Текст книги "Загон"

Автор книги: Евгений Прошкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 7
Пятница, утро

– Не бойтесь, – сказал Илья. – Здесь такие же люди, как и мы. ИС у них повыше, ну и что? На морде это не написано. Но если будете вот так смотреть…

– А как мы смотрим? – спросил Вадик.

– Как звери в клетке. Лоб не морщить, брови раздвинуть! И не стесняйся. Сделал что-нибудь неправильно – не вздумай краснеть. Сделай еще раз, пусть все увидят, что это не ошибка, а индивидуальность. Убогим людям это нравится.

– Кто убогие-то?

– Они, Вадик, они. Будешь думать иначе – лучше сюда не соваться. В городе средний балл – пятьсот, а у тебя пятьсот десять, понял? Внуши это себе как следует.

Муниципальный автобус заехал на стоянку возле большого объездного кольца и пшикнул дверьми. Водитель наблюдал в зеркало, как трое черов отлепились от окна и вышли на улицу. Салон опустел. До конечной доезжали лишь те, кто хотел попасть в город, – таких бывало не больше двух-трех за день, и они всегда вызывали интерес.

Через дорогу находилась еще одна стоянка, тоже для общественного транспорта, но совсем другая. Половину тротуара занимал прозрачный голубой козырек. Под навесом оказалось несколько кресел – гораздо удобней тех, что выдавались в гуманитарной лавке под видом домашней мебели. Тут же, возле козырька, выстроилась шеренга торговых автоматов, оформленных так, что от одного взгляда на них рот наполнялся слюной.

– Дорого, – сказал Илья. – На остановке ничего покупать не будем.

Андрей приблизился к автомату с большим бутербродом за прозрачной стенкой и медленно провел рукой по этикеткам.

– «Колбаса, сыр, салат, горчица, майонез», – прочитал он. – «И хрустящая булочка»… Сыр такой же мерзкий, как у нас?

– Кто его купит, мерзкий?

– И сколько это стоит?

– Меньше вопросов. Там все написано.

Рядом с прорезью для карты Андрей нашел ценник: «10 к/п».

– Десять кредит-пунктов… Славно. Мне за эту «хрустящую» три смены работать, даже больше. Ровно двадцать часов корячиться. Славненько…

Автобус подошел минуты через две, и он так же отличался от автобусов в Бибиреве-6, как и остановка. В том числе – тем, что в нем надо было платить.

Андрей трижды сунул кредитку в щель у двери и трижды увидел сообщение: «7 к/п». С карты списали двадцать один креп – как за два бутерброда.

«Два бутерброда и еще ма-аленький кусочек, – уточнил про себя Андрей. – Сорок два часа работы, семь смен у бака. О-хо-хо…».

Автобус был маленьким, но не таким, как стандартная квартира в блоке или что-нибудь подобное, – он был уютным. В салоне находилось шесть фантастически удобных сидений, хотя Андрей предпочел бы ехать стоя – и бесплатно.

Машина тронулась мягко, как кошка. Андрей не успел моргнуть, а они уже вылетели на шоссе, вспорхнули на эстакаду и, пронесясь над встречным уровнем, затормозили у следующей остановки.

В салон влезли двое мужчин и с ними мальчик лет семи. На всех были короткие рубашки и широченные штаны, косо обрезанные у колен.

– Чего это они? – прошептал Андрей. – Ребенок – ладно, куражится, а мужики-то?.. Как из мультфильма.

– Это мы с тобой из мультфильма, – ответил Илья. – Мода меняется, люди другую одежду выбирают. А мы не выбираем, мы берем то, что в лавке дают.

– Я бы этот срам все равно не выбрал.

– Тебе и не предлагают.

– И предложат – не возьму, – настойчиво повторил Андрей.

Свободных мест не осталось, поэтому еще два козырька с торговыми автоматами они проскочили без остановок. Мальчик сидел тихо – слишком тихо для своего возраста. Он был или болен, или умен; если умен, то, опять же, слишком.

Впереди начинался ухоженный парк. Автобус нырнул в стеклянный тоннель и понесся по зеленой трубе.

Тоннель и деревья оборвались одновременно и так неожиданно, что Андрей вздрогнул. За окнами вспыхнули яркие пятна домов, машин, каких-то плакатов на земле и в воздухе, точки синих и красных огней, и еще что-то далекое, неразличимое – все это засияло, завертелось, слилось в ослепительную панораму и захватило дух.

Автобус снизил скорость и покатил по просторной улице. Андрей догадывался, что вертеть головой неприлично, – его почему-то волновало, что о нем подумает мудрый ребенок. Некоторое время Андрею удавалось сдерживаться, но вскоре он забылся и восторженно вытаращился в окно.

Дома вдоль дороги были не просто разноцветными, а по-настоящему разными. Невысокие корпуса в три-четыре этажа стояли и фасадом, и боком, и углом – так, чтобы разрушить всякую симметрию. Из-за ближних строений выглядывали другие, а из-за тех выглядывали следующие, относившиеся к параллельной улице, или к диагональной, – в окно было не разобрать.

Андрей видел центр и прежде, видел много раз – в новостях и фильмах, но это было совсем не то. Не успев выйти из автобуса, он уже получил столько впечатлений, что хватило бы на всю жизнь. И дело было не в празднике. Наоборот – гирлянды, плакаты и пестрые флажки сбивали с толку и заслоняли собой истинную красоту центра.

«Тут и без праздника праздник,” – подумал Андрей.

Главное, что он уловил в городе, – это приближение какого-то вселенского карнавала. Не ежегодного Дня Единения Народов – ведь ежегодное не может быть вселенским, – а именно того скрытого праздника, смутное предощущение которого Андрей испытывал, глядя на помойку возле конвертера. Да, пожалуй, город был похож на помойку. В хорошем, конечно, смысле.

Людей на улицах было много, но обходилось без толкотни. Андрей заметил, что мулатов и монголоидов в центре живет больше. В Бибиреве-6 они тоже попадались, но не в таком количестве. В блоках, разбросанных вокруг Москвы, преобладали европейские типы, в основном со славянской и немецкой кровью, здесь же, в городе, перемешались все формы глаз, носов, подбородков и, не исключено, чего-нибудь еще.

Одеты люди были разношерстно, но одинаково чудно, хотя насмотревшись на пассажиров в перекошенных портках, Андрей уже не удивлялся. Его беспокоило другое: он, Илья и Вадик в своих, так сказать, консервативных нарядах явно выделялись.

– Плюнь на это, – посоветовал Илья. – Им на тебя наплевать, и тебе должно быть так же.

– Они знают, что мы черы, – мрачно произнес Вадик. – У нас брюки из гуманитарки. И ботинки, и все остальное.

– В гуманитарку они не заходят, а блоки они видят только в кино или из окон своих тачек. Ну, кто-то тебя и признает – наставники, допустим. Что из этого?.. Плюнь, говорю.

Мужчины вместе с серьезным ребенком высадились у большого стеклянного павильона – не то театра, не то гигантской столовой, Андрей так и не понял. Со стороны театра-столовой к автобусу приближались две девушки, и водитель на всякий случай ждал.

– Вот теперь можешь купить свой бутерброд, – сказал Илья. – Здесь дешевле.

Андрей сглотнул и, выскочив на улицу, подбежал к автомату. Колбаса, сыр и так далее, вплоть до хрустящей булочки, – бутерброд здесь был тот же, что и на конечной. Андрей приготовил карточку, но поднеся ее к прорези, осекся: «9 к/п».

– Это и есть «дешевле»?! – возмущенно спросил он, плюхаясь обратно на сидение.

– Девять меньше, чем десять, ты же не станешь спорить?

– Я за это «меньше» три дня вкалываю. Как они тут живут?

– Как-то умудряются, – улыбнулся Илья. – Не купил? Пожалел?

– Я не денег пожалел, а своего труда. Деньги, я смотрю, у них ничего не стоят.

– Деньги-то? Это ты зря. Работа наша ничего не стоит, вот в чем дело.

– Мне без разницы, – ответил Андрей. – Карта ваша, как хотите, так и тратьте. Вадик, бутерброд будешь?

– За девять крепов?! Я лучше травы нарву.

– Я тоже воздержусь, – сказал Илья. – А карточку себе пока оставь, ее на части не разрежешь.

Девушки не спеша дошли до автобуса и, уплатив, сели. Та, что оказалась напротив Андрея, была одета в переливчатую курточку и очень-очень короткую юбку, к тому же слегка задравшуюся. Андрей попытался повернуть голову, поднять глаза к потолку, опустить их в пол – все без толку: тонкие белоснежные трусы было видно отовсюду. Вторая девица носила ядовито-зеленые штаны и сетчатую майку с такими крупными дырками, что сквозь них как раз пролезли неестественно длинные розовые соски. Вадик кашлянул и прикрыл глаза ладонью.

Илья посмотрел на Андрея, потом на Вадика и, развеселившись, похлопал обоих по плечам.

– А вы говорите «бутерброды»! – ухмыльнулся он.

Барышни продолжали свою бесконечную беседу, начатую, не исключено, еще в детстве. Та, что в трусах, кроме прочих приятных черт имела еще и нос с горбинкой – эта горбинка и привлекала Андрея особенно сильно, даже сильнее, чем узкая белая полоска между ног, хотя взгляд по-прежнему стремился под юбку. Вторая, с грудью, была тоже ничего, но не в его вкусе. Почему Андрей решил, что рыжие и веснушчатые хуже, чем брюнетки, он не знал и сам, сравнивать ему еще не приходилось.

– Во! Анекдот! – воскликнула первая.

При этом она шевельнула коленями, и юбка вспорхнула еще выше.

Андрей почувствовал, как у него потеют ладони.

– Ой, я тоже расскажу, – ответила соседка.

– Сначала я, а то забуду.

Андрей прислушался. Анекдоты он любил. Ему уже казалось, что он любит в этой девушке все, – и нос, и трусы, и вот, анекдоты. И голос. У нее был низкий, странно знакомый голос. Он не вызывал каких-то определенных ассоциаций – просто голос, почему-то слегка тревожащий.

– Послали однажды чера на Альфу Центавра… – начала девушка.

Андрей сразу потерял к анекдоту интерес.

– …а чер прилетает и говорит…

Рыжая подруга заранее прыснула.

– Это, наверно, артистка, – прошептал Андрей. – Я ее голос где-то слышал.

– Погоди, не мешай, – отмахнулся Илья.

– Купил однажды чер сетевой терминал… – завела рыжая.

Вадик исподлобья глянул на Андрея и покраснел. Тот отвернулся к окну – разномастные домики все не кончались. Вдоль дороги стали появляться клумбы и висячие цветники. Андрея от этой назойливой красоты уже подташнивало.

– Заходит однажды чер в ресторан…

– Черы не ходят по ресторанам, – не выдержал Андрей. – Это очень дорого.

– Дорого?.. – растерялась девушка в трусах. – Но у них же свои рестораны есть, бесплатные…

– Бесплатных ресторанов нет, – заявил он. – Расскажите что-нибудь другое.

– А, вот еще, – оживилась девушка с грудью. – Решил однажды чер проверить ИС своей собаки…

– У черов нет собак, – процедил Андрей.

– Как это?..

– Собак им заводить не разрешается. – Он чуть было не сказал: «нам не разрешается», но вовремя спохватился. – Черам можно держать кошек. А собак нельзя. Вы находите это забавным?

– Но это всего лишь анекдот. А про собак… неужели правда?

– К сожалению, правда, – отозвался Илья. – Мы наставники, и для нас это не отвлеченная тема.

– Простите, мы не знали…

Девушка в куртке смутилась и, поправив юбку, закинула ногу на ногу.

– Ничего страшного. Давайте знакомиться.

– Лена, – представилась рыжая.

Ей, в отличие от подруги, поправлять было нечего, поэтому соски так и остались торчать сквозь редкую вязку майки.

– Гертруда, – кивнула брюнетка.

Имя, как и голос, Андрею что-то напоминало, но – что-то до крайности абстрактное.

– Вы не на башню едете? – спросила Лена.

– Да, на смотровую башню, – сказал Илья. – Хочу друзьям Москву показать.

– И мы туда же. А откуда ваши друзья?

– Из Гамбурга, – быстро ответил он.

– Почему Гамбург? – шепнул Андрей.

– Я там сидел, – буркнул Илья. – Замечательный город, – сказал он девушкам. – Музеев много. И пива.

– Значит, вы наставники? – спросила Гертруда. – Любопытно… Андрей, неужели и вы наставник? Вот, не поверю. У вас такое доброе лицо…

Андрей вздохнул, при этом у него в горле послышались тонкие хрипы. В груди все перехватило, в животе тоже. Андрея никогда не называли на «вы», и то обстоятельство, что ему пришлось увидеть тонкую полоску ткани, врезавшуюся глубоко в тело, ставило его с девушкой на новый, более близкий уровень общения. Во всяком случае, так он это понимал.

– Что же, наставник должен быть злым? – выговорил Андрей, справляясь с нервной икотой.

– Не злым, а строгим.

– Не обязательно. Я ведь не полицейский, не дознаватель. Моя задача – расширить кругозор подопечного, повысить его интеллект-статус. Насколько это возможно, разумеется. И очень вас прошу, не называйте их черами. Они люди – как я и как вы.

– Слушай, а хорошо! – потряс головой Вадик. – Хорошо сказал!

Андрею и самому понравилось. Он не подозревал, что способен так… «формулировать», что ли? Да, формулировать. Не такое уж мудреное слово.

К смотровой башне автобус подъезжал по спирали, и на протяжении трех кругов ее ствол оставался у Андрея за спиной. Для него башня вынырнула внезапно – если километровое сооружение может откуда-то выныривать, – загородила полнеба, проглотила автобус черной тенью и сплющила пассажиров своим величием.

Вход, как и проезд в общественном транспорте, стоил семь кредит-пунктов. Андрей рассчитался за троих и зашел вместе со всеми в цилиндрическую кабину лифта.

«А еще обратная дорога, – сокрушенно подумал он. – Итого шестьдесят три крепа».

Андрею было обидно. Он полагал, что кого-то осчастливил, на самом же деле его сбережения оказались пшиком. Подарил друзьям карточку, а что на ней останется? Еще по бутерброду, то да се – вот и весь День Единения, вот и все его деньги. Может, после кино еще на лимонад хватит. А может, и не хватит уже.

На обзорной площадке было суетно и невообразимо тесно. Башня, у основания такая широкая, что и за полчаса не обойдешь, вверху сужалась до круглого зала метров десяти в диаметре. Восемь скоростных лифтов привозили все больше и больше народу.

Андрей попытался протолкнуться к прозрачной стене, но впереди мельтешила группа детей, и за чубами-хохолками-косичками были видны только серые, какие-то несвежие облака.

– Давай руку, – сказала Гертруда, придвинувшись так, что толкни кто-нибудь Андрея сзади, они бы ударились лбами. – Давай руку, потеряемся. И Вадик пусть возьмется, и третий ваш… Илья, да? Держитесь все вместе. А то аукаться тут… Внизу тоже не встретитесь, там скоро такая же давка будет. Люди к салюту подтягиваются.

Она говорила что-то еще – покачивалась, пропуская к окнам особо нетерпеливых, рассерженно оглядывалась, пока не оказалась прижатой к Андрею вплотную. Он вдруг обнаружил, что ее нос с симпатичной горбинкой – ничто по сравнению с пушистой челкой и голубыми глазами. Остального он уже не видел – Гертруда подошла слишком близко, и взгляд расфокусировался.

– Что у тебя в кармане? – спросила она.

– Носовой платок… кажется.

– Давно не стирал? Жесткий.

Гертруда мило улыбнулась и подвела Андрея к освободившемуся у окна месту.

Сквозь рваную дымку проглядывали цветные крыши, рассыпанные в невероятном беспорядке, – градостроители расположили дома так, что в городе нельзя было найти двух похожих кварталов. Улицы пересекались где под прямым углом, где под острым, а иногда сходились настолько плавно, что на перекрестках умещались лишь узкие косы газонов. Далеко, на пределе видимости, громоздился темный остров с тонкими, как карандаш, высотками и многоуровневыми эстакадами – Андрей угадал в нем деловой район Москва-Сити. Остальное пространство до самого горизонта было усеяно мозаикой жилых домов.

– Вот такая она, наша Москва. Второй город после Токио. Ты бывал в Токио?

– Да… давно. Москва лучше.

– Красиво, правда?

– Ты красивее, – коряво высказался Андрей.

– А где твой Гамбург? В какой стороне?

– Вон в той, – наугад показал Андрей.

– Я думала, там Бибирево…

– Сначала будет Бибирево, потом Бибирево-2, Бибирево-6 и так далее. А потом будет Гамбург.

– Как-нибудь слетаю. Ты мне его покажешь?

– Гамбург?..

– Ну не Бибирево же! – рассмеялась Гертруда, и Андрей рассмеялся вместе с ней. – Ой, а где Вадик? И этот… Илья, да?

– И Лена исчезла, – спохватился он.

– Ленка не пропадет. Домой, наверно, поехала. Хорошо, если Вадик с Ильей. Илья ведь Москву знает, да? Или с Ленкой… Она на него запала. А Илья этот ваш… он какой-то… Дед у меня про таких говорит: «продуманные». Продуманный твой Илья, вот что.

– Тебе обязательно оценивать каждого человека? – спросил Андрей.

– Я работаю с людьми, и должна в них разбираться.

– С людьми?.. Это кем?

– Как-нибудь расскажу… А ты кем работаешь?

– Ты же должна разбираться.

– Та-ак… То, что ты наставник, это неспроста, с черами ты не для карьеры возишься.

– Гертруда, не надо…

– А, извиняюсь. Граждане «дважды два». Возиться – твое призвание. Ну, тут много вариантов: учитель, педиатр… нет, ты не с детьми нянчишься. С животными! – осенило ее. – Точно! Ты обожаешь животных. Испытательная лаборатория? Или нет, мучить ты их не станешь. Что-нибудь вроде зоопарка. Да?

– Да, – подтвердил Андрей. – Что-то вроде…

Разговор перестал ему нравиться.

– Молодые люди, – сказали у него под ухом, – пустите нас, пожалуйста.

Народу на площадке набилось столько, что тесно было везде – и у окон, и в самом центре. Андрей шел за Гертрудой, держа ее за руку и каждую секунду натыкаясь на ее ягодицы. У лифта она развернулась и внимательно посмотрела ему в глаза:

– Салюта ждать не станем.

Андрей кивнул, хотя и не понял.

– Ребят бы найти, – пробормотал он, проклиная себя за робость.

– Ребята никуда не денутся. Вадик, сто процентов, с Ленкой поехал, а Илья местный, не заблудится. Ты где живешь?

– Да где-то… У Ильи мы живем. В гостях.

– Значит, ко мне.

– К тебе, – глупо повторил он.

Дом Гертруды – небольшой, асимметричный, раскрашенный в салатные кубики – стоял неподалеку. Андрей про себя удивился, какого черта она тащилась в автобусе через весь город, но решив, что девушки ехали от рыжей Лены, успокоился. Думать хотелось о другом, например, о том, что под курткой у Гертруды наверняка ничего нет, – конец мая, на улице теплынь. Но если там что-то и есть, то скоро, очень скоро не будет.

Кроме ее куртки, Андрея слегка беспокоило его собственное белье – он не был уверен, что одел носки без дырок. Парадных носков, в отличие от брюк, он не имел.

Однако по-настоящему Андрея волновало другое: вечером, в крайнем случае утром, ему придется уходить. Завтра на работу, к Барсику. Три крепа за смену, нормально. Что на них можно купить? Пакетик воздушной кукурузы, при том – маленький пакетик. Большой стоит четыре…

То, что Андрей принял за квартиру, оказалось лишь прихожей. Гертруда что-то где-то нажала, и боковая стена отползла в сторону, открыв свободный отсек, никак не меньше площадки на башне.

Она зашла в комнату, пнула ногой валявшуюся на полу подушку и, заведя руку за пояс, чем-то там тихонько щелкнула. Из-под юбки выпала белая полоска, с одной стороны шелковая, с другой – бархатная.

«Во дают… – оторопел Андрей. – У них уже и трусы сами снимаются».

– У нас в Гамбурге таких не носят, – сказал он, дергая на штанах заевшую молнию.

* * *

– Вы уже знаете? – спросил Иван Петрович.

– Знаю, – сказал профессор. – Проходите. Вы ведь пришли не для того, чтоб меня известить? Поверили, наконец?

– Я выставил охрану, а Эйнштейн… Не вязать же ему руки!

– Гриша давно их ждал. Нервы не выдержали. Вы представляете, что это такое – ждать? Ждать каждый день… Да заходите же!

Белкин старательно вытер ноги и прошел в комнату. Никита Николаевич скрылся на кухне.

– И давно он их ждал? – спросил Белкин, неторопливо осматривая мебель. – То есть, ее. Неотложку.

– Около месяца, – отозвался профессор. – Вы не голодны?

– Нет, спасибо. Если собирались обедать, не стесняйтесь.

Иван Петрович выглянул в окно, подергал раму и, развернувшись на каблуках, задрал голову к потолку. Сверху, покачиваясь от сквозняка, свисал провод с пыльным абажуром. Крюка для люстры – или, допустим, петли, – на потолке не было.

С стенкой что-то скрипнуло, послышался шум воды. Профессор наполнял кастрюлю.

– Надеюсь, вы там не яды смешиваете?

– Что?.. Ах, так вот вы зачем пожаловали! Оберегать меня собрались? Поздновато, но все равно – спасибо. Если вы, конечно, сами не оттуда.

– Никита Николаевич, у меня уже была возможность вас убить, – благостно проговорил дознаватель, усаживаясь в кресло.

– Если б она занималась только этим…

– А чем еще?

Профессор закрыл кран и переставил кастрюлю на плиту.

– Это не простая бойня, это отбор, – сказал он, появляясь на пороге. – Весьма осмысленный. Своего рода селекция.

– Значит, Григорий Исаакович Эйнштейн был отобран… – молвил Белкин. – Кем? Для чего? По какому принципу?

– Не он один. Нас довольно много. Но принцип отбора общий – интеллект-статус.

– Понятно…

– Понять в данном случае недостаточно. Нужно еще и поверить. А вы, как я вижу…

– Тяжело, Никита Николаевич, – признался Белкин.

– Вы верите одним фактам, – заметил профессор. – А факт – это то, что уже произошло. Вот Гриша руки на себя наложил – вы верите. А то, что и меня через пару дней накроет, – это под сомнением, правильно? Ничего, скоро и это станет фактом. Два-три дня, максимум – неделя.

– Эйнштейн перед смертью написал записку.

– Я так и думал. Гриша был невротик, позер. Наверняка ничего интересного. «Прощайте», «встретимся на том свете»… что-нибудь в этом роде.

– А вы психолог! Я, кажется, начинаю верить. Ваш интеллект-статус не ниже трехсот баллов, – произнес он.

Профессор снисходительно посмотрел на Белкина и расхохотался.

– Прибавьте еще тысячу.

– А у Эйнштейна? Сколько было у него?

– Тысяча сто или тысяча двести. Простите, по-моему, закипело.

Никита Николаевич, подшаркивая рваными тапочками, удалился на кухню.

– Итак, неотложка уничтожает тех, чей статус превосходит… допустим, тысячу, – сказал Белкин, повысив голос.

– Черов, Иван Петрович, черов, – ответил профессор. – Умных людей на Земле много. Неотложка занимается только черами.

– Но… чер не может иметь тысячу баллов.

– Почему же?

– По определению.

– Вы ошибаетесь, – спокойно возразил Никита Николаевич.

– В таком случае, ошибается все наше государство, ошибаются все люди и…

– Вы хотели сказать – система? Нет. Хорошая система не ошибается. А у нас она хорошая, Иван Петрович. Очень хорошая.

– Вас подобные мысли не пугают?

– Раньше – да. Пугали. Теперь я боюсь совсем другого.

– Неотложки?

– Да ну, перестаньте! Я старый и нищий, что мне терять? Боюсь я не за себя, а за нее, за систему. Она все-таки не идеальна. И я бы не хотел видеть, как она рухнет. Но когда-нибудь это произойдет. Вот этого я и опасаюсь.

Белкин погладил макушку и с тоской посмотрел в окно.

– Вернемся к делу, Никита Николаевич. Что мы имеем? Некоторые люди, далеко не дураки, попадают сюда, в блок. С этим можно согласиться – либо ошибки в тестах, либо чей-то злой умысел… Ладно, приняли за версию. А некая организация под названием «неотложка» их убивает…

– Говоря «организация», вы локализуете явление. Вы ее как бы отгораживаете от системы, а это, между прочим, ее часть. Именно так. Неотложка – институт государства, вроде Гуманитарной Службы или Этического Совета. Или вашей полиции.

– А вам не приходило голову поделиться этими соображениями с Советом? Да что ж это я!.. – рассердился Белкин. – Никита Николаевич, вы опять уводите меня в сторону! Мы остановились на неотложке. Система, не система – бог с ней! Она выбирает или отбирает… ну?!

– Сначала проверяет, долго и тщательно. Если подозрения подтверждаются, следует тестирование. Не обычное, ежемесячное, а всестороннее – через федеральный исследовательский центр. После двадцати лет проводить контроль нет смысла – так считается. Но у неотложки свои резоны.

– И Андрея Белкина…

– Да, вчера его подвергли полному контролю. И знаете, что странно? Я давно уже ничему не удивляюсь, но вчера…

В дверь позвонили, и на кухне раздался грохот – Никита Николаевич что-то выронил из рук.

Белкин вскочил и, скинув ботинки, тихонько перебежал к профессору.

– Никого не ждете? – спросил он шепотом.

– Кроме неотложки.

– Не ошпарились? Хорошо, встаньте за стену, чтобы вас из коридора не было видно. И – не дышать!

В дверь позвонили снова.

– Ну иду, иду! – по-стариковски проблеял Иван Петрович. – Кому там неймется?

– Никита Николаевич, откройте!

– Ну открываю, открываю уже. А кто это?

– Полиция.

Белкин достал из-под пиджака разрядник и сдвинул флажок вверх, к самому ограничителю. Пистолет он оставил в кобуре, лишь отстегнул клапан. Иван Петрович надеялся, что стрелять все же не придется.

– Откройте немедленно! Полиция! – повторили в коридоре.

– У меня тут заело!.. Вы не могли бы оттянуть ручку на себя? Эти замки, беда с ними… Я открываю, вы только подержите…

– Да держу я, держу!

Дверь скрипнула и плотно вжалась в коробку. Белкин коснулся контактным усиком алюминиевой ручки и тронул курок.

Секунд пять снаружи не было слышно ни звука. Потом дверь отпустили, и чье-то тело гулко рухнуло на пол.