Текст книги "Аксенов"

Автор книги: Евгений Попов

Соавторы: Александр Кабаков
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]

Глава десятая Мы, подаксеновики

АЛЕКСАНДР КАБАКОВ:Как ты считаешь, можно ли нам здесь, в этих разговорах, распускать сплетни и выдавать чужие тайны?

ЕВГЕНИЙ ПОПОВ: Вся литература – это сплетни.

А.К.:Мне плевать на литературу, если речь идет о человеческих, джентльменских принципах. И обнародовать то, чем с тобой поделились в ходе пьянки, например, не следует.

Е.П.:Это правильно, нельзя без разрешения.

А.К.:Да, но, с другой стороны, со мною не поделились, не сказали по секрету – просто сказали, как сказалось. Не совсем были мы трезвыми, трепались… Короче говоря, речь идет о сравнительно молодом, но очень популярном писателе революционного толка.

Е.П.:А-а, догадываюсь, о ком ты. С Горьким его еще сравнивают по глупости сравнивающих.

А.К.:По-моему, молодой писатель Горький писал гораздо хуже.

Е.П.:Ну и что тебе сказал пьяный – мы ведь тоже сейчас… немного, да?.. ну – писатели же… – и что тебе сказал этот молодой писатель?

А.К.:Сидим мы с ним в городе Каире…

Е.П.:Хорошее место для русских писателей.

А.К.:А писателям русским все равно, где водку жрать, абсолютно, мы с ним же однажды до этого пили водку в городе Нью-Дели…

Е.П.:Какая у вас интересная жизнь, у писателей.

А.К.:Да, сидим, и вдруг сделалось у него лицо совершенно серьезное…

Е.П.:Это из советского романа: «сказал, посерьезнев»…

А.К.:Посерьезнев, да, и обратившись ко мне «дядя Саша», как он стал меня с некоторых пор называть…

Е.П.:Ты сейчас расскажешь эту историю?

А.К.:Нет, какая история, просто он спросил: «Как мне называть вас?» – «Не знаю, ну, Александр Абрамыч». – «Что-то мне как-то не… не в дугу…»

Е.П.:Он правильный нашел ход, и меня он называет «дядя Женя»…

А.К.:Я говорю: «Ну, называй дедушка», – «Ну какой дедушка, не-не-не… а можно я буду вас называть дядя Саша?» – «Можно, конечно…» И вот он говорит: «Дядя Саша, а скажи мне…» – он, начав называть «дядя Саша», правильно перешел на «ты»…

Е.П.:Правильно перешел, чувствует стиль.

А.К.:…а скажи мне, вот я сейчас в своем поколении… я такой же, как Аксенов был в своем?» То есть он еще как-то обозначил… не популярный, и не знаменитый, а влиятельный, что ли, или что-то в этом роде, не помню…

Е.П.:Ух ты!

А.К.:Причем он серьезный такой сидит… В номере у него сидели, и еще двое молодых писателей были, не буду их называть, они не имеют отношения к предмету нашего с ним разговора и даже, кажется, не слышали его вопроса… И тут я все понял.

Е.П.:Ну и что же ты понял?

А.К.:А понял, что вот пацану немного за тридцатник, он сильно младше моей дочери, а для него важно было бы быть Аксеновым своего поколения, понимаешь? То есть аксеновская судьба для него как бы образец.

Е.П.:Я так думаю, что сейчас он не стал бы выкручиваться и говорить – мол, я просто спросил, за спрос денег не берут.

А.К.:Он нормальный человек. И, думаю, признал бы, что высказал мечту. Мечта, мечта – то, что многим пишущим снится: быть Аксеновым своего поколения. И я ему ответил честно…

Е.П.:Что же ты ему ответил?

А.К.:Честно, но уклончиво. Я не хотел его обижать и расстраивать, но не хотел его и авансировать и потому ответил как-то уклончиво: а вот, говорю, как ты думаешь, Дима Быков – Евтушенко своего поколения? Тут мы с ним сильно, но необидно засмеялись и налили египетской водки. По сто египетских фунтов литровая бутылка и еще искать надо, в какой-то тайный магазин бегать – они ж мусульмане… Выпили, и как-то так сошло это на нет.

Е.П.:Интересно, а почему бы, например, ему не спросить: как ты думаешь, дядя Саша, я не Солженицын ли своего поколения?

А.К.:Это очень серьезная тема…

Е.П.:Тем более что он же борец ведь тоже.

А.К.:Я так думаю: поскольку он прежде всего писатель, а не борец, во всяком случае так я считаю, то его это не интересует, не пророк ли он, его интересует, маэстро ли он… А если маэстро – то тут возникает Аксенов…

Е.П.:Очень хорошо. А почему не Шукшин своего поколения?

А.К.:Более того, у него, на мой взгляд, были все основания спросить у меня именно о Шукшине. Когда я прочитал его рассказы, сборник, я ему написал, что в этих рассказах многое по прямой линии от Шукшина, и отморозки, которых он описывает, – это чудики Шукшина, только отмороженные временем… Однако же он спросил про Аксенова. А знаешь, что в Аксенове многих молодых сочинителей привлекает? Я думаю, вот что: элегантность аксеновской славы, ее легкий такой блеск. Мечта стать Аксеновым – это не просто мечта стать очень хорошим писателем, вон был, например, замечательный писатель Георгий Семенов, а ведь вряд ли найдется хоть один молодой человек, который скажет, что хотел бы быть Георгием Семеновым своего поколения.

Е.П.:Как ты думаешь, не обидится он, когда все это прочитает?

А.К.:Нет, не обидится, он умный парень. А обидится – я извинюсь. Хотя ничего обидного я про него не хотел сказать и не сказал, по-моему.

Е.П.:Да… Не встречал я людей, которые хотели бы стать Солженицыным. Потому что за это, извини…

А.К.:Сразу перебью – нет, не только потому, что Солженицыным становятся только через лагерь. А еще и потому… да, Александр Исаевич – гений, о чем разговор. Но многие молодые не на гениальность замахиваются, понимаешь, а на мастерство. Не гением мечтают быть, об этом мечтать глупо, а литературным маэстро. И у многих, я не про нашеготолкового молодого человека в данном случае говорю, а вообще, у многих эта мечта формулировалась в мое время – а у многих и сейчас, с небольшими поправками, но похоже, – формулировалась так: кем я хочу быть? а я хочу сидеть в «пестром» буфете ЦДЛа, написавши «Затоваренную бочкотару», которая перевернула русскую литературную стилистику, при этом быть одетым, как мечтают быть одетыми миллионы молодых людей по всему Советскому Союзу, и при этом чтобы ко мне все подходили и дружески, но почтительно говорили: Вася, давай выпьем… Вот мечта, мечта довольно детская и даже немножко такая… комическая.

Е.П.:Вот мы про подаксеновиков и начинаем говорить… Я в те баснословные времена был усердный читатель журналов «Юность» и «Новый мир», и я помню какой-то роман, не важно какого автора и в каком из этих журналов, и там парень себе ставит, значит, цель жизни: чтобы в него влюбилась такая-то девушка, с девушкой этой поехать куда-то на стройку, а потом напечататься в журнале «Юность» и прославиться. То есть стать кем? Стать Аксеновым…

А.К.:Печататься в «Юности» и сидеть в ЦДЛе в джинсах, красиво выпивать – вот что такое в самом примитивном представлении пишущих людей моего поколения означало стать Аксеновым.

Е.П.:Что же, и сейчас это имеют в виду те, кто хочет «стать Аксеновым»? Ну, не упомянутый молодой писатель, он слишком умный и серьезный для этого, но ведь есть и другие, кто этого же хочет… Ты мне когда-то рассказал замечательную историю с Василием Павловичем, которая была в какой-то рюмочной…

А.К.:Погоди… Я тебе хочу сказать, что после того разговора в Каире я стал относиться к этому «молодому писателю» лучше, хотя и раньше относился хорошо. Но тут я увидел в нем живого человека, очень живого, даже похожего на меня в мои тридцать лет – несмотря на боевую биографию, которую мне даже при желании неоткуда было бы взять, и на совершенно взрослое отношение к жизни, к семье, которое в наши времена почти не встречалось. Я нашел сходство с собой в тридцать лет, потому что я тогда был подаксеновиком.

Е.П.:А-а-а, а тебя так называли разве? Ты же не знал этот термин до того, как я тебе рассказал…

А.К.:Меня называли подражателем, эпигоном и еще как-то.

Е.П.:Вот-вот, эпигоном. А подаксеновики – это сугубо сахалинский термин… Погоди, об этом позже, а сейчас расскажи мне ту историю про рюмочную… Или пельменную? Разве Вася любил пельмени?

А.К.:Я не уверен, что он любил пельмени, но там пельмени были очень хорошие, и мы всегда там заказывали пельмени. Это заведение называлось «Русская рюмочная комната», с претензией такой. За ТЮЗом…

Е.П.:Сейчас-то ее нет?

А.К.:Не знаю. Да черт с ней!..

Е.П.:Скажут еще, что мы рекламу делаем.

А.К.:Пусть скажут… Да, очень претенциозное, стильное такое название.

Е.П.:Имелись такие книжки. Например, про охоту – «Русская псовая охота»…

А.К.:Это было такое узкое помещение, вместо стойки – старинный резной буфет, канарейка в висячей клетке… И отличные делали пельмени. И вот мы сидели там, а какие-то молодые люди, увидев Васю, – а не пьющий к тому времени лет тридцать Вася налил себе под пельмени… я даже не знаю, ну, пять граммов…

Е.П.:Он же только красное вино тогда пил.

А.К.:Да, но тут пельмени… Какое может быть красное вино и пельмени? И вот Вася налил или я ему налил пять граммов водки – и тут входит молодая компания…

Е.П.:Богемная?

А.К.:Не очень. Ну, молодой человек один с прической «пони тэйл», «конский хвост», этого я запомнил, а другие, человека четыре или пять, такие обычные…

Е.П.:А может, это были артисты из театра? Там рядом…

А.К.:Нет, это были скорее… Как они сами себя называют – манагеры. Манагеры, офисный планктон, который тогда еще только-только начал всплывать.

Е.П.:Это в каком году-то было?

А.К.:Давно уже, году в девяносто седьмом или восьмом.

Е.П.:Ух ты, двенадцать лет назад!

А.К.:А мне оно вот как вчера… Да. И они такие оживленные, с мороза, и говорят радостно: «О, Вася развязал!» И Василий Павлович как-то скорчился, я почувствовал, что он испытал боль. Ну, я встал, готовясь, честно говоря, драться и еще имея в виду, что драться надо таким образом, чтобы, естественно, не попало Василию Павловичу. И сказал: «Молодые люди, к старшим, во-первых, принято обращаться на “вы”, во-вторых, я не думаю, что вы так сильно знакомы с Василием Павловичем Аксеновым, и надо себя держать в руках», – и что-то еще в этом роде. И какой-то молодой человек из них, чуть ли не вот этот с хвостом, сказал типа: «Ну чего ты, отец, мы же от души», – но я грубо ответил ему матом, в смысле – уйди отсюда. И они просто удивились такой резкой реакции. Они были уверены, что они ничем нас не задели, а что Васе даже польстили. Что они же к нему как к своему…

Е.П.:…и что Вася есть некий как бы поэт Игорь Северянин, который написал в свое время:

Восторгаюсь тобой, молодежь!

Ты всегда, даже стоя идешь!

И идешь непременно вперед!

Ведь тебя что-то новое ждет!

А.К.:Как-то не учли, что к тому времени Василий Павлович Аксенов был штатным профессором вашингтонского университета Мэйсона, а его книги входили в так называемую библиотеку Нобелевского комитета, то есть в переводе на русский язык он был почти что постоянным кандидатом на присуждение Нобелевской премии. И они куда-то не туда влезли…

Е.П.:И все-таки они имели отношение к миру искусства, я думаю…

А.К.:Ну, не манагеры, так какие-нибудь там продюсеры… Но в этой истории не их фамильярность важна, а что стоит за этой фамильярностью. Ведь им что было важно? Вот сидит легенда, даже не звезда, а просто бог – Аксенов. И вот они его запросто называют Васей и присутствуют при историческом событии – Вася развязал! А они не то что не аксеновского поколения, а поколения через три от него! Вот до каких пор водились подаксеновики и сейчас еще водятся. В определенном смысле – все подаксеновики: и ты, и я, и «молодой, но очень популярный писатель революционного толка», и даже те засранцы, которые пришли в рюмочную… Все по-разному – одни по-писательски, а другие по-жлобски, но все.

Е.П.:Сейчас скажу такую вещь, что хоть больше на глаза ему не попадайся: Распутин Валентин Григорьевич в первых своих сочинениях был подаксеновиком. Смотри его ранние рассказы, например «Рудольфио».

А.К.:И получается, что подаксеновик – это не оценочное, это не хорошо и не плохо, это констатация факта безусловного влияния на несколько поколений и не только литературного авторитета, вот и все.

Е.П.:История одна была, мне ее рассказывал поэт Александр Алшутов. Ты знаешь это имя? Значит, короткая справка про Александра Алшутова: знаменитый поэт андеграунда, его знали все, он старше меня, умер в городе Сыктывкаре. Совершеннейший шестидесятник, хотя его почти не печатали, его очень хорошо знал Вознесенский, знал его Аксенов, знал Юз Алешковский… То есть он был человек литературы, одно-два стихотворения все же сумел опубликовать с большим трудом. Он, как многие шестидесятники, уезжал на полгода-год подальше от всех – на Сахалин, на китобойных судах работать или шофером в геологической экспедиции, где его чуть не посадили, потому что он машину опрокинул. Естественно, пил изряднейшим образом, было несколько жен, от каждой жены у него почему-то было по три ребенка. С последней женой, значит, он и уехал в город Сыктывкар, там стал переводами зарабатывать, постепенно завел себе дом, обжился – ну, и умер.

А.К.:Хорошая биография.

Е.П.:Чего уж. Так вот, слушай, Алшутов мне рассказывал, что, когда он жил на Сахалине, в это время туда для воспитания идеологического был послан-сослан по линии Союза писателей или ЦК ВЛКСМ, не знаю, Василий Павлович Аксенов. На исправление. Изучать жизнь. В результате чего появилась повесть…

А.К.:Доизучался, неисправимый, до «Апельсинов из Марокко».

Е.П.:Доизучался до повести «Апельсины из Марокко», которую критика опять разгромила, дескать, там бичи воспеты и неправильно труд показан… Но это потом, а пока он является на Сахалин, где живет Алшутов. И тамошнее сахалинское начальство понимает, с одной стороны, что он какой-то такой… подозрительный, а с другой стороны, литературная номенклатура московская, присланная Союзом писателей и ЦК комсомола, и, значит, ему полный карт-бланш и почет. А тем временем вокруг него уже собирается вся местная компания прогрессивной интеллигенции во главе с Алшутовым. И они ведут Аксенова изучать жизнь по немногочисленным ресторанам города Южно-Сахалинска.

А.К.:А где же еще жизнь изучать?

Е.П.:Действительно. Китобойные флотилии плавают в море. А они с Аксеновым изучают жизнь на берегу. Встречаются и слушают людей нелегкой судьбы, например южносахалинских проституток и бичей. Писатель же должен все знать? И они не только изучают эту жизнь, но даже иногда выступают по местному телевидению – известный московский писатель Аксенов и местная творческая интеллигенция. Потом, значит, Василий Павлович через какое-то время усталый, но довольный уезжает оттуда…

А.К.:И пишет «Апельсины из Марокко».

Е.П.:Я уже не помню точную хронологию событий, но, очевидно, что когда в Москве стали громить «Апельсины из Марокко», то на Сахалине взялись и за тех, кто способствовал созданию этого…

А.К.:Идейно ущербного произведения.

Е.П.:Идейно ущербного с элементами клеветнического характера…

А.К.:И порнографии.

Е.П.:Нет, это слишком круто. Порнография – тогда даже слова не употребляли такого. Это уж, извини, не Аксенову, а мне пришьют потом, много позже. «Создал ряд идейно ущербных, близких к клеветническим произведений с элементами цинизма и порнографии». Прелесть какая – «элементы цинизма»!.. И вот их стали там вызывать и спрашивать, зачем они поставляли клеветническую информацию Аксенову, почему не сигнализировали, какой он подлец. И появился там, на Сахалине, фельетон под названием «Подаксеновики». Вскоре…

А.К.:А интересно, это они сами придумали там? В этой «глухой провинции у моря»…

Е.П.:А неплохое название – «подаксеновики»…

А.К.:Придумано блистательно.

Е.П.:Подберезовики, подосиновики, подаксеновики.

А.К.:Был бы я тогда редактором «Крокодила», пригласил бы автора…

Е.П.:Вызвал бы и предложил быть внештатником «Крокодила», сигнализировать с мест – письмо в «Крокодил», копия в КГБ.

А.К.:Но на всякий случай тут же и уволил бы, потому что больно умный, талантливый. А талантливый – он сегодня пишет фельетон «Подаксеновики», а завтра черт его знает, что напишет… На них же, талантливых, управы нет. А ты за него отвечай.

Е.П.:В общем, эту всю компанию подаксеновиков разгромили, и Алшутов появился в городе Москве, где вскоре его посадили, но потом отпустили. Но это не имеет отношения к нашему разговору. Мы же говорим о подаксеновиках, и я поэтому теперь перехожу к своим воспоминаниям. Первый рассказ у меня был напечатан, когда мне было шестнадцать лет. И в те же шестнадцать лет с небольшим я делал… ну, его подпольным нельзя назвать… скажем по-иностранному – андеграундный журнал в городе Красноярске. Назывался журнал, который делали исключительно русские ребята, странно и подозрительно – «Гиршфельдовцы», просто так, для эпатажа. Вышли три номера, эпиграфы там были такие: «Свежести, свежести, хочется свежести», «А мы рукой на прошлое – вранье», «В век разума и атома мы – акушеры нового» – из Евтушенко, Окуджавы, Вознесенского… Понимаешь, да?

А.К.:Да. Самодеятельный вариант журнала «Юность».

Е.П.:Такое вольномыслие, крутое такое.

А.К.:В рамках журнала «Юность» и законности.

Е.П.:Естественно, гашековская, Ярослава Гашека шутовская «Партия умеренного прогресса в рамках закона». И в этом журнале у меня была статья под названием «Культ личности и “Звездный билет”», и за нее я был исключен из комсомола, в котором не состоял.

А.К.:Смотри, зеркальное какое отображение: ты был исключен из комсомола, в котором не состоял, а я своим чередом был исключен из комсомола, в котором состоял, но потом оказался не исключен. Бардак у них был во всем, вот что я тебе скажу.

Е.П.:Да… И им придраться-то вроде бы не к чему было, но сам факт издания журнала – как можно, без разрешения?

А.К.:Вот когда ты начал-то без разрешения издавать… Безобразие. Культ личности – это серьезная внутрипартийная и государственная проблема, он осужден Центральным Комитетом КПСС, а тут какой-то «звездный билет», что такое?

Е.П.:Там криминала было два: моя статья «Звездный билет» и знакомого тебе Эдуарда Русакова статья под названием «Заклинатель трав» – догадался, про кого? Правильно, про Пастернака. Эдик писал лишь о стихах Пастернака, а они говорят – неважно, о стихах или прозе. Мы говорим – так стихи-то вышли официально, вот книга шестьдесят первого года, а они говорят – она в Москве вышла и ограниченным тиражом, а вы пропагандируетеПастернака. Выступает – это все происходит в горкоме комсомола – выступает член горкома комсомола, бетонщик на строительстве Красноярской ГЭС. И говорит: «Я, товарищи, скажу по-простому, по-рабочему. Дамы, если что, закрывайте уши, буду говорить прямо. Вот были мы в Хельсинка´х на фестивале, так нам этого Пастернака´ подса´вывали в номера, так мы, извините, товарищи и дамы…» И аж зашелся: «…жопу им подтирали! А эти нашли, вытащили!..» То есть мы с Эдиком вытащили Пастернака. Постановили исключить из комсомола…

А.К.:Какая прекрасная история! Одно выступление-то чего стоит…

Е.П.:Потому что ему в перерыве между пьянками в Хельсинки сказал «присматривающий», что Пастернак – это враг народа. Так вот, постановили исключить из комсомола. Главного редактора и меня, его заместителя. Однако я оттуда вышел крайне веселый…

А.К.:И тебя?

Е.П.:И меня исключили. Они не могли понять, что в шестнадцать лет можно не состоять в комсомоле. А я вышел веселый, потому как это было все равно, что меня исключили бы, например, из масонской ложи… Ты знаешь, я сейчас подумал о том, что Василий Павлович своим «Звездным билетом» уже с моих шестнадцати лет, получается, играл огромную роль в моей судьбе. Смех смехом, а мне из-за этого пришлось поступить в геологоразведочный институт.

А.К.:А так бы ты куда поступал?

Е.П.:Подожди… Было постановление горкома комсомола, об этом узнали в школе. Поэтому, когда я закончил десятый класс, мне выдали характеристику для поступления в институт, а в характеристике написано: учится хорошо, груб, высокомерен, неуживчив. Я читаю характеристику, а на меня смотрят с наслаждением директор школы и классная руководительница, и они ждут, что я сейчас паду на колени и скажу: «Не губите, родные…»

А.К.:С такой характеристикой не то что в институт, в тюрьму не примут.

Е.П.:Волчий билет. А я, значит, складываю эту характеристику, говорю «спасибо» и еду в Москву – поступать на какое-нибудь там филологическое… Я учил литературу, историю… А куда ни приду – ну, в МГУ, например, они посмотрят характеристику и говорят: «Вы идите куда-нибудь… в другое место…» Больше всего мне понравилось знаешь где? В Институте восточных языков, где на шпионов учили.

А.К.:А зачем же ты туда пошел?

Е.П.:А куда мне деваться, я в Москву приехал. Учиться. Откуда я знал-то тогда, что там на шпионов учатся? Значит, поскольку там на шпионов учат и все дипломаты, они сказали мне: «Мы не потому не разрешаем вам документы сдать, что у вас характеристика такая и что вы не комсомолец, а потому, что вы заикаетесь».

А.К.:Точно то же самое! Только не по такой благородной причине, я самиздатом не занимался, а просто по пятому пункту. Подаю документы на физико-технический факультет – смотрят и говорят: «Вы понимаете, дело не в том, что, конечно, национальность у вас, да и в характеристике написано “махровый индивидуалист”, а в том, что у вас зрение слабое, а у нас черчения много, вам тяжело будет, так что вы подавайте лучше на механико-математический».

Е.П.:Со мною это происходило в шестьдесят третьем году.

А.К.:А со мною в шестидесятом.

Е.П.:А не слишком ли мы много про себя говорим?

А.К.:А это наши мемуары.

Е.П.:А Аксенов?

А.К.:А мы есть подаксеновики и в данном разговоре этим интересны, потому что Аксенов повлиял на наши судьбы. На твою – с шестнадцати лет, а на мою – много позже, но тоже повлиял. Если бы не литература, в которую я рвался в большой степени потому, что меня аксеновская литература ушибла… Если бы не литература, то, закончив мехмат, стал бы я постепенно доктором наук ракетным и получал бы сейчас зарплату в шесть тысяч рублей. Или шестьдесят? Или гривен, поскольку сидел бы, будучи не слишком инициативным человеком, сейчас в том же Днепропетровске, где закончил мехмат. А скорей всего уже умер бы, потому что обязательно рано или поздно выпил бы вместо водки ракетного топлива.

Е.П.:А теперь ты находишься здесь, и мы сочиняем с тобой книгу про Аксенова, потому что он изменил нам судьбы… Да, так вот, иду я в институт историко-архивный. Мне хотя бы ночевать надо в Москве где-то, а ночевать в историко-архивное общежитие пустили. Хотя посмотрели характеристику и сказали: «Зря вы, зря, у нас одиннадцать человек конкурс на место, вы не комсомолец, характеристика сами понимаете какая». Но определили меня в келью, я это описал где-то, там общежитие было в монастырских помещениях, и я учу там все, что нужно, историю и так далее… Но выгнали меня и оттуда, а когда я пошел забирать документы, сказали: «Хорошо пристроился, в общежитии решил на халяву пожить». Выгнали меня, и тогда я пошел в геологоразведочный институт поступать. Имени товарища Серго Орджоникидзе. На Манежной площади он тогда был, переименованной к концу моего обучения в площадь имени 50-летия Октября. Я напротив Кремля учился… Я знал, что есть в Москве такой институт, потому что туда поступал мой школьный товарищ Саша Морозов, у которого – он жил уже в Москве – я первую ночь в Москве ночевал… Ну и вообще мне этот институт не чужой был, я еще школьником, в каникулы, работал в экспедиции радиометристом. На вступительных по литературе тройку получил, представляешь? Я о Маяковском писал. Ошибок не было, они написали – «за убогость содержания».

А.К.:Женька, это прекрасно, это же тост! За убогость содержания, товарищи!

Е.П.:Но меня все-таки принимают…

А.К.:Погоди, а какое это все имеет отношение к Аксенову?

Е.П.:Сейчас поймешь. Меня принимают в группу РМРЭ – разведка месторождений редких и радиоактивных элементов, куда всегда был недобор, где была повышенная стипендия и не было лиц женского пола…

А.К.:Потому что лица мужского пола там быстро превращались в лиц женского пола.

Е.П.:Нет. Во-первых, из лиц, там учившихся, мало кто стал ураном заниматься. Один, например, стал преподавателем иврита…

А.К.:От иврита, конечно, радиации нет.

Е.П.:И повышенная стипендия плюс. И была группа, где все читали книжки, это хорошие люди были. В общем, чтобы завершить эту историю… Замдекана у нас был Алексей Григорьевич Конский, брат народного артиста Григория Конского. Здоровенный мужик, веселый… Он поселился у нас в общежитии, женившись на уборщице. Ему было лет под шестьдесят… И однажды я Алексею Григорьевичу говорю: «Алексей Григорьевич, правда ли, что вы в молодости знали Михаила Булгакова?» Он, пораженный, на меня посмотрел и говорит: «Я-то его знал, но откуда ты, пьянь, можешь знать это святое имя?» Вот где я учился, это был замечательный институт. А поступил я туда из-за характеристики, а характеристику мне дали из-за Аксенова, его «Звездного билета»… Сгубил меня Аксенов, спасибо ему.

А.К.:Ты хочешь сказать, что твоя страннейшая судьба, что тот огромный вклад, который ты внес в российскую геолого-минералогическую науку, – это все Аксенов сделал?

Е.П.:Разумеется.

А.К.:Ты и есть подаксеновик в чистом виде. А я теперь очень коротко скажу, почему я подаксеновик. Я очень рано начал писать, и вот с тех пор, как я пишу…

Е.П.:Да уж не раньше, чем я.

А.К.:Нет, писать, может быть, и раньше, зато публиковаться – намного позже.

Е.П.:Ну, и во сколько же ты начал писать?

А.К.:Лет в двенадцать.

Е.П.:А я лет в десять примерно. Я написал письмо в издательство красноярское: вот книжки вы печатаете, а я, ребенок, книжки эти прочитал, и все они такое говно, что читать невозможно. И я помню, мне ответили оттуда, испугавшись, наверное: вы совершенно правы, но вы упоминаете книги, еще изданные при культе личности Сталина. Я помню, как к нам во двор принесли их письмо, и тогда мне матушка моя сказала фразу, которую потом неоднократно повторяла: «Ты допишешься-доболтаешься, что тебя свяжут и нам не уйти». Все, извини, действительно разболтался…

А.К.:Значит, я начал довольно рано писать, на первые мои два стихотворения, которые я послал в журнал «Юность», мне ответил поэт Дементьев, он посоветовал мне читать больше классики и, естественно, работать над словом и присылать новые произведения. Я это письмо спрятал и больше никогда опубликовать стихи как таковые нигде не пытался. Спасибо за ответ Андрею Дементьеву. Но потом я начал писать прозу, уже в сознательном состоянии, и про всё, что я писал, мне все говорили: что же ты подражаешь Аксенову, что же ты так подражаешь? А я бесился и лез на стенки, потому что я писал так, как мне нравилось, я не подражал. И ведь мне то же самое говорили, критики писали, когда я уже профессиональным писателем стал и даже известным… И вдруг, много лет спустя, много десятилетий спустя после того, как я начал «подражать Аксенову», я понял, что не в том дело, что я подражал Аксенову, а в том дело, что мне действительно так нравилось писать. Не писать я учился у Аксенова, а смотреть, слушать, вообще всему… То есть Аксенов, как и тебе, испортил мне жизнь.

Е.П.:Ну тебе нравится словосочетание «испортил жизнь». Я понимаю иронический твой склад души, но все же не испортил. Он раскрыл глаза, наверное?

А.К.:Хорошо, не испортил. Тогда, значит, он создал мою жизнь.

Е.П.:Он сотням, тысячам молодых людей точно так же создал жизнь, не только литераторам… И не зря есть термин «поколение “Звездного билета”».

А.К.:Я тебе скажу: я до Аксенова, в детстве, очень много читал и хотел стать писателем. И у меня сложилось определенное представление о том, как устроена литература. В литературе есть Пушкин, Толстой, Чехов и так далее, с ними все понятно, они все умерли, жили до революции, допускали ряд ошибок в изображении угнетенных трудящихся. Потом есть другие писатели, тоже хорошие. Кто тогда мне представлялся хорошим писателем? Паустовский, Катаев… Ну и так далее. Мне нравится, как они пишут, но я же понимаю, что, во-первых, они старые, и уже их туда допустили, а если я буду писать, как они, в свои-то пятнадцать лет, то мне публикаций не видать, это им можно. И у меня возникает такое представление о русской литературе: часть русской литературы, лучшая, умерла, а другая часть, советская, существует по блату, ну, я, может быть, не говорил мысленно «по блату», но, в общем, потому что они уже большие начальники…

Е.П.:Взгляд, конечно, очень варварский…

А.К.:Но верный. Паустовскому, допустим, можно так писать, думал я, а кто ж мне-то, засранцу, разрешит так писать? Меня пинками выгонят вон. И вдруг… И вдруг выходит журнал «Юность»… У нас в семье выписываются все журналы – «Новый мир», «Октябрь», «Москва» – ну, все толстые журналы. Вдруг появляется новый журнал «Юность», мы его немедленно выписываем, я начинаю читать – и чувствую: что-то такое написано не то, не то. Вот я читаю повесть «Хроника времен Виктора Подгурского», какой-то Анатолий Гладилин, и там еще маленькая фотография в начале – юный красавец с косым волнистым чубом, моего возраста – во всяком случае, на фотографии. И я читаю и думаю: Боже мой, это ему кто же позволил такое печатать, это же без блата, он молодой, и как это может быть?! И я пребываю в некотором изумлении, и пребываю, и думаю: наверное, это какая-то ошибка, больше такого уже не будет точно. А оно, это безобразие, продолжается, и продолжает по нарастающей – Аксенов. И на чтении тогдашнего Аксенова я понял, что все-таки и сейчас, когда я живу, можно стать писателем настоящим, честным, умелым!.. И так Аксенов решил мою судьбу. Он как бы прямо мне сказал: ну, ты чего хочешь, пацан? Писателем стать? Давай, давай, если умеешь. Вот это от его прозы исходило адресованное лично мне – давай, ну, чего ты, давай! И окончательно я понял, что можно пробиться в советскую литературу с настоящей прозой, когда принесли «Юность» со «Звездным билетом». И как меня потом ни разворачивало – мехмат, ракетное КБ, газета, – все уже было решено: литература. Так я стал подаксеновиком. Я помню это ощущение от «Звездного билета»: ну, ты же хотел это написать, ты же хотел, вот, пожалуйста, уже написали, значит, можно, ну, так и пиши.

Е.П.:Была советская народная поговорка – можно, но только осторожно…

А.К.:А что можно только осторожно и только до поры – это я узнал много позже, когда Никита Сергеевич начал всем навешивать…

Е.П.:Интересно, как у нас в юности много сближений, хотя географически и биографически все очень далеко… Интересно, что тебе из «Юности» ответил Андрей Дементьев, а я ему благодарен за то, что он первый меня напечатал после «МетрОполя». И однажды, во время, значит, всех этих погромов «МетрОполя», я иду в Пахре, в Москву собираюсь, а он едет на машине, Андрей, я не помню его отчества, Андрей Дементьев, короче, едет, останавливает машину и говорит: «Тебя подвезти?» Я говорю: «Подвезти». Он спросил: «Как дела, жмут тебя?» Я говорю: «Жмут», – а он говорит: «Эх, Васька, Васька, такой замечательный парень, что они с ним делают…» Сказал, и дальше мы погрузились в молчание… Ладно, продолжим про подаксеновиков. А ведь была большая группа литераторов вполне достойных, которые не были подаксеновиками нисколько. Я тебе скажу, кто они были: многие литераторы андеграунда. Например, Лева Рубинштейн и Дмитрий Александрович Пригов, про которого я тебе уже рассказывал, что он не знал, где находится журнал «Юность», никогда его не читал. И Лева вспоминал, что в их кругу бывало так: человек читает стихи или рассказ, а в качестве оценки получает «это такое говно, что и в “Юности” можно напечатать». Хотя, например, отъявленный диссидент, публиковавшийся потом в «Гранях», Юрий Карабчиевский печатался в «Юности». И многие печатались в «Юности», будучи диссидентами. Но при этом в большинстве диссиденты и писатели андеграунда не были подаксеновиками, некоторых из них Аксенов раздражал, как раздражали вообще все печатающиеся при советской власти литераторы, как раздражал Евтушенко, как раздражали Вознесенский, Ахмадулина… Просто считали, что ничего этого, всей этой «Юности», не надо, потому что настоящая литература кончилась – Цветаева, Мандельштам, Ахматова, ну, Пильняк, допустим, Платонов, конечно, а не эти, благополучные мальчики и девочки. Из которых первый – Аксенов. Это была такая антиподаксеновщина… В Питере антиаксеновские, так условно выразимся, сильные настроения были среди неофициальных литераторов. Там свои кумиры были.