы расположились вдоль внутреннего периметра двора, готовые организовать процесс.

У стола, заваленного бумагами – списки, формы регистрации, медицинские карты – расположился полковник Елисей Спиридонович Чаадаев, новый директор Кадетского корпуса – сухощавый мужчина лет пятидесяти с выправкой кадрового офицера и сеткой толстых шрамов на лице. Обедневший дворянин из Астрахани, двадцать лет командовал учебной воинской частью, славился умением превращать неотёсанных крестьянских сыновей в дисциплинированных солдат, не ломая при этом их дух. Ушёл в отставку после конфликта с новым главой Военного приказа, когда Чаадаеву подсунули боярского сынка, велев передать ему все дела.

Коршунов выследил Елисея Спиридоновича в Москве, где тот перебивался случайными заработками, пытаясь устроиться инструктором в ратную компанию, и привёз во Владимир. Чаадаев принял предложение без колебаний – возможность создать с нуля учебное заведение по собственным принципам стоила того.

Ровно в семь утра я вышел вперёд, остановившись перед воротами. Толпа притихла, сотни голодных глаз уставились на меня.

– Доброе утро, – громко начал я, подкрепив голос каплей магии, чтобы слышали все. – Я – князь Прохор Платонов, правитель Владимирского княжества. С сегодняшнего дня это здание становится Кадетским корпусом, где вы можете получить образование, крышу над головой и будущее.

Шёпот прокатился по толпе. Кто-то недоверчиво хмыкнул, кто-то толкнул соседа локтем.

– Знаю, что вы думаете, – продолжил я жёстко. – Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Наверняка обман. Или вас здесь будут эксплуатировать, как в тех притонах, которые называют себя приютами, – я выдержал паузу. – Поэтому сразу объясню правила. Первое: здесь нет бесплатного хлеба. Вы будете учиться, тренироваться, подчиняться дисциплине. Лентяев, трусов и дебоширов выгоним без жалости. Отдельно отмечу: алкоголь и наркотики полностью запрещены. Пойманные впервые получат дисциплинарное взыскание, а во второй раз будут отчислены. Второе: здесь не место слабакам. Армейские порядки, жёсткий режим, тяжёлые тренировки. Кто не выдержит – можете уйти в любой момент, никто держать вас не будет. Третье: тех, кто останется и докажет свою ценность, из корпуса выйдут солдатами, Стрельцами, гвардейцами. Лучшие станут офицерами, получат звания и уважение. Не по праву рождения, а по заслугам.

Толпа замерла. Я видел, как меняются лица – от недоверия к осторожной надежде.

– Сейчас начнётся регистрация, – объявил я. – Подходите к столу, называете имя, возраст. Вас осмотрит врач, проверит, годны ли по здоровью. Больных отправим на лечение, после выздоровления определим на учёбу. Остальные получат номер, место в казарме, форму и первый завтрак. Вопросы?

С края толпы поднял руку мальчуган лет десяти, худой как скелет, с всклокоченными волосами:

– А… нас правда кормить будут? Каждый день?

– Три раза в день, – ответил я. – Голодными не останетесь.

Рябой парень лет четырнадцати выкрикнул:

– А если у меня уже судимость? За воровство. Меня возьмут?

– Судимость не помеха, – сказал я. – Главное – больше не воровать. Здесь за воровство выгоняют сразу и навсегда. Один шанс, больше не дадим.

Ещё один вопрос, от мальчишки с перебинтованной рукой:

– А если я не смогу драться? Рука плохо заживает.

– Врач посмотрит, – ответил я. – Если можно вылечить, возьмём. Да и вообще в армии не только драться нужно – есть связисты, снабженцы, писари и лекари.

С края толпы раздался усталый, циничный голос – худой мальчик лет двенадцати с тёмными кругами под глазами:

– А нас будут водить к богатым извращенцам? Как в Обществе Призрения? Или здесь по-другому?

Толпа замерла. Несколько детей отвели глаза, другие сжали кулаки. Я почувствовал, как холодная ярость разливается по груди.

– Повтори, – произнёс я тихо, но так, что каждое слово прозвучало как удар.

Мальчик не дрогнул, встретив мой взгляд:

– В приюте нас водили. К богатым господам. За деньги. Говорили, что иначе не прокормят. Здесь так же будет?

Я медленно спустился со ступеней, подошёл к мальчику, присел на корточки перед ним. Посмотрел ему в глаза – усталые, потухшие глаза ребёнка, который повидал слишком много.

– Слушай меня внимательно, – сказал я, глядя не только на него, но и на всех остальных детей. – Здесь такого не будет. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Тот, кто попытается причинить вам вред – любой вред, – ответит передо мной лично. И ответ будет жёстким. Это обещание. Понял?

Мальчик медленно кивнул. В его глазах мелькнуло что-то – не надежда, слишком рано для надежды, но, может быть, желание поверить.

– Если кто-то ещё знает о подобных местах – говорите. Не бойтесь. Тех, кто калечит детей, найдут и накажут. Это не пустые слова, – выдержал паузу. – Другие вопросы?

Вопросов больше не последовало.

Я кивнул Чаадаеву:

– Начинайте.

Ворота распахнулись. Толпа качнулась вперёд, но Касьян стукнул новым протезом о брусчатку:

– Стоять, сопляки! Думаете, это базар⁈Здесь армия! Выстроились в одну линию – живо! Кто полезет без очереди – получит пинка и забудет дорогу сюда! Ясно⁈ По одному! Шагом марш к столу!

Удивительно, но дети послушались. Выстроилась неровная, но всё же очередь. Первым к столу подошёл тот самый рябой парень, с вызовом глядя на Чаадаева:

– Гришка. Четырнадцать лет. Родителей нет, подохли от лихорадки.

Елисей Спиридонович невозмутимо записал:

– Фамилия?

– Нет фамилии.

– Будет Кадетский. Григорий Кадетский. Номер один. – Чаадаев поднял глаза. – К врачу. Следующий!

Процесс пошёл.

Я обернулся к одному из телохранителей:

– Гаврила, когда закончится регистрация, побеседуй с тем мальцом. Узнай всё: где, кто конкретно, имена, адреса. Каждую деталь. Потом передашь всё Крылову лично в руки, никаких посредников.

Гаврила кивнул, его лицо окаменело:

– Слушаюсь, Ваша Светлость. Своими руками удавил бы мразей!..

Дети подходили один за другим, называли имена – часто только имена, без фамилий. «Петька», «Алёшка», «Васька». Елисей Спиридонович терпеливо присваивал всем самые простые фамилии «Иванов», «Петров» и порядковые номера. Врач, приглашённый мной доктор Альбинони, быстро осматривал каждого: зубы, глаза, уши, прослушивал грудь. Больше половины детей кашляли, почти все истощены, у многих вши – всех без исключения придётся обработать. Джованни морщился, но методично отмечал годность.

– Questo è terribile, – бормотал он себе под нос по-итальянски. – Эти дети должны быть в больнице, не в армии!

– Они будут в могиле, если мы их не возьмём, Джованни, – ответил я по-русски, стоя рядом. – Здесь хотя бы выживут.

Итальянец вздохнул, но продолжил работу.

К полудню очередь не убавилась – напротив, подтянулись ещё дети. Чаадаев с удивлением доложил:

– Уже восемьсот зарегистрировано, Ваша Светлость. И это только в Владимире. Из деревень ещё не пришли.

Я кивнул. Так и думал. Сирот в княжестве тысячи. Годы войн, Гонов, болезней оставили целое поколение детей без родителей.

К вечеру первого дня набралось тысяча двести человек. Их распределили по казармам, выдали форму – простые серые штаны, портянки, рубашки, куртки, обувку. Кормили в три смены в большой трапезной, где повара варили огромные котлы каши. Дети ели жадно, молча, набивая рты до отказа. Некоторые пытались отбирать еду у товарищей, не веря, что можно просто получить добавку, многие впервые за недели или месяцы наелись досыта.

Я обошёл казармы вечером. В каждой – двадцать нар, на каждой по ребёнку. Дети сидели на койках, кто-то уже спал, укутавшись в одеяла. Многие смотрели на меня с опаской, но были и те, кто робко улыбался.

В одной из казарм ко мне подошёл тот самый мальчуган, что спрашивал про еду. Худой с огромными глазами, теперь в чистой форме, с вымытым лицом.

– Спасибо, господин князь, – прошептал он и вдруг резко поклонился. – Я буду хорошо учиться. Честно-честно.

Я присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне:

– Как тебя зовут?

– Кирилл. Кирилл Сергеев теперь, – он сжал кулачки. – Я стану солдатом. Буду защищать других детей, чтобы им не было так страшно, как мне было.

Я молча кивнул, поднимаясь:

– Тогда старайся, Кирилл Сергеев, и у тебя всё получится.

Выйдя из казармы, я остановился на плацу, глядя на освещённые окна бараков. Тысяча двести детей. Через неделю будет две тысячи, через месяц – три или больше. Какая-то часть из них не выдержит режима и уйдёт в первый год. Но те, кто останется, станут костяком новой армии. Армии, где важны не титулы, а дело.

Касьян Цаплин подошёл сбоку и негромко обратился:

– Ваша Светлость, первый день прошёл хорошо. Дети голодные до дисциплины. Они привыкли к хаосу, а тут – порядок, правила, забота. Для них это как… как спасение.

– Посмотрим, что они скажут через месяц, когда начнутся настоящие тренировки, – усмехнулся я. – Пока они просто рады, что их накормили.

– И это уже много, – тихо сказал собеседник, глядя на казармы. – Для таких детей – это всё.

Я ничего не ответил, развернувшись к выходу. Месяц на обустройство, ещё месяц на первичную подготовку. А там начнётся настоящая работа – превращение голодных оборванцев в солдат, которым можно доверить оружие на стрельбах, а в будущем и жизнь товарищей.

Владимирский Кадетский корпус начал свою работу.