Текст книги "Шелковый путь «Борисфена» (СИ)"
Автор книги: Ева Ромик
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Звался подарочек Амалией.
На похороны Анны Сандро истратил последние деньги. Хорошо еще, что хозяева, у которых они снимали квартиру, оказались людьми милосердными. Сандро задолжал им за три месяца, а они не только согласились подождать с оплатой, но и взяли к себе Мару на время похорон.
Все время, пока Анна болела, Сандро кормил малышку козьим молоком из ложки. Большую часть молока Мара выплевывала, а то, что попадало в желудок, причиняло ей ужасные страдания. Она сучила ногами и пищала, не переставая, днем и ночью. Сандро понимал, что ребенку нужна кормилица, но где ее найти? И чем заплатить?
В тот день, когда Анна умерла, Мара совсем перестала есть. В день похорон она уже и не пищала. Перед тем как отправиться на кладбище, Сандро выслушал совет хозяина:
– Подождал бы ты еще денек, похоронил бы сразу обеих. Зачем тебе лишние расходы?
В церкви у него не было сил ни молиться, ни оплакивать жену. Глядя, как гроб засыпают землей, он вспоминал, что же они с Анной в последний раз вместе пели? И не мог вспомнить.
Возвратившись домой, он забрал у хозяйки своего умирающего ребенка и без сил опустился на кровать. Если дочке суждено умереть, пусть до последней минуты чувствует его тепло.
Должно быть, он задремал, разбудили его крики во дворе. День клонился к вечеру.
– Людвиг! Прогони нищенку! – кричала хозяйка своему мужу. – И проследи, чтобы она не украла белье с веревки!
Выйдя на крик, Сандро увидел причину скандала: тощая чумазая девчонка с лицом, обезображенным оспой, держала в руках сверток, весьма похожий на тот, что остался лежать на его кровати и звался Марией.
– Если бы я хотела взять ваше белье, вы об этом даже не узнали бы! – огрызнулась девчонка в ответ хозяйке и повернулась к Сандро:
– Добрый господин, дайте мне немного хлеба! Я ничего не ела целый день! Если я не поем, мой ребенок умрет от голода!
Лиф потертого платья плотно обтягивал ее груди, а по ткани растекались два больших жирных пятна.
Сандро схватил нищенку за плечи и буквально втолкнул в дом. Распахнув дверцы кухонного шкафчика, он выложил перед девушкой все, что у него было: ломоть хлеба, три яйца, четыре огурца и маленький кусочек масла.
– Вот, возьми, съешь это все. Только покорми моего ребенка.
Положив своего малыша на стол, рядом с предложенной ей провизией, девушка подошла к кровати и посмотрела на Мару. Потом быстро скинула свой заплечный мешок и, безо всякого стыда, спустила платье до пояса. Ее тело, как и лицо, все было изрыто оспинами, но Сандро никогда в жизни не видел ничего более красивого, чем эти груди, наполненные молоком. Взяв Мару на руки, девушка оттянула пальцем ее подбородок и выдавила в беззубый ротик струйку молока. Мара причмокнула губами и проглотила. Потом еще раз и еще…
– Пожалуйста, останься, – прошептал Сандро нищенке, когда та застегивала платье. – Я заработаю денег и куплю тебе все, что ты захочешь, только не дай ей умереть.
– Ладно, – махнула рукой девчонка и с хрустом отгрызла кусок огурца.
Утром Сандро разбудил звук, который он уже и не надеялся услышать: слабый писк дочери. Мара лежала в колыбели. Вчерашняя нищенка, прямо в платье, спала на кровати рядом с Сандро. Он тоже был одет. От девушки исходил неприятный запах давно не мытого тела и кислого молока. Как только Сандро оторвал голову от подушки, она тоже открыла глаза:
– Ну, вы и горазды спать, господин! Вчера, как свалились, так до утра и не шевельнулись. Даже этот крикун вас не разбудил. – Она кивнула на своего ребенка, по-прежнему лежавшего на столе. Потом встала и подошла к Маре. – Я кормила ее всю ночь. О, посмотрите! Она намочила пеленку!
Подвернув под ребенка сухой кончик пеленки, она потянулась к своему мешку и вытащила из него сдобную булку, круг колбасы и горшочек с медом:
– Давайте завтракать, господин!
– Меня зовут Алессандро.
– Вот и ладненько, господин Александро, – она тут же, не стесняясь, переделала его имя на свой лад. – Я – Мали. А вот он – Оскар.
Амалии было тринадцать лет, а Оскару два месяца. Родом она была с какой-то нищей фермы недалеко от Мюнхена. Родители выгнали ее из дома, когда она забеременела от мельника из соседнего села. Мельник, естественно, ее и знать не пожелал. С тех пор она бродяжничала, занимаясь попрошайничеством. В Вену Мали пришла пешком.
– Чудно вы говорите, господин, – заметила она с набитым ртом. – Вроде как по-нашему, а не так.
– Я не здешний, – пояснил ей Сандро, – а приехал из Италии.
С таким же успехом можно было сказать ей, что он упал с неба. О существовании других стран, кроме Австрии и Баварии Амалия не подозревала.
Для своего возраста Мали была совсем не глупа, но она не имела ни малейшего представления о чистоте, порядке и нормальной жизни. Всю свою жизнь она провела среди скота, довольствуясь компанией таких же, как сама, ободранных братьев и сестер.
В убогом жилище Алессандро ее восхищало все, от простыней на кровати, до куска мыла на умывальнике.
После неожиданно роскошного завтрака Сандро наполнил водой большой бак, а когда вода подогрелась, перелил ее в корыто и сказал Амалии:
– Раздевайся!
– Нет, нет, мы так не договаривались, – неожиданно взбунтовалась девчонка. – Вы говорили только, что я буду кормить ребенка. Я думала, вы честный господин!
– Раздевайся, будешь мыться! – рассердился он. – Посмотри на себя! Ты же на женщину не похожа! От тебя несет, как от овцы!
Мали удивленно понюхала свою руку. Она и не предполагала, что с ней что-то не так. Но теперь уже безропотно стала стягивать платье. Белья на ней не было.
Сандро не только не вышел, он даже не отвернулся. Если ее сейчас не научить мыться, жить под одной крышей с ней будет невозможно! Решительным движением он окунул девушку в воду и стал яростно намыливать ее спутанные бурые волосы.
– Думаешь, ты мне нужна? – говорил он при этом. – Я вчера похоронил жену! Красавицу! Певицу!
Смыв грязную пену водой, он не поверил собственным глазам. Волосы Амалии были светло-золотистого цвета. Рассмеявшись, он удвоил усилия, и лишь когда Мали приобрела свою естественную окраску, а вода вокруг нее – грязно-бурый цвет, удовлетворился результатом.
– Будешь делать это каждую субботу, – сказал суровый господин, позволив девчонке выйти из ванны. Теперь ее, завернутую в чистую простыню, и на кровать можно было посадить. К сожалению, мыться чаще, чем раз в неделю, он не мог позволить ни себе, ни Амалии. А многим жителям Вены и это было недоступно. Слишком уж много дров уходило на подобную роскошь, а дрова составляли самую значительную часть расходов населения больших городов.
– Но руки, ноги, лицо и грудь нужно мыть каждый день.
Амалия послушно кивнула, хоть и не поняла, зачем это делать так часто. Сейчас, после ванны, ее охватили какие-то новые, незнакомые ощущения и она никак не могла в них разобраться. Нравится ей быть вымытой или нет? Она не знала этого, но перечить хозяину ей не хотелось.
– И это тоже не забывай! – Сандро достал из шкатулки ножницы и принялся обрезать ее поломанные ногти, грязь из-под которых не удалось извлечь даже в ванне. Научив Амалию чистить ногти, он вручил ей гребень и зеркальце своей жены:
– Причешись, а потом посмотри на себя. Ты, наверное, себя такой и не видела.
Но оказалось, Мали не видела не только себя. Она никогда в жизни не видела зеркала! Она решила, что это и есть те самые драгоценности, о которых ей говорил мельник, когда зазывал к себе.
– О! Я знала, что вы благородный господин! – воскликнула девчонка. – Может быть, принц или даже сам барон!
Барон, в представлении Мали, был самым могущественным человеком на земле. От него приезжали люди взимать с ее отца арендную плату.
Сандро хмыкнул себе под нос.
Расчесав волосы, Амалия потянулась к своим лохмотьям, чтобы одеться, но он торопливо сгреб ее платье и чепец.
– Нет, – сказал Сандро. – Это одевать нельзя. Лучше всего сжечь эти тряпки.
– Но в чем же я буду ходить? У меня больше ничего нет!
– Я тебе дам. – Подойдя к шкафу, он распахнул дверцы. Здесь хранилась одежда Анны, ее платья и сценические костюмы. Вещи Сандро лежали в чулане.
– Вот. Эти два будешь носить каждый день. – Одно платье было из шерсти, другое из хлопка. – А это одевают по воскресеньям, когда идут в церковь. – Синий шелк и белый кружевной воротник должны быть Мали к лицу. – А это приличные женщины носят под платьем. – Сандро извлек из шкафа ворох батистовых рубашек, нижних юбок и атласный лифчик со шнуровкой до талии. – Лифчик можешь не носить, – вдруг решил он, – чтобы молоко не пропало. Но тогда подкладывай под рубашку кусок ткани, так твое платье не будет намокать.
Точно так же он вручил ей ночную сорочку, чулки с подвязками и туфли, которые пришлось набить ветошью, чтобы она их не потеряла.
Мали во все глаза смотрела на внезапно свалившееся на нее богатство, а Сандро заметил в глубине шкафа две большие коробки с ярлыками известной модистки. Распечатав обе картонки, он понял, куда подевались те деньги, что он привез с собой из Генуи, а потом отдал Анне на хозяйство. Три роскошных бархатных платья и французская шляпка стоили целое состояние.
– Нет, Мали, я не барон, – тихо сказал он. – Но моя жена, похоже, считала себя принцессой.
“И ни капельки меня не уважала!”
Закрыв коробки, Сандро взял ведро и снова отправился за водой. Оскар нуждался в той же процедуре, что и его мать.
Денег, вырученных за платья и шляпку, хватило на оплату квартиры и еще немного осталось на еду. А вот работы не было. За время болезни Анны Сандро растерял всех своих учеников. В соборе Святого Стефана, где он предложил свои услуги, ему ответили, что хор укомплектован, но посоветовали попытать счастья в церкви Святой Терезы, на окраине города, там будто бы требовался органист.
Церковь Святой Терезы была старая, сырая, построенная лет пятьсот назад в классическом романском стиле. Портал и значительную часть фасада украшали барельефы на библейские сюжеты. Большая фигура Христа возвышалась над всеми остальными скульптурными группами, привлекая взгляд, поражая своим величием. Сандро засмотрелся на скульптуры и перестал замечать грязные потеки и пятна плесени на стенах. Внутри церкви рельефным орнаментом были украшены только капители наполовину углубленных в стены колонн. Здесь имелся всего один неф. И хоров тоже было не два, как полагалось, справа и слева от органа, а только один. Здесь всегда, даже в яркий летний полдень, было темно. Чтобы читать ноты, приходилось пользоваться свечами. Орган, был в ужасном состоянии, ветхий, прогнивший, изъеденный мышами. Певчих в этой церкви не было, а прихожан на богослужение собиралось от силы человек десять. Плата органисту полагалась смехотворная. Но Сандро здесь не отказали.
Этого заработка с трудом хватало на хлеб. Чувство голода стало для Сандро привычным. Очень часто большую часть своей еды он отдавал Амалии. Она ела за троих, хоть и оставалась чрезвычайно худой. Наградой Сандро были округлившиеся щечки дочери и ее звонкий крик. Теперь они с Оскаром вопили в два голоса. В тот период Сандро больше всего боялся, что однажды Мали надоест такая полуголодная жизнь, и она сбежит. Ведь, побираясь, она питалась куда лучше, чем в его доме. Однако худшие опасения не оправдались
Амалия оказалась понятливой и на удивление честной. У нее были свои моральные принципы. Если ей что-то было нужно, она никогда не брала без спроса. После того, как Сандро отдал ей платья, она смотрела на него с собачьей преданностью и старалась во всем угодить.
Спали они по-прежнему на одной кровати. Потому что второй у них не было. Сандро не видел в Мали женщину. Просто теперь вместо одного ребенка у него было трое. Их нужно было кормить. Вот и все, что занимало его мысли. Он вообще не замечал женщин вокруг себя.
Исключительно для того, чтобы не огорчать хозяина, Мали старалась быть аккуратной. Со временем до нее дошло и то, как к нему нужно обращаться. Но все же она тосковала по вольной жизни.
– Ах, синьор Алессандро, – сказала она однажды за обедом, – если бы я не встретила вас, то бродила бы сейчас по окрестным ярмаркам. Там интересно и подают хорошо. И артисты съезжаются, – цирк, куклы в балаганчике, цыгане…
– Что ты сказала? – встрепенулся Сандро.
– Цыгане поют, гадают… – она тщательно облизала свою ложку, – выманивают деньги у честного народа! – вылизывать миску Мали не стала, хоть ей и хотелось. Она предполагала, что господину это не понравится. Но он, казалось, не обращал никакого внимания на ее поведение.
Хорошо воспитанному домашнему мальчику Сандро, выросшему на серьезной музыке, никогда и в голову не приходило, что можно заработать себе на жизнь подобным образом. Он и ярмарки-то настоящей никогда толком не видел.
– А где ближайшая ярмарка, Мали? – спросил он.
– Да тут, совсем рядом, могу показать…
Но Сандро ее уже не слушал. Со всей серьезностью он обдумывал предстоящий концерт.
Наверное, петь на ярмарке не сложнее, чем в театре. Главное, одеться поярче и погромче прокричать, что он – величайшая итальянская знаменитость. Если они слушают цыган, то его и подавно будут слушать! Но что им петь? Вряд ли их заинтересуют духовные песнопения или серьезная итальянская опера. Им нужны народные песни, баллады, куплеты… Можно несколько песен Моцарта… многие их уже считают народными. Но нужно еще что-нибудь такое, шуточное, чтобы сразу засело у них в голове.
Сандро пересел за спинет и поставил на пюпитр чистый листок нотной бумаги. До сей поры единственными его сочинениями были задачи по композиции.
Необходимо что-то крайне простое и в то же время мелодичное, чтобы после второго куплета зрители пели вместе с ним. И стихи нужны послаще, вроде тех, что пишут в альбомы прекрасным синьоринам, про травку, овечек и любовь пастушка к пастушке. Пародия на пастораль – вот что нужно! В Генуе Сандро слыл внимательным кавалером и подобной чуши когда-то написал немало, оставалось только более-менее складно перевести ее на немецкий.
Оказывается, чувство голода – неплохой источник вдохновения! Через полчаса четыре куплета и припев были готовы.
“Ой, сейчас заплачу от умиления”, – думал пиит, взирая на свое творение. Он чувствовал легкое презрение к самому себе, но вместе с тем его охватил азарт. Легкий ритм, короткие фразы… Мелодия появилась сама. Не слишком уверенная, но он ее попробовал наиграть. Нет, не так. Акцент не там, да и переход от одной фразы к другой слишком резкий. А если поменять местами и сгладить… тогда припев легко впишется в замысел, он должен быть вообще примитивным…
Золотой карандаш, подарок Гаспаро, легко бегал по бумаге. Через час песенка была готова.
Когда Сандро запел, Мали от неожиданности уронила сковородку. Она жила здесь уже три месяца, и знала, что ее хозяин – музыкант, но никогда не предполагала, что он может петь. Потом она слушала его с раскрытым ртом.
Не дождавшись от нее никакой другой реакции, новоиспеченный композитор поинтересовался:
– Тебе понравилось?
Амалия энергично закивала головой:
– Да, да, очень! Такая хорошая песня! Только, уж очень печальная. Как жаль овечку, которая потерялась, пока они целовались! Кто же так стадо пасет? За овцами смотреть нужно!
Вот так! А автор считал, что это смешно.
Потом она весь вечер напевала песенку себе под нос, подтверждая тем самым предположение Сандро о том, что его произведение ожидает головокружительный успех.
Теперь оставалось только купить гитару.
На ярмарку в воскресный день они с Мали отправились прямо из церкви и явились туда в самый разгар торговли. Паренек, нанятый ими у кукольного театра, постарался на славу: две дюжины человек пожелали послушать итальянскую знаменитость. По мере того, как Сандро пел, количество слушателей увеличивалось. И ему удалось задуманное. Легко запоминающийся припев про любовь и овечек горланило вместе с ним человек пятьдесят. Звон монет, бросаемых в шляпу, звучал слаще любых аплодисментов.
Пересыпав заработанные деньги в кошель, Сандро с Амалией решили пройтись по площади. Для Сандро здесь все было в диковинку, Мали же чувствовала себя в родной стихии. Когда она засмотрелась на акробатов, он отошел в сторонку. После концерта ему всегда хотелось пить.
Те двое настигли его у бочки с кислым виноградным вином. Сандро попробовал его и решил, что лучше умереть от жажды. То ли испанцы, то ли цыгане, но говорили они на ломанном немецком языке. Кошелек они не требовали. Им нужны были не деньги. Приставив нож к горлу итальянца, они сказали, что не желают больше видеть его там, где зарабатывают они, и велели немедленно убираться с ярмарки. На прощание тот, что ниже ростом, полоснул его лезвием под подбородком, очень умело, болезненно и довольно глубоко.
– В следующий раз перережу горло, – пообещал он.
Зажимая кровоточащий порез рукой, Сандро бросился туда, где оставил Мали. С ней все было в порядке.
Рану тут же, на ярмарке, зашил цирюльник, но это не избавило Амалию от истерики. Она кричала так, будто ее господин умирал у нее на руках. К счастью, молоко у нее от этого не пропало, но Сандро твердо решил больше никогда ее с собой на ярмарки не брать. Вот тогда, по совету цирюльника, он и перестал бриться, но не только для того, чтобы скрыть некрасивый шрам. Каждый день видеть в зеркале этот след, напоминающий о пережитом унижении, было для него нестерпимо.
Только благодаря заработанным на ярмарках деньгам они смогли относительно спокойно пережить зиму. Хватало и на еду, и на дрова, и на оплату квартиры.
С приходом весны крестьянские развлечения кончаются. Воскресенье перед началом Великого поста было последним днем, когда бродячий артист мог прилично заработать. К этому времени Сандро в окрестных деревнях уже знали и даже приглашали петь на свадьбах.
Последний сельский праздник, который он намеревался посетить, должен был состояться в тридцати верстах от Вены. Отправляться туда нужно было заранее, лучше всего на рассвете, или накануне вечером.
Если Сандро хотел попасть на ярмарку, нужно было проигнорировать мессу в своей церкви. Искушение было велико. “Ну, справлялись же они без меня прежде, и теперь не пропадут, – уговаривал он сам себя. – Дочка сторожа подыграет”. Эту девочку он полгода учил бесплатно, но успехи ее были более чем скромными.
Именно потому, что очень хотелось поехать на праздник, Сандро рано утром отправился в церковь.
Орган замолчал посреди мессы. Мехи, усердно раздуваемые сторожем, работали вхолостую. Очевидно, мыши добрались и туда. Служба остановилась, священник молча ждал, когда заиграет музыка. Как назло, в церкви было много прихожан. Мессу перед началом Великого поста решили почтить даже те, кто приходил в храм от случая к случаю.
В той мессе, что Сандро слышал последний раз в Италии, в этом месте звучало “Domine Deus, Agnus Dei” Вивальди. Пели два мальчика-кастрата. Один вел соло, другой вступал там, где должен был звучать хор.
Сейчас на пюпитре органа стояла австрийская месса, которой Сандро никогда не пел. Он, собираясь на ярмарку, не потрудился даже просмотреть ее. Но “Domine Deus, Agnus Dei” он знал! Когда-то он разучивал его для выступления во дворце кардинала Паллавичини. Он не забыл ни единой ноты. Конечно, тогда у него было замечательное детское сопрано, но и сейчас это произведение ему вполне по силам. К тому же теперь он понимает музыку куда лучше, чем в четырнадцать лет! Он может заставить людей, там, внизу, почувствовать все величие творения Вивальди.
Алессандро Лоренцини повернулся лицом к прихожанам и закрыл глаза. Перед его мысленным взором предстал музыкальный салон во дворце отца и раскрытые ноты на пюпитре клавесина. “Не мечтай, Сандро, а думай о том, что исполняешь”, – услышал он предостерегающий голос матери.
После этого не существовало больше ничего. Только музыка, связующая Сандро с Богом.
После окончания богослужения Сандро задержался на хорах. Необходимо было выяснить, что именно стряслось с органом. Может, достаточно залатать какую-нибудь дырку, и он снова будет работать. Однако не успел Алессандро сложить свои ноты, как его срочно затребовали вниз. Очевидно, святой отец недоволен, хоть его и предупреждали неоднократно, что инструмент может выйти из строя в любую минуту. А может, ему не нравятся песнопения итальянских авторов?
– Ах, сын мой! – воскликнул священник, как только Сандро переступил порог ризницы, – Я вижу во всем этом руку Господа! Сначала Он послал мне тебя, а потом заставил замолчать наш несчастный орган в самое выгодное для нас время!
– Среди мессы? – удивился Сандро.
– Среди той самой мессы, на которую пришла баронесса фон Хольдринг! – торжественно провозгласил священник, но не выдержал взятого тона и радостно рассмеялся – Алессандро, сын мой, ей так понравилось твое исполнение, что она пожертвовала нам деньги на реставрацию органа!
Падре был прекрасным проповедником, но драматического таланта ему явно недоставало.
Еще баронесса пожелала создать в церкви детский хор, и сказала, что хочет не позднее сегодняшнего вечера видеть Алессандро Лоренцини у себя.
Барон фон Хольдринг считался в Вене известным ценителем музыки, меценатом и поклонником молодых красивых певиц. Он был одним из тех, перед кем Сандро так бесславно провалился чуть больше года назад, желая поступить в театр. Но сейчас его, никому не известного органиста, желал видеть не барон, а его жена.
В особняке барона было полным-полно гостей. Звучала музыка. Концертная симфония Моцарта, ми-бемоль мажор, для скрипки и альта. Самая любимая вещь Сандро. Больше всего ему нравилось Andante, вторая часть, написанная в до-миноре. Столько светлой глубокой печали! Подумать только, есть люди, которые находят эту музыку мрачной…
Когда в вестибюль вышла сама баронесса, он с трудом опустился с небес на землю.
– Надеюсь, синьор Лоренцини, вы не утратили желания петь в театре? – спросила она по-итальянски после взаимных приветствий.
“А вы-то, синьора, откуда об этом знаете?” – подумал Сандро, вежливо отвечая, что это – его заветная мечта.
– Если вы возьмете на себя труд организовать детский хор в церкви Святой Терезы, я попытаюсь вам помочь.
Итак, за работу с хором не заплатят, но предложение было заманчивым. Не долго думая, Сандро согласился. Не только потому, что мечтал попасть в театральную труппу, но и оттого, что ему понравилась эта немолодая красивая женщина.
– Там, в гостиной, – сказала она, слегка улыбаясь, – сидят господа, которых мучает неразрешимая проблема. Им некем заменить синьора Паолини. В последнее время он постоянно болеет и мечтает возвратиться в Неаполь. Богемная жизнь сгубила бедняжку! Конечно, зная Паолини, это можно было и предвидеть, но разве они слушают разумных советов!
То, что Эрнестина фон Хольдринг не является поклонницей Паолини, Сандро уже понял. Если бы от нее еще хоть что-нибудь зависело!
– Сейчас у вас есть шанс, – продолжала баронесса. – Идите и покажите им, на что вы способны.
Направляясь сюда, Сандро предполагал, что от него потребуется петь. Чего же еще хотят вельможи от артиста? Но он не ожидал, что выступление превратится в экзамен. Его охватило внезапное волнение. А вдруг он им опять не понравится?
Баронесса заметила его колебания:
– Если вы получите ангажемент, Алессандро, я буду знать, что не зря потратила две недели, разыскивая вас по всей Вене.
– Могу ли я спросить, синьора, почему вы искали именно меня? – насторожился Сандро.
– Потому что я обязана вам одним из самых больших удовольствий в моей жизни, – сказала она.
– Вот как? – Сандро был смущен. Вроде бы здесь, в Вене, он не успел еще ничем проявить себя. – Чем же я заслужил столь лестное мнение?
– Вы – единственный мужчина, который смог затмить в глазах молодой певицы сияние денег моего супруга! Благодаря вам и вашей супруге я не полностью разочаровалась в артистах. До вашей жены барону никто не отказывал. – Эрнестина насмешливо поджала свои красивые тонкие губы. Видимо и сейчас мысль о том, что молодая актриса сумела указать старому вельможе его место, доставляла ей немалое удовольствие. – Вы даже не представляете себе, друг мой, как это согрело мне душу! Так вы будете петь?
– Да. – Теперь он знал, что в прошлый раз его попросту наказали за то, что в глазах Анны он оказался более привлекательным, чем богатый барон. Волнение пропало, и Сандро решительно последовал за хозяйкой.
Через два месяца состоялся его дебют в театре.
Квартира, которую Алессандро снял вскоре после подписания контракта, была в сравнении с предыдущим жилищем настоящим дворцом. Здесь было три комнаты и кухня. Наконец-то кончилось их полунищее существование. Теперь можно было научить Амалию элементарным правилам приличия. Если дело пойдет на лад, то, возможно, со временем ее возьмет в жены хороший человек, мастеровой или мелкий торговец.
– Будешь спать здесь, вместе с детьми, – сказал он, показывая ей детскую. – Там – моя спальня. Входить ко мне можно, только постучав и получив разрешение.
Ночью, как только он задремал, Амалия постучала в дверь. Войдя в спальню, она уселась на постель и сунула холодные ноги к Сандро под одеяло.
– Хорошо бы теперь, когда мы разбогатели, купить Маре куклу, – сказала она, – я сегодня видела одну, такую красивую, в лавке за углом, с фарфоровым лицом и настоящими волосами!
Господи, зачем такая кукла Маре? Она же еще и на ногах толком не стоит! И ради этого нужно будить человека среди ночи? Сандро зевнул, почесал бороду и внимательно посмотрел на Амалию. Как бы спровадить ее поделикатнее, чтобы не ревела потом до утра, но и с просьбами подобными больше не лезла?
На Мали была ночная сорочка его жены, золотые волосы рассыпались по плечам, глубокие оспины на лице сгладились в призрачном свете луны. Жаркое пламя внезапно охватило Сандро.
– Амалия, – сдавленно проговорил он, – входить ко мне ночью можно лишь в том случае, если кто-нибудь из вас заболел. – И крикнул: – Уходи сейчас же!
Она испуганно убежала, не понимая, чем вызвала его гнев, ведь еще вчера они мирно спали рядом, завернувшись каждый в свое одеяло. Почему же теперь с ним нельзя даже поговорить? Странные правила у господ. Видно, она слишком глупа, чтобы понять их.
Внезапность нахлынувшего желания напугала Сандро так же сильно, как некогда – наплыв ярости, едва не приведший к убийству.
Никогда в жизни не испытывал Сандро большего ужаса, чем в ту минуту, когда осознал, что изо всех сил сжимает тонкую шею мачехи. Тогда он понял, что, оказавшись во власти собственных эмоций, способен не просто сделать глупость (о, это он всегда умел!), но совершить преступление. Именно этот страх остановил его тогда и позволил вовремя разжать онемевшие пальцы. Нечто подобное он испытал и сейчас. В какое-то мгновение Сандро почувствовал, что способен утратить людское подобие, накинувшись на беззащитную женщину… если немедленно не возьмет себя в руки!
До утра Сандро так и не заснул. Мысли не давали спать. Его греховное желание было направлено вовсе не на Мали. Может на Анну? Нет, и покойная жена здесь не при чем. Его желание относилось ко всем женщинам на земле и не затрагивало никого конкретно. Чему удивляться, Сандро был здоровым молодым мужчиной двадцати трех лет. Он прекрасно понимал, что с ним происходит, и это его совсем не радовало. Он знал, чем подобные побуждения кончаются. Такое уже случилось с ним однажды, два года назад. Безусловно, Анна, если и не соблазняла его тогда намеренно, то и не пыталась остановить. Но разве это может служить оправданием? Он не сдержался и получил в награду цепь неудач, унижений и разочарований. Ничего хорошего не выйдет и сейчас, если он поддастся искушению!
Нет, теперь Сандро не собирался бросаться в омут очертя голову. Он больше не желал поступаться своими принципами в угоду низменным страстям. Это была именно та ночь, когда он понял, что способен преодолеть самого себя.
Утром Мали снова стала тем, кем была для Сандро все это время. Своего ночного безумия он так и не смог объяснить ничем, кроме дьявольского искушения. Отправляясь на репетицию, он зашел в лавку и купил баснословно дорогую куклу. Пусть девчонка играет. Ей ведь всего четырнадцать лет.
Большинство людей, не обладающих достаточным воображением, почему-то полагают, что жизнь артиста – это сплошная захватывающая любовная интрига. Таких еще можно терпеть, они хоть и глупы, но безвредны. Некоторые считают, что творческое вдохновение равнозначно сексуальной разнузданности. Они ждут от артиста постоянных скандалов, подтверждающих правильность их мнения, и, если остаются разочарованными, начинают либо помогать своему кумиру грешить, либо приписывают ему несуществующие “подвиги”. И уж совсем мало кто по-настоящему сознает, что жизнь человека, связанного с искусством, сравнима разве что с балансированием над пропастью. Среди таких только и нужно искать себе друзей. Если найдешь, – ты счастливчик.
Каждый, над кем парит муза, прекрасно знает, что проволока тонка, а дно пропасти выстилает вседозволенность. Лететь туда ох как приятно, дух захватывает! А упадешь, – еще приятнее – сладко и мягко. Вот только назад выбраться невозможно. Никакая муза не вытащит. Сладкая вседозволенность превращается в липкую трясину и тянет на дно. Однако многие смело вступают на этот путь, не задумываясь, удастся ли им удержаться на проволоке и не погрязнуть в пучине греха. И уж совсем редко кто до конца выдерживает испытание славой.
Сандро Лоренцини несказанно повезло. Свой талант он воспринимал не как нечто уникальное, а как неизбежное приложение к собственной жизни. Господь создал его именно таким. В этом не было ни его заслуги, ни вины. Сандро не утрачивал критического отношения к себе и никогда не принимал во внимание неуемные восторги истеричных почитателей. Первую артистическую закалку он прошел в достаточно нежном возрасте, а после того, как судьба, с присущей ей щедростью, окатила его грязью, стал нечувствительным ни к злобным пинкам, ни к “дружеской заботе” тех, кто намеревался изменить его представления о достойном поведении.
Все двенадцать лет в театре он неукоснительно придерживался одной линии: хорошо делал свою работу и не заводил ни с кем близких отношений. Сандро не интересовали ни хористки, ни балерины. У него никогда не было любовницы, а дружеские отношения он поддерживал лишь с престарелой баронессой фон Хольдринг. Такое поведение, не вполне типичное для представителя темпераментной южной нации, создало ему репутацию человека “со странностями”. Но какое ему было до этого дело, если при всем он избежал участи своего предшественника Паолини, подцепившего “французскую болезнь”.
Эмоции, которым Алессандро не давал выхода в жизни, выплескивались на сцене. Пожалуй, в ту пору во всей Вене не было героя-любовника лучшего, чем он. Успех Сандро-актера у представительниц прекрасного пола всегда был неизменным. Каждая женщина, выходившая из театра, пребывала в полной уверенности, что он пел только для нее. После каждого спектакля его буквально засыпали цветами и изящными посланиями, чтением которых он никогда себя не утруждал. Иногда, после удачной премьеры или особо успешного спектакля, толпы поклонниц осаждали заднюю дверь театра в ожидании своего кумира. Но им редко удавалось застать его врасплох. Если же такое случалось, он невозмутимо протискивался сквозь толпу, а потом, стоя где-нибудь в подворотне, выгребал из карманов любовные записки, ключи, завернутые в бумажки с адресами, и дешевые безделушки, способные прельстить разве что Амалию.
