Текст книги "Камерная музыка"

Автор книги: Евгений Алёхин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 8 страниц)

– Хочешь меня?

С утра, когда поезд подъезжал к Москве, мусора пришли за Борисом. Он извинился и сказал, что ничего не помнит. Ему дали лист бумаги и он там написал какую-то  извинительную-объяснительную, начав ее словами: «Милые мои милиционеры! Я  очень извиняюсь, но я правда ничего не помню…»

Его отпустили. Он даже на секунду не попал в  ментовку.

2)

Мама попросила Бориса купить ей газовый баллончик. Она поздно возвращалась с работы, пока шла от платформы, постоянно по пути попадались бездомные собаки и алкаши, типа ее сыновей, только куда более старые, запущенные и вонючие. Какое-то средство самообороны хотела иметь на всякий случай.

Борис приехал на ВВЦ, нашел павильон с соответствующим магазином. В электричке Борис успел выпить банку алкогольного коктейля и был в приподнятом настроении. Поэтому он решил, что стоит купить травматический пистолет – баллончика для мамы будет мало. Один пистолет приглянулся Борису, и он попросил продавца показать. Продавец достал из коробки, Борис потрогал – нравится. Посчитал деньги: не хватало 200 рублей. Думал, ладно, купит другой, но дешевле не было.

– Ну и петухи вы тут все! – заявил Борис на весь магазин и ушел.

На крыльце павильона продавец нагнал Бориса и ударил по лицу:

– Кого ты назвал петухом?!

Продавец держал пистолет, не купленный Борисом, прямо перед его мордой. Что примечательно: в свободной руке продавец держал упаковку. Но в следующую секунду набежали омоновцы, которые здесь же на ВВЦ в трех метрах отдыхали в автобусе, и скрутили обоих. В мусорском пункте продавца закрыли в обезьяннике, а Борису дали опять-таки лист бумаги.

– Пиши заявление.

– Не буду писать, – ответил Борис.

Сказал, что не имеет претензий к продавцу.

Он провел там всего минут двадцать. Потом ему сказали:

– Ладно, иди отсюда.

Но Борис неожиданно, даже для себя, сказал:

– Только мой пистолет отдайте.

И он получил новый – с упаковкой – травматический пистолет совершенно бесплатно. Через неделю в его комнате-студии был прострелен монитор, отколоты куски люстры и механических часов. Он не хотел ни на секунду расставаться с пистолетом, но, когда спал, мама или жена все-таки вытащили из-под подушки и спрятали игрушку.

В общем, сложным человеком был Борис. После трех концертов и пары месяцев репетиций у всех скопились к нему некоторые претензии, и я предложил сделать вместе последнее выступление (запланированное в Рязани) и расстаться.

Но Борис и сам был готов менять жизнь. На фестивале абстрактного хип-хопа Proper  Hoppers  Fest  II, куда нас приглашали на сет, он познакомился и  стал встречаться с той самой певицей по имени Meanna. Хотел уехать жить к ней в Нижний Новгород. Никому не верилось, что там его жизнь наладится, но я на это очень надеялся.

Из Рязани мы ехали на электричке в Москву, а он в это время ехал на автобусе – в Нижний Новгород.

Вместо Бориса пригласили в группу моего друга писателя Зорана Питича. Это псевдоним, его настоящее имя все давно забыли – тем не менее, кому интересно, советую почитать его прозу, например, в «Журнальном зале»:

http://magazines.russ.ru/authors/i/stivanov/

В детстве проучившийся четыре класса в музыкальной школе, тридцатилетний Зоран был вечно холостым флегматичным эрудитом с внешностью угрюмого араба и доброй широкой душой. Он почти никогда не покупал новой одежды, и вообще многие вещи его не интересовали. Жил с пожилыми родителями в их квартире – свою квартиру сдавал и отдавал деньги матери. Подобно Борису, ему почти не приходилось держать деньги в руках, но не потому, что у Зорана были проблемы с алкоголем, а потому что он был почти аскетом. Для него важнее было гулять, читать, писать, иногда путешествовать. Он изредка работал то ли строителем, то ли реставратором – но последнее время все реже и реже – и на заработанные деньги успел в свое время слетать на Кубу, в Европу, в Таиланд. Сам Зоран был очень скромного мнения о своих музыкальных способностях, но я его приободрил тем, что главное в группе не то, как играть, а то – кто играет. Тем не менее в сравнении с Борисом Зоран казался нам богом игры на фортепиано. Легко снимал партии скрипки, трубы и студийные партии пианистки, переигрывая на новый лад. Получалось энергичней, мне нравилось, как все звучит.

Мы разобрали все «девять рассказов» с новым составом, одну из первых наших песен «карусель» переложили на живую музыку, а также сочинили новую музыку к текстам «жан-поль петросян» и «вся вселенная». Первые выступления Зоран смущался публики, но позже его начало реально вставлять.

У нас появлялись новые песни: «смердяков» и  «угольная пыль» – но изначальные варианты текста отличались от вошедших на альбом. На работе было очень удобно – сидишь перед монитором в наушниках, в одном окне режешь новостные сюжеты – дряблые морды политиков, будто берущих за щеку в эфире, вдохновляют на «макулатуру», – в другом пишешь текст в Word-документе. Дописываешь куплет, отправляешь Косте, который сидит в этом же офисе. Он получает письмо, и когда у него по расписанию нарезка – дописывает свой куплет. Или наоборот: он присылает мне, а я дописываю.

Работа и спокойная семейная жизнь. Не даешь себе поблажек, наступаешь на горло желанию блядствовать, плакать и уходить в запой, и все остальное начинает получаться. Концентрируешься на повседневных делах и любви к Оксане, и удается балансировать над бездной.

С работой все было хорошо, кроме одного – утренних смен. Они начинались в 7 часов, а в 6:45 отъезжал корпоративный автобус на Кунцевской. В  Подмосковье я садился в электричку в 4:45. Я  почти никогда не мог заснуть перед утренними сменами, только если не выпивал пива или не принимал феназепам. Таблетки мне иногда давал знакомый, который наблюдался в психушке. Началась зима, я  приезжал на холодный Ярославский вокзал в 5:45. Перелазил через высокий металлический забор, чтобы не покупать билет на выход. (Позже этот забор сверху намажут солидолом, и, раз вляпавшись, начну покупать билеты). Шел в метро, проезжал до станции Славянский бульвар, потому что мне там нравились футуристические декорации, как в кино. Чтобы скоротать время, ходил по залу, пропускал несколько поездов. Доезжал до Кунцевской. В автобусе я был первым. Костя обычно приходил последним или предпоследним. Сидя в наушниках в холодном автобусе, я думал, как это все странно, странная жизнь мне досталась. Как я окончил школу, был студентом-филологом, потом студентом  режиссуры  театра, потом уехал из Кузбасса в Москву, работал охранником и актером массовых сцен и эпизодником, потом учился во ВГИКе на сценариста, а потом работал строителем под Петербургом. Долго сидел без дела и без денег, но вот устроился работать в офисе и начал раздавать долги. Сколько мест работы и жительства сменил и сколько ночей провел в поездах. А мог остаться в Кемерове, доучиться, тихонько читать и писать книги: стихи или прозу, работая на какой-нибудь простой работе у каких-нибудь друзей моих друзей. Нет, я так не мог: все время хотелось что-то изменить. Но, в очередной раз поменяв профессию и жизнь, я не мог о себе сказать: «я установщик дверей», или «я продавец», или «я поэт». Только иронически. Серьезно можно было сказать: «я никто». Возможно, благодаря этим сомнениям случилось странное: я стал в какой-то мере модным музыкантом. Но разве я могу сказать: «я музыкант»? Могу и не могу. Конечно, наша аудитория в сотни раз меньше аудитории эстрадных рэперов, но ведь мы старались идти в другом направлении и, можно сказать, добились своего успеха, который был гораздо ценнее славы «народного» артиста – клоуна, пляшущего перед властями.

Для меня было очевидным, что я как рэпер должен ориентироваться не на другой – скажем, американский – рэп и уж тем более не на эстрадную, не отделимую от торговли еблом, музыку, а на мировую литературу и кинематограф; на искусство и науку, на то, что еще можно осмыслять и осмыслять, на то, до чего мне никогда не дорасти. Брать необъятные темы и терпеть поражение. Я прыгал по островкам, цеплялся за строки Владимира Маяковского и Тумаса Транстремера. «Карусель на древе изучения добра и зла» и «этот мир навсегда исчезнет, включая нас» помогали мне подтянуться и увидеть собственное «я» по-новому. Хорошая проза и поэзия были маяками.

Прошедшая юность, попытка найти себя в творчестве, заблуждения и размышления как мост между мной нынешним, будущим и забывающимся детством станут основой для следующего релиза. Я еще понятия не имел, что альбом будет называться «осень», но предвкушение «медленного спуска» испытывал. В России большую часть года холодно, тепло всегда кратковременно, и в жизни человека как будто тоже весна и лето проходят очень быстро. Холод вдруг накрывает тебя, и ты не можешь дальше мечтать или надеяться. Нам с Костей было всего двадцать пять – двадцать шесть лет, но мы уже чувствовали наступление «осени».

слышу шум времени помогите локтями толкая

женщин и детей по системе тургенева

к спасательной шлюпке где тихий успех или забвение

и я растворюсь в шуме времени

В 14 часов заканчивалась утренняя смена. Доезжал до метро Щелковская, оттуда садился в маршрутку и полчаса замечательно спал. Но приехав домой, опять не мог заснуть из-за непрекращающегося внутреннего монолога. Был как лунатик, пока утренние смены не заканчивались. Но за три выходных сон восстанавливался, потом легкие вечерние смены и опять выходные. А потом утренние смены и бессонница.

В некоторые дни мне легко было смотреть новости, они не трогали, а иногда слезы наворачивались на глаза. Российские милиционеры убивали и  насиловали людей, на Ближнем Востоке разворачивались конфликты, во всем мире происходили природные катаклизмы. Планета хотела избавиться от самого гнусного и назойливого своего паразита – человечества.

В декабре случился теракт в аэропорту Домодедово – и на всех каналах непрерывно показывали сюжеты об этом. Человеческое страдание – самый ходовой товар. Я был одним из тех «технических писателей», которые плакали на рабочем месте.

Первый концерт с участием Зорана прошел в новом клубе «Чайна-таун». Народу было немного, но звук был хороший, клуб уютный. Мне все нравилось, пока два здоровяка не стали вызывающе плясать перед сценой. Я как раз читал печальный и лиричный текст «кафки», и меня смущали и злили эти здоровяки, походившие на отдыхающих пляжных федералов. С ними еще были две женщины, из-за стола нежно смотревшие на извивающихся кавалеров. Когда песня закончилась, я спросил:

– Извините, может, вы натанцуетесь, а потом мы продолжим?

– Да пусть пляшут, – сказал Костя.

Но Кириллу и Саше тоже эти пляски были не по душе. А Зоран сидел за клавишами, будто в аквариуме, смущенный, его волновало только попадать на клавиши и пиво, которое ждало его после выступления. В ходе следующей песни здоровяки не унимались, и мы опять сделали паузу.

– Пожалуйста, хватит, – сказал я.

К ним подошел охранник. Я сказал, что выводить их не надо, просто нужно, чтобы они плясали не так активно.

В микрофон сказал:

– Простите, мне кажется, вы федералы.

Здоровяки стали отрицательно мотать головами. Костя сказал:

– Федералы всегда все отрицают!

Здоровяки растерялись, стали согласно кивать. Мы продолжили выступление.

После концерта эти люди хотели угостить меня и Костю водкой. Я тогда временно завязал с бухлом, а он угостился и пообщался с ними, пока мы с музыкантами собирали вещи. Здоровяки сказали Косте, что специально пришли на наш концерт, что они наши самые большие поклонники. Но это, скорее всего, было неправдой. По ходу, просто привели жен поесть, засиделись и решили остаться на концерт. Выпили водки, сверху накрыло музыкой.

Когда я подошел к Косте и здоровякам, он сидел с ними чуть ли не в обнимку, что меня очень удивило.

– Напрасно ты ругался. Хорошие парни! – заявил он необычно весело.

Один здоровяк посмотрел на меня в упор:

– Отличная музыка. Социальный протест! – и жутковато улыбнулся.

* * *

Мы обедаем у Оксаниной мамы.

– Как вкусно, – говорю я.

Накладываю салат, картошечку, лечо. Ем, запиваю вином.

– Спасибо, вкусный салат, Марина Васильевна,  – говорю я.

Оксана говорит:

– Давай, съешь кусочек рыбы.

Мама Оксаны говорит:

– Давай, маленький кусочек, съешь.

Не знаю. Много над этим думал. Рыба или курица? Рыба полезная, но ее жалко. Она мудрая, существо из другого – водного – мира. Курица – тупое создание, ее не жалко. Вкус курицы я очень люблю. Но ведь мне нужна еда не для наслаждения, а для поддержания жизненных сил. Тогда лучше мне есть рыбу, например, раз в неделю. Я равнодушен к рыбе, особого удовольствия не получу. Позволю ли я  себе съесть рыбу?

– Зачем был вегетарианцем почти три года? – спрашиваю я у себя.

– Чтобы уменьшить чувство вины, – отвечаю я  себе.

– Уменьшилось ли оно? – спрашиваю.

– Как будто да, не знаю, – отвечаю.

– Имеет ли это смысл? – спрашиваю.

– Как будто имеет, – отвечаю.

Протягиваю руку, накалываю на вилку и кладу кусок морской рыбы на тарелку. Отрезаю ножом, кладу в рот, жую. Странно. Вроде бы вкусно, и вместе с тем мой организм получает необходимый ему йод, фосфор, витамины «А» и «Д». Вместе с этим и немного отравы. На каждую убитую рыбину приходится несколько случайных смертей морских животных.

– Спасибо, вкусно, – говорю я.

Вот как: протянул руку – и через секунду ты больше не вегетарианец. Так это бывает. А бывает так, что ты долгие годы, десять лет или двенадцать, скажем, хороший муж, а потом вдруг поставил пистон чужой женщине, засунул ей между ног, сорвался в пропасть сгоряча, напихал в рот до кучи  – и  ты больше не хороший муж. Нужно знать меру и ограничивать себя. Две пышногрудые женщины, вернее, самки, упали передо мной на колени, а я, как из пожарного шланга, поливаю их отравленной трупоедской спермой. Я давлю на кнопку в темноте, здесь не видно, что кнопка красная, но я у меня есть какое ни какое представление о творимом зле. Огромные самотыки разрывают детские задницы, все живое гибнет ради того, чтобы порадовать мою подлую утробу. Люди уже осваивают марс, вот-вот захватят Вселенную.

Зажмуриваюсь, как пытаясь спрятаться от наваждения, но прячусь от реальности, от правды, от всего хорошего, что есть во мне, продолжаю пережевывание. Делаю несколько глотков вина. Ножи и члены извлекаются из поруганной плоти. Вот я и поужинал.

Поглаживаю ногу своей девушки под столом.

– Вот я и отъел трупа, – говорю.

– Ничего страшного, – отвечает Оксана. – Это на пользу.

Они с мамой разговаривают, я пью. Смеркается. Мы одеваемся, из коридора прощаемся с мамой Оксаны, папой Оксаны, сестрой Оксаны и племянником Оксаны.

– До свидания.

– До свидания.

– Пока-пока.

– Пока.

Идем домой по вечернему городу Щелково, что в двадцати километрах от МКАДа. Держимся за руки через тряпичные перчатки. Говорим о том, что когда я начну зарабатывать деньги на киносценариях, мы переедем жить на море. Вдруг меня начинает тошнить.

Пейот создал во мне, как постреакцию, странного рода физическое неудобство. Это был неопределенный страх или беспокойство, какая-то меланхолия, качества которой я не мог точно определить. Я  ни в коем случае не находил такое состояние благородным.

Карлос Кастанеда

Мне часто писали из Белоруссии, звали выступать. Я отвечал, что думаю, у них должна появиться своя «макулатура», местная. А у нас тут свой враг. Скорее всего, я считал не совсем так, просто, может быть, не верил, что мы соберем народ, выступая у  них. Все-таки Минск – город гораздо меньше российских столиц. Я не верил, что мы хотя бы отобьем проезд. Но после того как Лукашенко в четвертый раз стал президентом, после суровых разгонов демонстраций против него, после тысячи просмотров новостных роликов с участием этого безумца – стал видеть в нем личного врага. Согласился. Мы с Костей подготовили альтернативный вариант песни «милиционер будущего», чтобы сделать сюрприз белорусской публике:

эй ты трутень яйца открутят

каждому врагу народа батькины сильные руки

будешь похоронен в минске где небо чистое

подо льдом под ногами усатого хоккеиста

В «макулатуре» было шесть человек: к тому времени у нас появился новый участник – гитарист Женя, красивый, модный и тихий парень, друг Мити. Я его знал немного с Митиного дня  рождения  и, случайно узнав, что Женя играет на гитаре, позвал на репетицию. Ему отчасти нравилась наша группа, и он решился попробовать. Он надеялся играть что-то в стиле старого злого американского рэпа. Но получилось что-то другое. Сначала ему просто приходилось переигрывать и переделывать чужие партии.

Мы сделали один концерт в Петербурге с ним  – за две недели он не очень хорошо успел подготовиться и считает этот зимний гиг совершенно провальным (впрочем, он обычно судил по собственным ошибкам, а не по показателям коллектива)  – и сейчас продолжали репетировать.

В Минске должны были выступать в марте 2011. Как оказалось, с клубами у них была проблема. Либо брали много денег за аренду (соглашаться на проценты от входа, как в России, белорусские хозяева не хотели), либо не было аппаратуры.

В итоге организаторы нашли клуб «6A». Там вообще не было оборудования, но друзья одного организатора – Тимофея – должны были подвезти аппарат, накормить нас, приютить и позволить принять душ. За вход была назначена совсем символическая цена, но мы готовы были чуть-чуть влететь, если не удастся отбить проезд. Благо, теперь все, кроме Зорана, работали. Но потом начались какие-то непонятки. Тимофей стал предлагать отдать наш гонорар некой больной девушке. Я ответил, что мы, скорее всего, вообще выступим в  убыток, и  он должен это понимать лучше меня, и что вообще судить о прибыли еще рано и даже слишком самонадеянно. Все эти разговоры стоит отложить до момента, когда концерт уже состоится. Но он почему-то ответил:

– Да-да, просто на меня тут давят. Извините.

Кто на него давил?

Встреча события «вКонтакте» была создана заранее – чтобы организаторы могли прикинуть, сколько людей ждать. Было много активных участников, каждый что-то предлагал, советовал. И  когда появилась информация, что место для выступления – «6А», некоторые стали писать:

«Это ужасное и грязное место».

Или: «Да это же рассадник гомосеков».

Другие, наоборот, говорили, что все отлично, и много хороших концертов проходило там; хоть условия ниже средних, но атмосфера – по панку. Просто люди привозят аппаратуру, настраиваются и делают нереальные концерты, и все наслаждаются, только иногда заканчивается тем, что всех накрывают мусора.

Я уточнил у Тимофея, правда ли это гей-клуб, приспособлен ли он вообще для концертов, и не нарушим ли мы своим выступлением гомосексуальную идиллию?

Он ответил:

– Это место настолько же гей-клуб, насколько я  – гей.

Этот ответ мог значить что угодно.

Ладно, решили мы, гей-клуб так гей-клуб. Выступим там.

Тут Тимофей за неделю до события написал, что друзья, которые обещали дать аппарат бесплатно, теперь просят немного денег. Пару тысяч на русские рубли, ничего страшного. Плюс они хотят немного денег на бензин (чтобы встретить нас на вокзале) и денег на еду (чтобы накормить нас). И все равно нет никакой гарантии, что звук будет хороший. А еще я не мог выяснить, во сколько у нас будет саундчек. Тимофей меня утомил, и я начал писать ему достаточно резко. Музыкантам не хотелось бы выступать с плохим звуком, и мне, честно говоря, тоже.

Но и это еще не все: вдруг мне начал писать странный человек с фейкового аккаунта:

Минск это город, где серьезно относятся к панку. Вы не панк. Вдобавок гомофобы. Кароче, концерта не будет у вас в Минске. А если и будет, то вы ответите за слова про гомиков, ибо я и куча агрессивно настроенных гомиков не позволим вам играть в НАШЕМ городе.

И еще:

Слышишь, герой. Если вы звезды среди хипстеров, одновременно с этим вы никто в глазах дохуя кого. Поверь, мне сорвать вам концерт не составит труда, ибо концерт делают мои приятели, которые сами в ахуе от вас и вашей звездности. Играть в Минске вы не будете, инфа 100%.

И вот еще:

Могу сказать одно, до того, как вскрылась ваша неприязнь к гомикам и прочее (не относящееся к НАШЕЙ сцене) дерьмо, типа: во сколько точно будет чек)))) многие бы посетили ваш концерт. Но теперь и речи быть не может, ибо ваши высказывания напрямую идут в сеть, в открытый доступ. А это славы вам не прибавит. Крайней степени).

Я многого не понял из этих угроз. Выходило, что в Минске выступают только гомофилы, которые плевать хотели на звук. Но поскольку этому «идейному» поддельному психу явно было знакомо содержание моего разговора с Тимофеем, решил впредь иметь дело только со вторым организатором – Дмитрием Молодым. Он вроде был внятнее и рассудительней Тимофея. Тот случай, когда две головы оказались хуже, чем одна. С одной стороны, хотелось послать всех в жопу и перенести концерт. Но, с другой стороны, Дмитрий Молодой уже продал восемьдесят билетов, и билеты вовсю  бронировали, и вообще люди надеялись на нас, их нельзя было подводить.

Было решено, что мы на этот раз поедем без живого состава, вдвоем с Костей читать под минуса. Раз все сыпалось, легче было отдуваться вдвоем, чем вшестером.

Клуб пришлось поменять. Дмитрий Молодой быстро нашел почти подходящее место. Это был бар «Йо-ма-Йо», находящийся в здании «Дом творчества трактористов». Бар, по словам Дмитрия Молодого, был хорош всем, кроме одного: там было мало места. Максимум девяносто человек вмещалось, а могло прийти под сто пятьдесят. Оставалось два выхода:

– ограничить количество людей,

– сделать два концерта в один вечер.

Мы выбрали второй вариант. Выступаем в 19:00, потом небольшой перерыв и второй раз – в 21:00.

В общем, мы сделали все, что от нас зависело, потратив много нервов.

В поезде Москва – Минск я плохо спал, было тягостно и жутковато. Не агрессивные гомики меня пугали (никто из нас ни на секунду не усомнился в том, что это пустой пердеж в лужу), а то, что нарушался мой план: прочитать «милиционер будущего. беларусь» последним треком программы и быстренько свалить под шумок. Ведь как быстро настоящее становится прошлым, а прошлое – будущим. Вот ты сидишь в поезде, пьешь чай или проводишь утро у себя дома как Йозеф К., а в следующий миг тебя заперли в обезьяннике или следственном изоляторе.

Такой сюрприз, как ироническая песня о Лукашенко, не хотелось преподносить людям дважды.

Встретили нас хорошо. Меня, Костю, Оксану и еще одного моего друга – актера и режиссера по  прозвищу Q, который снимал документальный фильм. Он уже второй или третий месяц ходил за мной с камерой, снимал мою жизнь и концерты, иногда приезжал домой, снимать наш с Оксаной быт.

С Дмитрием Молодым поехали на метро и троллейбусе на квартиру к двум милым девушкам, которые позволили принять душ, выдали полотенца, накормили вкусным и очень плотным вегетарианским завтраком и налили настойки.

Оставалось еще время погулять по центру. Мы поехали на знаменитую «плошчадь», говоря диалектом Батьки. Действительно, жуткий город, я испытал в нем настоящую тоску по свободе и желание поддержать белорусов. Вроде бы внешне не сильно отличается от городов России, но здесь еще больше застывшего в каждом доме, каждом светофоре, каждом камне – крика боли; торговые центры и кафе как палаты морга, посетители растеряны в  этот субботний полдень. Так я увидел Минск через призму собственных страхов.

Бар «Йо-ма-Йо» походил на привокзальный буфет. Но здесь были колонки и два микрофона. Больше нам ничего нужно не было. Пока мы чекались, Дмитрий Молодой и его друзья раздвинули столы и стулья, освободив пространство перед небольшой сценой. Начали запускать посетителей, это были хорошие люди с чистыми душами, мечтающие и чувствовавшие приблизительно то же, что мы и герои наших текстов. Мы выпили водки – угощали побитые жизнью молодые парни, которые останутся на оба концерта.

Первый раз все прошло очень хорошо. Мы выступили, достаточно четко отчитывали почти полтора часа, почти все присутствующие знали слова, а трек «милиционер будущего. беларусь» взорвал зал. Каждый из почти сотни человек был благодарен, что мы адаптировали текст под белорусов. Сумасшедший усач сидел у них поперек горла.

Раздали автографы, сфотографировались со всеми желающими. Пока Дмитрий Молодой с друзьями выдворяли первую партию людей и запускали вторую партию, я пошел в туалет.

Вот тут меня и схватят, когда я окажусь один, как это происходит в каждом триллере. В грязной липкой тишине работает зло. Почему я чувствую страх, как нашкодивший школьник, которого вот-вот поймают за уши? Ведь я наоборот пытаюсь найти способ играть на стороне добра, не брать того, что мне не надо, моя совесть чиста. Фактически у меня ничего нет, ни дома, ни ценных вещей, мне не нужны власть и богатство. Я просто хочу иметь возможность говорить о том, что чувствую, читать книги и любить свою девушку. И в то же время я не верю, что мои желания законны. Невозможно оставаться чистым изнутри и снаружи. В моем сердце бьется надежда, но разум настроен на поражение.

Я боялся. Мой пафос не стоил пафоса живого Мерсо, но стоил грязи на трусах казненного Мерсо. Я хорошенько помочился, глядя на вход в туалет, и прошел через «Дом творчества трактористов» обратно в бар.

Выпил, и мы снова вышли на сцену.

Второй раз выступать было тяжелее. Я устал, но Костя, казалось, наоборот разогрелся. Читать все равно получалось четко, но дико куражиться не хватало сил. Мы исключили из трек-листа песню «пизда» и еще что-то, чтобы немного сократить выступление. Случился даже стейдждайвинг – Костю немного прокатили на руках по залу, пока я читал. Мы закончили под аплодисменты.

Опять пронесло: никто не хватал нас и не заковывал в наручники.

Совсем не осталось сил, даже на страх, я еле расписался на нескольких билетах и полулежал на стуле и столе, как обвисший чемодан, набитый рваными шмотками. Мне протягивали пиво и вино, но я сделал только несколько глотков.

«Снимут нас с поезда», – вяло, почти равнодушно, подумал я.

Мы поймали такси – прощания, объятья, почти слезы, «приезжайте еще!» – и скоро были на вокзале. Все хорошо, вошли в поезд. Кроме нас четверых и приветливой проводницы, в вагоне не было никого. Я попросил Оксану расстелить мне постель.

Q и Костя продолжили пьянку, мы с Оксаной отказались и сразу легли. Решили спать в обнимку на нижней полке. Как только я почувствовал, что поезд тронулся с места, расслабился и моментально уснул. Все будет хорошо.

* * *

Странно получилось. Многие люди писали в своих отзывах и на «детского психиатра» и на «девять рассказов», что видят нас – меня и Костю – двумя парнями, рассматривающими этот мир как новостную ленту, ужасающимися и злостно пишущими об этом. И вот мы действительно вместе оказались на работе, на которой смотрели мировые новости, ужасаясь и корчась от отвращения, писали тексты для следующего альбома. Приходишь к выводу, что мы привязаны к слушателям настолько же, насколько они к нам, и они также могут повлиять на нашу жизнь, как и мы на их. И они участвуют в создании музыки и текстов. Взять опять-таки пользователя my_bodda: я несколько раз перечитывал его посты и пытался понять, что такое для него «макулатура», что он действительно чувствует, и как бы я сам воспринял это, будь я посторонним человеком, таким чувствительным лысым мужиком. Как будто иногда еще в ходе письма, я оборачивался к невидимому my_bodda:

– Ну, как тебе?

Раз я получил интересное письмо от одного парня. Он работал грузчиком в Петербурге и решил уволиться, чтобы скататься на наш концерт в Москву. Он рассказал немного о своей жизни и работе и о том, что в один прекрасный момент не захотел ждать нашего визита в Петербург. Так и поехал на концерт. Парень получил сильные впечатления, когда микрофонный провод обмотался вокруг моей шеи, но я, не замечая этого, продолжал начитывать, а в проигрыше как-то странно улыбнулся. И я был очень благодарен этому парню. Бывают такие редкие письма, которые вдохновляют. Письма, в которых все правильно изложено, и понимаешь, что это – тот самый человек, для которого ты все делаешь. Но чаще получаешь что-то вроде «ты пиздат», «скажи, что почитать», «привет….» или «у меня для тебя скопился целый чемодан экзистенциального говна».

Что я могу ответить? «Засунь его себе обратно в жопу».

Я был не до конца уверен, но Костя считал, что новые тексты были на порядок лучше. Ладно, они не так резали душу, как «девять рассказов», но как будто правда были глубже. В них был не только крик, а крик и анализ. Но мне сложно было сравнивать. Теперь мы четче взвешивали слова и пытались понять себя.

Первой песней альбома будет «смердяков»:

…либо ты чист снаружи либо ты чист изнутри

стоя перед окном вдруг привыкнешь к несправедливости

и я пытаюсь жить нормально вот купил себе велик

но тормоза неисправны он теперь стоит в кладовке

зато мне отдали хорошую книжную полку

но все книги я раздал а просить обратно неловко

обладание имуществом поможет забыть о терактах…

И у Кости:

я люблю простые вещи даже стыдно признаться

вот нравится дождь и в общем когда ненастно

и чай чтобы дымился и чтобы я был один всегда

ни одного в доме зеркала ни одного на улице мента

да и вообще никого даже города и окна

хочется жить в лесу но там не безопасно

фон триер говорит хаос правит он псих но

в мире нет ни одного для меня спокойного места…

Когда у меня не осталось долгов, мы с Оксаной действительно купили два недорогих велосипеда. Наши выходные совпали, и мы поехали кататься по городу. В этот день в Белоруссии случился теракт.

Очень давно я не ездил на велике, и вскоре полетел через руль, неудачно затормозив передними тормозами на светофоре. Примерно в этот самый час взрывался Минский метрополитен. Было больно, немного порвал куртку, а самое обидное: на колесе появилась восьмерка. Теперь ездить было очень неудобно. Долго велосипед будет бессмысленно и неудобно стоять в коридоре, и Оксана постоянно будет ударяться ногами о торчащие педали. Когда я затащил велик домой и вылез в интернет, увидел, что мне пришло несколько писем от новых белорусских знакомых. Они делились со мной впечатлениями и опасениями.

Назавтра на работе я получил возможность увидеть много сюжетов об этом теракте. Но ни на одном канале не высказали мнения, что это Батька догадался бомбить собственный народ, как давно уже делают правители великих стран США и РФ.

Я вам говорил уже, что человечество бежит, задыхаясь, за гигантскими тенями, и шулерская фантазия направляет этот дикий поток.

Гайто Газданов

«Ты нужен России» – говорит с плаката наш прошлый/будущий президент или, вернее, Царь, указывая на меня шариковой ручкой или чем-то, что держит в руке. Но художники странно оформили постер. Не знаю, чего они добивались, но Владимир Владимирович выглядит бледным и даже синеватым, как вампир. Вероятно, художникам не удалось скрыть его суть, как они ни пытались. Можно прочитать этот плакат так: «Нам нужна твоя кровь».