Текст книги "Внедрение (СИ)"

Автор книги: Евгений Аверин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Мы попрощались. Но с нас взяли слово в следующий раз попить чаю. Идем, просто гуляем. Это я просто. А Олег явно куда-то заруливает. Конечно! Кинотеатр «Арс». На афише – «Новые амазонки».

– Давай сходим. Сейчас скоро сеанс будет. Для своих. У меня два билета.

– Давай, – наклоняю головы, как стесняшка. Ух, на него как действует! Он берет меня за руку. Чуть ли не дрожит.

– Сначала зайдем в «Блинную», поедим чего-нибудь?

Согласна и поесть. Вокруг тополя на тротуаре закрывают асфальт от палящего солнца. Белые тучевые горы замерли в безветрии. И кто скажет, что жизнь трудна и мучительна, когда тебе шестнадцать лет и тебя ведут в кино?

Глава 3

– Говорит, перемены грядут. Это он про перестройку, что ли? – закончила я рассказ про встречу с «эстонцем».

– Это он про отношения в обществе. Перестройка, это маскировка начала открытой фазы. Тут он прав – теперь пойдет, как снежный ком. – Вера Абрамовна задумалась.

– Что пойдет? Социализм исчезнет? Власть этого не допустит.

– Так! Если хочешь что-то понимать на уровне ума, то сначала ликбез. Вот, где взрослая да разумноая, а где еще дитя пионерское.

Мы гуляем с ней по парку. Народу мало. Хочется пить. Но искать киоск бесполезно, идем к магазину за лимонадом. Попросили продавщицу открыть бутылку. Пьем прямо из горла в тени.

– Итак, вопрос первый. Какова цель людей власти?

– Ну, забота о людях и прочее.

– Ясно с тобой все. Запомни и потом не переспрашивай. Цель любой власти, это удержание власти. Любой ценой. И никак иначе.

– Власть же народная, – говорю по инерции, сама себе не верю. Наставница смотрит, как на дурочку.

– Еще раз повторю. Только удержание власти. И любой ценой. Решения принимаются моментально. Уясни это, и многое в их поступках станет понятным. А в чем заключается власть? – звучат учительские интонации.

– В руководстве. Отдают приказы разные.

– В контроле она заключается. Ты властен над любым процессом, если можешь его начать, развивать и закончить. В этом случае, контроль над людьми и их отношениями.

– Над личными?

– И личные и товарно-денежные. Любые. И все, что угрожает такому контролю – уничтожается. Представь, что появился изобретатель, который сделал автомобиль на воде. Из каждого колодца теперь можно заправиться. Или еще лучше, изобрел способ летать на доске. Несешь такую доску под мышкой. Захотел и полетел, куда хочешь.

– Здорово! Для народа же.

– Про народ потом. В обоих случаях изобретения угрожают власти. Потому что теряется контроль. Вода – ресурс у нас почти бесплатный. Бензин не нужен. А если нефть не нужна, то это катастрофа для нефтяной промышленности. Привычный уклад жизни и экономики разрушается. А СССР нефть продает на запад. И на это живет. Да такой изобретатель – враг народа. Даже если он об этом не знает. Еще хуже, летать частным образом. У нас паспорта колхозникам выдавать стали только в 1974 году, а тут – летать. Наша система контроля этого позволить не может. А если такую летательную доску можно самим сделать? Представляешь, что это значит? Правильно, безконтрольное и безнаказанное перемещение. За границу полетят. За всеми не усмотришь. Председатель ему – пятилетку выполняй, а он, раз, и на юга. Поэтому обоих изобретателей или обвинили бы в шпионаже, как еще недавно принято было, или тихо убьют, имитировав катастрофу, инфаркт или нападение хулиганов. И так во всем остальном.

– Так это неправильно. Как же свобода творчества?

– Это у тебя вопрос свободы. А у них – нет для тебя никакой свободы. Там все предельно ясно.

– Но не все прогрессивные изобретения убираются. А творчество художников тоже так? – вспомнила я мужа бабы Лиды.

– Тоже так. Два пути и для изобретений и для искусства: взращивание и отбор. Взращивают то, что дорого. Своих детей, продолжателей дела. Им задают специальные качества, знания, силы. Таких немного. Так формируют элиту. Взращенного ценят. Не получается в одном месте, переводят в другое. А вот остальное – им не дорого и его много. Здесь принцип отбора. Выбирают из множества, используют и бросают. И выбирают нужное, остальное давят. Это управление потоками. Фильтры. Если про художников вспомнила: тоже если нужно определенным образом повлиять на сознание людей – открывают шлюз для определенного направления искусства. Театр, кино, живопись. Разный кубизм, футуризм и прочее. А вовсе не кто, во что горазд. Так во всем. Эти изменения и имел ввиду твой знакомец. Тут он прав.

– То есть, как я поняла, свое выращивают в отдельных теплицах. А остальные – дикое поле. Выросло – хорошо, сдохнут – не жалко?

– Выросло – тоже не хорошо. Но деваться некуда и надо использовать, что есть. Будто на чертополохе выросли сливы. Ягоды сорвали, остальное выкинули.

– Но тогда они, власть эта, ненавидят всех!

– Вот теперь в точку. А вид надо делать, что стараешься для блага страны, народа, семьи. Теперь получаем картинку политики.

– Почему просто нас всех не убить?

– Здесь тонкость. Драма и муки темных. Думаешь, не могут? Да технически могут и хотят. Но без людей нельзя. Они не тела наши ненавидят, они наше развитие ненавидят. Перспективы. «По образу и подобию». Основная их задача – «не пущать». Даже если плоды приносишь, даже если на них работаешь, но поднялась выше определенного уровня – уберут. Опасна.

– Так чего тут опасного? На них же работают. Преданны всей душой и телом.

– Про политику потом поговорим. Не все сразу. Думаю, что эстонец твой лазейку ищет. Понимает душой что неправильно, а умом поверить не может. Вот и крутится. Либо ты его перевербуешь, либо он тебя. Если человек. А если нет, то только или он тебя вербует. Или они тебя убьют.

– Он человек.

Я иду на свидание. Волнительно собираться. Мама в курсе и суетится больше меня. Решили, что подойдут бежевая юбка в складку и подаренная рубашка с кармашками. Как не уговаривали, лифчик отмела. Все в порядке у меня там и без всяких лифчиков. Вечером прохладно, поэтому ветровка не лишняя. На ноги мамины туфли со следками. От косметики и духов отказываюсь радикально. Не люблю, когда естественный запах забивается. Сходила в рощу, набрала охапку трав. После душа погрузилась в ванную и пропиталась полем и лесом. И рисование на теле для меня имеет особый смысл. Обойдусь без него.

Олег заехал на машине, клятвенно пообещал маме привести к одиннадцати вечера. Мы на вечернем сеансе в кинотеатре «Парус». Комедия «Жандарм и инопланетяне». Но для меня все кино кончилось, как только Олег взял за руку. Я не вынула ладошку. Потом он обнял меня. Так и просидели до конца сеанса. В буфете взяли по молочному коктейлю и песочному пирожному.

– Как тебе фильм? – спросил он.

– Жалко инопланетян. Заржавели. – Улыбаюсь ему.

– Интересно, а есть такие среди нас? Абсолютно похожие на людей, только внутри другие и воды боятся? – смотрит испытующе.

– Есть. Только обычной водой их не возьмешь. И они злые.

– Ты видела?

– Давай сейчас про это не будем.

– Ладно. Мне очень интересно, что от тебя за тонкий аромат? Не пойми неправильно. Я бы не стал спрашивать так просто. Это профессиональный интерес.

– Запахи природы. Та хрень на ацетоне мешает чувствовать. А эти – нет.

– И что же ты чувствуешь?

– Сомнения. Ты в нерешительности. Я на девять лет тебя младше. Но и отойти не хочешь.

Мы идем по вечерней набережной. Фонари прячутся в зелени лип.

– Все не просто, – начинает Олег. Останавливается, его руки на моей талии.

– Я тебя люблю. Можешь не отвечать. Теперь делай с этим, что хочешь. Вот, сказал.

Я чувствую дрожь в его теле. Как можно на первом официальном свидании признаваться в любви? И что мне ему отвечать? А я?

– Олег, это первое свидание. А погулять? – я стараюсь скрыть смущение за шутками.

– Это не все. Я чувствую зависимость. Ты поймешь, о чем я. И на курсе и на кафедре уйма девушек, мечтающих оказаться рядом. Но там я решаю, что делать. А здесь ничего не могу. Мне интересно с тобой, хорошо просто быть рядом. Это непривычно. Я же весь такой самостоятельный, обеспеченный, перспективный. Долго думал, говорить тебе это или нет. Сказал.

– Сказал, значит, доверился. Я еще подросток, по сути. В голове любая каша может возникнуть. Смесь эмоций.

– Как-то ты очень хорошо с ними управляешься.

– Нет, не хорошо. С трудом. – Я смотрю в глаза снизу вверх. Высокий, крепкий парень. Правильное воспитание. Молодой ученый. Интеллектуальная элита в будущем. Мы в ответе за тех, кого приручили. Еще дед Егор говорил, что древние психотехники превращения диких животных в домашних в древности были доступны только женщинам. С мужчинами также? Я вижу потоки энергии в его теле. Очень волнуется! Боится быть отверженным. Вижу точки, просто тронув которые можно погасить, а можно и усилить его чувства до безумия.

– В любом случае, мы дружим. Я тебя не оттолкну. А впереди всегда пропасть неизвестности. Сам идешь или поток несет. – Я поднимаю руку. Большой и безымянный пальцы соединены. Кончиками указательного и среднего пальцев провожу под ухом и вниз к шее. Дрожь уже крупная. Он выдыхает в сторону. Я оплетаю шею руками. Его властные губы врываются в меня. Мир перестал существовать. Мы слились. Теперь дрожь во мне. Так всегда бывает, когда энергия уходит. Он хотел отдать мне свою, я приняла ее. Теперь позволяю брать мою. Внизу живота разлилось тепло. Он крепко прижал к себе, набухшая плоть не вызывает страха. Наоборот, разум затмевается. Как мешают эти условности! Я бы разрешила отдать мне все, что у него есть. Прямо здесь. Но из этого безумия надо выйти. Отрываюсь.

Я кладу голову на его грудь. До плеча мне не достать. Первый поцелуй совсем не как в кино. Как им выдержки хватает? Поцеловались и разошлись. А потом неврозы у обоих. Я улыбаюсь ему.

– Что ты со мной делаешь? – выдыхает Олег.

– Даю то, чего тебе не хватает. А взять негде.

– Поехали ко мне в гости? – он собой не управляет.

– Олежек, мне надо с собой совладать. Сам знаешь, я – особа трезвомыслящая.

– Ага. Зато я теперь не очень.

– Ничего. Все приведем в гармонию.

– Обещаешь?

– А куда деваться?

У подъезда мы целуемся еще. Не так безумно. Дома мама хитро глядит. Но я ничего не рассказываю. Самой впору успокоиться.

Новая жизнь нахлынула бурно и на всех сразу. Моя учеба началась с колхоза. Олега тоже услали старшим на картошку. Хорошо, маме не надо никуда ехать. Последний курс не посылают. А нас посадили на автобус и привезли в деревню. Олег передал мне ватное одеяло и мешок еды.

Утром подъем в семь. Завтрак в колхозной столовой до восьми. Там всегда рисовая каша. Правда, вкусная. Днем обед привозят в поле. Мы слезаем с картофелеуборочных комбайнов и садимся на пожухлую траву вместе с мужиками. Дают суп густой, с мясом. На второе плов или тушеная картошка, куда мяса тоже не жалеют. А вот с ужином беда. Его нет. Колхозники после работы едят дома. А нам приходится крутиться. После разборок с председателем нам выделили ежедневно ведро молока и привезли несколько мешков картошки. Теперь мы ее жарим, варим, печем. На курсе трое мальчиков и семнадцать девочек. На первой неделе заболела половина курса. Осталось два мальчика и девять девчонок. Городские непривычны к работе. Я еще держусь. Вскоре нас сняли с картошки и отправили по окрестным детским садикам, школам и конторам оформлять стенды, плакаты и прочую агитацию. Из старой школы без окон переселили по домам поближе к местам работ. Я живу еще с тремя в одной комнате.

Мы с девочкой Настей отправлены в столовую писать и рисовать. Писать надо пером и тушью. Несколько стендов с меню, санитарными правилами и еще чем-то. А рисовать – расписать стену, чтоб глаз пейзан радовала во время поглощения рисовой каши. Председатель привез по списку нужные материалы. Настя приступила к моему обучению. Из ДВП выпиливаешь будущий планшет. По краям набиваем рейки. Потом грунтовка водоэмульсионной краской в два слоя. Теперь пером-звездочкой чуть царапаются невидимые линии для текста. Перо ниткой приматываем к карандашам. Набираем черную тушь. Или коричневую гуашь. У меня сначала не получается. Но упорство берет свое. Очень медленно, но пригодно я выдаю текст. Сверху кроем лаком. После третьего планшета появилась уверенность и твердость руки. Написали, заодно, и для конторы.

Настя набросала эскизы к оформлению стенки. Леса, поля, коровы. Я предложила сказочный вариант. Добавили жар-птицу и русалку.

Два раза повара выгоняли аборигенов. Парни, наши ровесники и постарше, заходили с улицы. После них всегда комья глины с резиновых сапог. Глупо улыбаясь, самый бойкий начинал орать: «Художник, художник, художник молодой, нарисуй мне бабу с разорванной п…». Это считалось очень смешно, потому что остальные гоготали. Обычно выглядывала дородная повариха и шикала: «Сенька, грязи натащил! Вот ужо матери скажу, пусть мыть приходит». Обычно этого хватало. А после обеда мы запирались. Но в этот раз было другое.

Нас уже выгоняли домой, когда с улицы раздался удар в дверь. Отвалился кусок штукатурки. Повариха в ярости пронеслась мимо, но вернулась обратно. Уже растерянная. За окном несколько фигур в военной форме. Десантники в самоволке. Местная страшилка. Солдаты из лагерей километрах в семи. Вроде, хозвзвод или что-то такое. Совершенно неуправляемые. Им все равно, кого бить. Говорят, в прошлом году сломали девушке челюсть за отказ.

– Тихо сидите, – шепчет повариха, – поломятся да уйдут.

Но «защитники» уходить не собирались. Нашелся и среди них настойчивый. Дверь тряслась, расходясь у кольца крюка щепой. Повариха выглянула с черного хода. По заднему двору шарился воин.

– Если сюда пройдут. Мы точно не выйдем, – сказала я.

– Что делать? – пищит Настя сбоку.

– А у вас есть перец? – Спрашиваю у поварихи.

– Ой, точно. Есть. Красный есть, корейский. – Она скрылась в подсобке и появилась через секунды с килограммовой упаковкой в иероглифах. Мы раскрыли ее и высыпали на поднос. Из бумаги скрутили наподобие гигантских самокруток, только с перцем.

Тут дверь поддалась. В щель протискивается здоровый кабан. Похож чем-то на иллюстрацию деревянных солдат Урфин Джюса. В тамбуре темно.

– Смотри, что есть, – кричу я. Его взгляд собрался на белом пятне бумаги. В этот момент дую в трубку изо всех сил.

Рев раздался на все село. Десантник выдернулся назад, закрывая лицо руками. Он приседал и прыгал. Тереть бесполезно, нужна колонка с водой. Но друзья его растерялись. Двое стоят рядом. Этот был самый здоровый. Я беру трубку у Насти.

– Милиция выехала. Дисбат вам обеспечен. – Голос мой теряется в реве и матюгах. Ко мне двинулись оба.

Их кустов мелькает здоровая палка. После удара по затылку один воин повержен. Выходит недавний поклонник из местных, Сенька: «Бегите, девки».

Но теперь нас больше.

– Колонка там, – машу я в сторону. Воин получил указание. Выбора у него нет. Он поднял с колен трясущего головой собрата. Вдвоем ведут бугая промывать глаза.

– Чем это вы его? – Сенька спрашивает у стоящей позади поварихи.

– Перцем дунули, мать их разтак, – весело матерится она, – девки, хоть и городские, да додумались быстро.

– Ишь, ты, – Сенька берет кол на плечо, – пошли, до дома провожу. Может, где ходят еще.

По дороге они разговаривают с Настей. Сенька не матерится. Очень стесняется. А под конец, у крыльца приглашает нас на танцы в субботу. Причем, больше Настю. За себя я еще в те разы говорила, что встречаюсь с парнем, а у подруги нет никого. Оставляю их договариваться:

– Сень, спасибо за помощь.

– Ладно, – кивает и вновь к Насте.

Полночи мы не можем уснуть, шепчемся. Две соседки выспрашивают каждую мелочь.

Утром повариха встречает нас с улыбкой.

– Съездил вчера председатель к воякам. Три части объехал. Нашли того архаровца по красным глазам. На губу отправили. Теперь этой осенью беспокоить не будут. Работайте спокойно.

А нам осталось немного. Жар-птицу сама рисую. Сказочная птица обвивает хвостом ветвь. Мазки облегают мысленный образ. «Как живая – говорит Настя, – ты их видела?». И сейчас вижу. В голове.

Приехал Олег с едой. Мы пьем чай в уголке столовой. Настя рассказывает про наши приключения. Олег помрачнел. Хмыкнул:

– Я скоро приду.

Через полчаса подошла повариха. Точнее, подкралась.

– Ваш-то куда звонит? Говорят, из конторы в город. Сначала и пускать не хотели. Теперь председатель бегает за ним. Комиссию собирают какую-то. – Она посмотрела в потолок, – а и правильно! Никакого спасу нет. Каждый год то парней побьют до больницы, то девок попортят. Маринка красивая, а теперь шов наложили на подбородке. Да хоть не убили. Без сознания лежала. А так и не нашли, кто. Поделом.

Олег остался до вечера. Мы прогулялись по селу. Девчонки сготовили ужин. Картошка с тушенкой. Потом я иду провожать.

– Девушки, до свидания, – машет он рукой компании.

– Маша, – на крыльце он обнимает за плечи, – шороху им дадут. Особенно, в военной части. Но очень тебя прошу, пока не лезь на рожон. Сейчас вопросы решат, я тебя заберу домой.

Шороху им дали. Приехал очень вежливый следователь военной прокуратуры. Опросил нас с Настей, а повариху даже возили в часть на опознание. Деревенские заодно предъявили все обиды, вспомнили и про сломанную маринкину челюсть. Чем дела кончилось, неизвестно. Через три дня пришло указание всех студентов отправить в город. За мной приехал Олег. В машину взяли всех, кто со мной жил в комнате. Так закончился первый мой колхоз.

* * *

Алла произвела фурор в школе. Все хотели знать, как так можно измениться. Легенда про спецсанаторий устроила. Но одной фигурой перемены не ограничились. Куратор дал задание отработать свой стиль. Теперь на ней кожаная косуха с заклепками, кожаные штаны или юбка с черными чулками. Но слой косметики запрещен. Только глаза можно подвести. Ей объяснили так: «Для каждой компании свое. Пойдешь к привокзальным проституткам, тогда можно и боевую раскраску. Ты себя чувствовать должна раскованно. А косметика, в большинстве случаев, это интуитивная защита женщины от мира. Вроде платка на лице. Учись жить без него».

И так получается очень здорово. Она выбрала себе Мишу. Тот не сопротивлялся. Да ради этого можно еще три раза поехать. Теперь любой парень ее будет. Учителя осторожно относятся к таким свободам. Но она и не наглеет. Учиться стала лучше. А что вхожа во все неформальные компашки, так возраст переходный.

С куратором выбрали юридический факультет Ярославского университета. Самые престижные в нашей области – экономический и юридический. Еще финансовое военное училище, но это только для мальчиков. Маме она сразу объявила, куда собралась после десятого. Пусть гордится.

Сегодня у нее задание. На домашней вечеринке творческой молодежи из театрального училища будет один тип. Надо, чтобы он ее захотел. Дальше инструкций не дано. Куратор выделил пару плакатов с западными группами и несколько кассет с записями. Сказал, что самые модные. Жалко, что ей самой пока это не интересно. Но в курсе быть надо.

Сборище в общаге. Официальный повод – чей-то день рождения. С вахтершами договорено. Посреди коридора стоит магнитофон. Народ суетится. В одной из комнат накрывают стол. Аллу пригласила знакомая. А, точнее, ее связь, которую передал Анатолий Иванович. Готовилась в своем стиле: «неформальная утонченность». Кроме куратора ее обучением занимаются специалисты. Раз в неделю на явочной квартире преподаватели дают учебные задания и проверяют предыдущие. Утонченность дается тяжело. Но Алла поняла, что это просто загадочность. А под нее маскируй что хочешь.

Сегодня на ней кожаные штаны, красная майка навыпуск. Куртку уже сняла. На шее черная лента с колечком. Тетка на последней учебе сказала, что так надо. На обоих запястьях кожаные браслеты с цепочками. Глаза подведены черным. Говорить надо скромно и всего стесняться. Это тоже нелегко.

Плакаты и кассеты отдали хозяйке комнаты. Восторги со всех сторон. Сразу зарядили магнитофон. Запись качественная. И, судя по уважительным взорам, действительно стоящая.

Объект появился к застолью. Длинноволосый, с непривычной бородкой. Лет двадцать с небольшим. «В семинарии учится» – шепнула знакомая. Сел далеко. Но за столом и не до обольщений. Студенты налили по первой и накинулись на еду. Алла оценила скромность стола. Ее долю, колбасу и селедку, выставили не всю. За первой пошла вторая, третья. Потом песни под гитару. Душа театралов просит выражения. Выступил и объект. Его зовут Андрей. Голос густой, проникновенный. Не пропустил пока не одной рюмки. Это хорошо. Алле песни не понравились. Вздохнула с облегчением, когда хозяйка предложила танцы.

Андрей на танцы в коридор не пошел. С кем-то идет разговор о смысле жизни. Вот, дураки! Смысл весь – сейчас. Что про него болтать. Не будет дальше ничего, если не откусишь прямо здесь.

Заиграл медляк. Знакомая подошла к спорщикам: «Вставайте, потом договорите, вон, девчонки одни стоят». И буквально толкнула Андрея к ней. Алла опустила глаза. Объект оглянулся по сторонам. И предложил танец. Она невесомо опустила руку ему на плечо. Андрей взял за талию. Да, талия теперь есть. И пресс тоже. Куратор как-то приказал раздеться. Поставил к стене и велел буквой икс развести руки и ноги. Когда руки дрогнули от усталости, влепил пощечину. Полюбовавшись на краснеющую щеку, пальцем за подбородок приподнял и повернул лицо чуть в сторону и хлестко хлопнул по другой щеке. «Одевайтесь, Аллочка. А вот жирок стал появляться. Надо работать над прессом. Очень рекомендую усилить занятия». И она усилила. Каждый день по утрам. На полу ноги поднимать, это не в грязи валяться с синяками.

Андрей шевельнул ноздрями. Зря стараешься, парфюм не должен доминировать в принципе. А в твоем случае и вовсе его нельзя. Умников воротит от ширпотреба, а вот необычное притягивает. Тетка на явочной квартире объясняла, что это все мужские инстинкты. Сильную самку сложно подчинить. За красивую самку придется конкурировать. Подсознательно ожидать, что она уйдет к более успешному самцу – сплошные неврозы. А вот что-то необычное воспринимается, как отклонение. А любое отклонение – слабость. А значит, что-то чмошное и слабое легче затащить в кусты и там трахнуть. Поэтому примитивное желание вызвать просто. Будь странной и слабой. Расставь ловушку и жди. Для каждого свои капканы. Андрей в свой попался.