Текст книги "Царь. Книга 2 (СИ)"
Автор книги: Этзель Аттилах
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)
Глава 8
Запах горячего сургуча, густой и душный, перебил даже въевшийся в стены аромат старого ладана и пота знатных тел. В приказных избах Кремля, куда едва проникал тусклый свет весеннего вечера, творилось нечто, не имеющее прецедентов в здешней истории. Десятки писцов, ссутулившись над дубовыми столами, скрипели гусиными перьями, в бешеном темпе размножая тексты указов. Они не поднимали голов, не переговаривались. Страх, пришедший из Грановитой палаты, уже стек вниз, пропитав собой каждую щель во дворце.
Думные дьяки с лихорадочной поспешностью капали красным расплавленным воском на нижние края пергаментных списков, впечатывая в них тяжёлую вислую печать с изображением всадника с саблей. Едва печати успевали остыть, свитки сворачивали в тугую трубку, заталкивали в костяной или кожаный тубус и передавали в руки ждущих гонцов.
Семён был одним из них. Жилистый, обветренный мужик тридцати лет, с лицом, похожим на дублёную кожу, он служил в Ямском приказе почитай с отрочества. Он возил грамоты покойного великого князя Василия, возил письма Елены Глинской, но никогда прежде он не видел такого сумасшедшего, парализующего напряжения. Когда дьяк всучил ему в руки гладкий костяной пенал, Семён почувствовал, как у того дрожат пальцы.
– Скачи, Семёне. Гони, живота не жалея. Падет конь – бери иного. Аще грамоты сии истлеют – ведай, и род твой весь сгинет, – дьяк не грозил, он констатировал факт, глядя на гонца пустыми, расширенными от недавнего потрясения глазами.
– Не истлеют, – тихо, но твёрдо ответил Семён. – Я их хоть в зубах, а донесу.
Он сунул тубус за пазуху, под плотную суконную рубаху, поближе к телу, чтобы сберечь от сырости. Поверх натянул толстый стёганый тегиляй, а затем – плотную, пропитанную воском и льняным маслом епанчу, тяжёлый плащ, не пропускающий воду. На голову нахлобучил баранью шапку.
Выскочив на кремлёвский двор, он взлетел в седло своего рослого, поджарого жеребца, выданного из государевой конюшни. Вокруг него уже гарцевали, храпели конями и звенели стременами десятки таких же ямских гонцов. Они переглядывались, обмениваясь короткими, мрачными кивками. Все понимали: ехать в середине апреля, когда зима сошлась в смертельной схватке с весной, – это верная смерть для лошадей и пытка для людей. Распутица сожрала Русь. Земля вывернулась наизнанку, выблевав из себя ледяную воду, чёрную грязь и гнилой снег.
Но приказ был отдан. И исходил он от того, чьё имя сегодня заставило ползать на коленях самых гордых людей государства целуя крест на указах.
– Трогай, братцы! С Богом! – гаркнул старшой.
Десятки всадников ударили лошадей плетьми. С гулким дробным стуком, высекая искры из камней, кавалькада вынеслась через ворота Кремля. Горожане и прибывающие с каждым днём жители окрестных земель, шарахались в стороны, завидев красные плащи и блестящие медные бляхи государевых гонцов. Грязь брызнула из-под копыт, окатывая стены домов и лица людей.
Они неслись по посадам сплошной, грохочущей лавиной, но Семён не скакал с ними, он и ещё два десятка конных вышли из Боровицких ворот. Большая часть продолжила путь по Звенигородскому тракту, а он и ещё семеро свернули к реке.
Москва-река и стала первой преградой. Бродов не было, а весенний паводок уже поднял уровень воды так, что она подступала к стенам Замоскворечья. К счастью, государевы люди успели навести «живой» наплавной мост – цепь связанных тяжёлыми цепями плотов и брёвен, уложенных прямо на бурлящую воду. Копыта лошадей оглушительно загрохотали по мокрому дереву. Мост ходил ходуном, прогибаясь под тяжестью десятков всадников, ледяная вода захлёстывала настил, но они проскочили на правый берег, даже не замедлив хода.
взяли курс на юго-запад. Туда, где лежали самые беспокойные, ощетинившиеся лесами и порубежными крепостями земли.
Первые тридцать вёрст они шли рысью, держась вместе. Дорога здесь, вблизи столицы, ещё хранила остатки старых гатей, и лошади легко месили жидкую кашу. Но чем дальше они уходили от Москвы, тем очевиднее становилось: пути больше нет. Есть лишь направление, прорубленное сквозь бесконечные леса, ныне залитое мутной, ледяной водой.
Местами снег ещё лежал плотными, просевшими сугробами, под которыми таились бездонные промоины. Лошади проваливались по брюхо, обдирая ноги о скрытый наст в кровь. Всадники соскакивали в ледяную воду, по пояс проваливаясь в жижу, и тащили захрапевших животных под уздцы, надрывая жилы.
У Можайской развилки они распрощались.
– Спаси Христос, братья! – крикнул один из гонцов, отворачивая коня в сторону Вязьмы и Смоленска.
– Держись, Сенька! – сухо бросил другой, уходя на западную дугу.
Семён остался один с двумя товарищами. Их путь лежал строго на юг, по старому тракту в сторону Калужских застав.
К вечеру первого дня небо прорвалось. Повалил густой, мокрый снег пополам с холодным дождём. Вощёная епанча спасала тело, но холод пробирался сквозь сапоги, сковывая ступни. Первый конь пал в десяти верстах от первого ямского стана. Он просто захрипел, завалился набок в глубокую колею и больше не встал, пуская кровавые пузыри из порванных лёгких.
Семён, проклиная всё на свете, добил животинку, чтобы не мучалась. Расседлал и убрал сбрую подальше, иначе оголодавшие за зиму звери повредят её, пока ямщик приедет забрать. Перекрестившись, мужчина, перекинул перемётные сумы через плечо и, увязая по колено в глине, побрёл пешком.
На полпути его встретил ямщик с заводным конём, которого отправили товарищи. Объяснив где пал его конь, он вскочил в седло и продолжил путь.
На ямском стане, спрятавшемся на краю вырубки, мужики уже ждали его и увидев медную бляху и перемазанное грязью, злое лицо гонца, сунули ему в руки горячий сбитень и миску похлёбки. Через десять минут один из ямщиков, накинув тулуп, сел на второго коня – ему предстояло проводить гонца до следующего стана сквозь ночь и вернуть животных обратно.
– Ночь-то гиблая, – стуча зубами, молвил проводник, когда они выехали во тьму. – На Пахре лёд шаток, вода поверх идёт. Потонем ведь.
– Потонешь – отпою, – сплюнул Семён от досады, что ему из-за задержки достался такой трусливый проводник. – А коли промедлим – государь с нас живьем шкуру сдерёт. Понужай!
Они скакали сквозь чёрный, воющий лес. Ночь слилась в один бесконечный кошмар. Пахру удалось форсировать по чудом уцелевшему участку брода, где вода доходила коням до спин. Семён поджимал ноги к шее животного, чувствуя, как ледяной поток пытается сбросить его в бездну.
К рассвету третьего дня он пересек Боровские пределы. Здесь, опережавшие его, спутники должно быть свернули в сторону Тульских засек и перед ним оставался лишь юный Емеля, что вёз свитки в Калугу. Теперь он был абсолютно один. Только он, очередной проводник-ямщик и бескрайнее зелёно-бурое море весенней распутицы.
Он не спал уже почти шестьдесят часов. Глаза налились песком, веки слипались, отяжелевшие, как свинцовые пластины. Тело превратилось в сплошной сгусток тупой боли. Руки стёрты в кровь о сырые поводья, внутренние стороны бёдер стёрты о седло до мяса. Когда накатывал сон, Семён втыкал себе иголку под ноготь – старый гонцовский способ не свалиться с коня и не замерзнуть замертво в грязи. Главное – это тяжелый тубус, бившийся о его грудь. Свиток с крестоцеловальными указами государя, что молит Господа о спасении мира.
Главным препятствием на его пути стала Ока.
Когда Семён выехал к высокому берегу у Калужских рубежей, он замер, натянув поводья. Перед ним лежал ад. Река вскрылась. Она разлилась на версту вширь, превратившись в ревущее, кипящее чёрное море. По воде, крошась и налезая друг на друга с пушечным грохотом, неслись огромные, словно избы, ледяные глыбы.
На берегу жались друг к другу несколько купеческих обозов. Торговцы сидели у костров, обречённо ожидая, пока спадёт вода. Здравый смысл кричал, что соваться туда – верное самоубийство.
Но здравый смысл молчал, когда говорил долг. Выбора не было. Семён с трудом, превозмогая боль в истерзанном теле, сполз с седла. Ноги, превратившиеся в негнущиеся, бесчувственные колоды, подкосились, и он едва не рухнул лицом в жидкую, чавкающую грязь. Конь устало понурил голову, выпуская пар из ноздрей.
– С Богом, служилый, – попрощался с ним проводник, уводя его лошадь. Дальше ему придётся идти пешком.
Его взгляд зацепился за единственное, что имело сейчас значение: приземистую избу паромщика, почти вросшую в глинистый берег у самого начала спуска к воде. Из низкой трубы вился сизый дымок. Семён, пошатываясь, побрёл к ней, по щиколотку увязая в раскисшей земле. Рёв реки становился всё громче, заглушая все прочие звуки. Он подошёл к тяжёлой, сколоченной из толстых дубовых плах двери. Стучать или звать кого-то не было ни времени, ни сил. Он с размаху ударил в неё сапогом.
Дверь со скрипом подалась внутрь. Из избы пахнуло горячим воздухом, дымом, перегаром и кислым запахом мокрой овчины. У жарко натопленной печи, за грубым столом, сидели двое. Здоровенные, как медведи-шатуны, с окладистыми бородами-лопатами, заросшие и угрюмые, они медленно подняли головы на незваного гостя. Один держал в руке деревянную кружку, другой ковырял ножом в зубах. Их взгляды, тяжёлые и недобрые, впились в Семёна, с ног до головы покрытого грязью, с горящими безумным огнём глазами. На мгновение в избе повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь треском поленьев в печи и далёким грохотом льдин на реке.
– Перевозу! Немедля! На тот брег! – выдохнул Семён, привалившись к косяку.
Мужики переглянулись. Один из них, старший, усмехнулся: – Нешто ты ума лишился, служивый? В оконце-то глянь. Там лёд несёт таковский, что дубы вековые срезает аки ножом. Паром-от две седмицы как на берегу. Лодий на воду не правим. До мая жди, как все прочие.
Семён медленно расстегнул епанчу. Сунул руку за пазуху и вытащил костяной тубус, на крышке которого зловеще чернела государева печать, перевязанная шёлковым шнуром.
– Зришь ли сие? – Семён шагнул к паромщику вплотную, и в его воспалённых, красных глазах сверкнула готовность убивать. – Великий государь повелел: кто словом али делом задержит грамоту сию – тому смерть лютая без покаяния. И всему роду его. Мне в воду ступить не страшно. А вам?
Паромщик побледнел. Государева печать в такие времена была страшнее бушующей реки.
– Погубишь ты нас, добрый человек… – пробормотал старший, поднимаясь. Но в голосе его уже не было отказа. – Почивай покуда. Часа четыре у тебя есть, покамест мы парней дюжих соберем да самую ладную лодию смолой проконопатим. В такую воду с наскока не сунешься.
Семён рухнул на лавку, провалившись в чёрный, мёртвый сон.
Разбудили его толчком в плечо. На берегу стоял большой, крепко сбитый чёлн. Шестеро широкоплечих калужан с длинными баграми хмуро смотрели на ревущую Оку.
Это была не переправа. Это была битва за каждый сантиметр пространства.
Чёлн кидало из стороны в сторону, заливая чёрной, обжигающей водой. Мужики остервенело отталкивались длинными баграми от проносящихся мимо льдин. Дважды огромные белые плиты задевали борт лодки – дерево трещало, едва не разлетаясь в щепки. Семён сидел на дне, судорожно вцепившись обеими руками в тубус под рубахой, защищая его своим телом от воды. Если чёлн перевернётся, он не станет спасать себя. Он уйдет на дно как камень, но печати не размокнут.
Когда нос с хрустом врезался в противоположный берег, паромщики обессиленно рухнули кто куда.
– Вовек не забуду, братья, – хрипнул он и, вывалился в жидкую грязь.
С трудом поднявшись и, шатаясь, Семён побрёл к ближайшему постоялому двору, видневшемуся за деревьями.
Во дворе он подошёл к первому попавшемуся крытому возку, растолкал спящего под ним приказчика и, сунув ему в нос медную бляху, забрал единственного верхового коня, отвязав его от коновязи.
– Именем государя! – только и хрипнул он вслед кричащему что-то о грабеже купцу, вскакивая в чужое седло.
За Окой начинался иной мир. Знаменитые дебри. Древние, непроходимые леса, смыкающиеся над головой сплошным чёрным сводом.
В апреле эти леса превращались в зелёный, залитый водой ад. Солнце сюда почти не пробивалось. Дорога – узкая просека между вековыми соснами и елями – скрылась под слоем талой воды полуметровой глубины.
Семён больше не скакал. Он полз. Вода булькала вокруг ног лошади. Временами конь проваливался в невидимые полыньи, погружаясь в ледяную жижу по самые ноздри. Приходилось спешиваться, бить животное кулаками, тянуть за поводья, чтобы вытащить его из трясины на твёрдое дно.
На одном из глухих ямских станов, больше похожем на лесную землянку, Семён сменил коня и потребовал дать ему «вожа» – местного следопыта.
– Без вожа там тошно сгинешь в топях, – мрачно подтвердил ямщик, выводя маленького, лохматого, пузатого лесного конька, который совершенно не походил на грациозных московских рысаков, но обладал широкими копытами, не вязнущими в болоте.
Вожем назначили немого, заросшего волосами по самые глаза мужика в одежде из звериных шкур. Немой не взял лошади. Он схватил длинную жердь и пошёл впереди, прямо по воде, прощупывая дно. Семён ехал за ним шаг в шаг.
Они шли так три дня.
Это было время, стершее границы реальности. Семён начал галлюцинировать. Ему казалось, что чёрные стволы деревьев тянут к нему узловатые руки. Что сквозь шум воды он слышит голос покойного князя Василия, зовущий его по имени. Что прямо перед конём танцуют бесы в золотых парчовых кафтанах, похожие на московских бояр. Но каждый раз, когда он закрывал глаза и начинал падать из седла, немой проводник с силой бил его жердью по сапогу, возвращая в реальность.
Одежда Семёна превратилась в ледяной, стоящий колом панцирь. Кожа под ним прела, гнила и кровоточила. Сапоги набухли от воды так, что снять их было уже невозможно – они стали частью гниющих ног. Он грыз сухари, размоченные в дорожной воде, не чувствуя вкуса.
Его двигал только долг. Дорога стала его крестом, Семён знал: если он умрёт, не доставив волю государя, его душа не найдёт покоя.
Миновав Карачев – последнее крупное поселение перед целью – Семён сменил коня в шестой раз. Местный воевода, увидев, в каком состоянии прибыл гонец, предлагал ему лечь поспать хоть пару часов, но Семён лишь мотнул головой, из которой сыпалась засохшая грязь.
– Коня! – просипел он губами, напоминающими рваные раны.
Оставался последний рывок. Около пятидесяти вёрст через самые глухие, разбойничьи урочища.
Лошадь под ним храпела. Семён бил её плетью, рукоятью ножа, кричал что-то бессвязное, срывая остатки голоса. Лес начал светлеть. Вековые ели расступились, и ветер принёс запах дыма и людского жилья.
Выехав на высокий, изрезанный глубокими оврагами берег, Семён увидел её. Мощная, ощетинившаяся бревенчатыми стенами и сторожевыми вышками крепость, нависшая над крутым изгибом широкой реки Десны. Великий южный форпост Руси.
Семён ударил коня пятками в окровавленные бока. Животное, чувствуя близость жилья, из последних сил перешло на галоп.
Когда Семён, похожий на кусок движущейся глины, въехал через проездные ворота, город жил своей обычной, весенней, тревожной жизнью. Ремесленники чинили инвентарь к посевной, бабы таскали воду, купцы лениво переругивались. Никаких волнений не было – вести из столицы просто не могли опередить Семёна.
Но появление такого всадника – чёрного от грязи, шатающегося в седле хрипящего коня, с медной бляхой на груди – мгновенно привлекло внимание. Застоявшийся за зиму люд чуял важную новость за версту.
За Семёном, медленно ехавшим к Покровскому собору и приказной избе, начал собираться хвост. Сначала десяток зевак, потом сотня. Из переулков, из лавок и переулков высыпал народ. К моменту, когда конь остановился у паперти собора, за спиной гонца гудела толпа в добрую тысячу человек, с каждой секундой лишь увеличивающаяся.
Конь Семёна передними ногами подогнулся. Животное с тяжелым стуком рухнуло на колени, а затем завалилось на бок.
Семён с трудом выпростал ногу из стремени. Шатаясь, сутулясь, как дряхлый старик, он сделал несколько шагов к крыльцу, на котором появились удивлённые местные церковники, а с соседнего двора уже спешили стражники наместника. Толпа замерла, глядя на этого посланника.
Дрожащими, негнущимися от холода пальцами Семён распустил завязки епанчи. Разорвал ворот и вытащил на свет безупречно чистый костяной тубус.
Он с хрустом сорвал красную шёлковую печать. Вынул плотный, скрученный пергамент.
Силы покидали его. Он протянул свиток подошедшему местному протопопу.
– Указы… Великого государя… Ивана Васильевича… Дума боярская… митрополит… крест целовали. Читай… вслух… всем! – прохрипел Семён, и на губах его выступила розовая пена. Каждое слово рвало глотку. Но он всё же нашёл в себе силы и повернувшись к толпе, продолжил, – А вы ведайте – государь зарок положил! Крови христианской не лить, покуда он молитву свою не окончит!
Сунув пергамент в задрожавшие руки священника, Семён обернулся к толпе. Он видел удивленные, настороженные лица мужиков, баб, холопов и ремесленников. Ради них он прошёл этот ад.
Его миссия была окончена. Воля его повелителя достигла рубежей Руси. Гонец тяжело опустился на деревянные ступени паперти, прислонился спиной к холодному камню собора и закрыл глаза. Вокруг него сейчас разгорится пожар народной свободы, но он его уже не услышит. Он спал.
Глава 9
Если взглянуть на Дебрянск с высоты птичьего полёта в эти зябкие дни середины апреля лета 7046-го, взору предстала бы картина суровая, написанная всего тремя красками, подавляющими всё сущее. Сверху доминировали три цвета: свинцовый цвет беспокойной, тяжёлой воды, угольно-чёрный цвет размокшей, вывернутой наизнанку земли и тёмно-коричневый, почти бурый массив бесконечного, ещё безлиственного леса.
Весна вступала в свои права жестоко. Десна, напитавшись талыми снегами, вскрылась и с рёвом вышла из берегов, затопив широкую пойму на многие вёрсты вокруг. Там, где её русло сливалось с водами Болвы и Снежети, образовалось исполинское мутное озеро. По его свинцовой, вспененной глади, сталкиваясь и кружась в водоворотах, плыли вырванные с корнем столетние стволы и грязно-белые остатки изломанных льдин. Эта колоссальная водная преграда делала город с восточной стороны абсолютно неприступным для любого войска.
Саму Покровскую гору, венец которой и занимала дебрянская крепость, безжалостно разрезали гигантские, почти отвесные овраги – Верхний и Нижний Судки. С высоты они походили на чудовищные, рваные шрамы, оставленные на теле земли когтями невиданного зверя. По их илистому дну сейчас ревели бурные потоки талой воды, с жадностью вымывая рыжую глину и сбрасывая её в мутные воды Десны.
А к западу и северу от города, простираясь до самого края горизонта, лежали те самые «дебри» – бескрайние, густые, непролазные леса, давшие когда-то городу его звучное имя. А может это город дал термин для обозначения непроходимых лесов, кто сейчас разберёт?
В апреле этот лесной океан стоял ещё голым, прозрачным сверху, как сеть из спутанных жил, но корни его были глубоко подтоплены ледяной водой. Для московских стратегов эти чащобы служили естественной гигантской засечной чертой – смертельным лабиринтом, способным поглотить и остановить любой внезапный конный набег изглуби Дикого поля или Литвы.
Сам Дебрянск был скомпонован жёстко, тесно и прагматично. Никакой изящной лепоты богатых торговых градов здесь не водилось – всё диктовалось постоянной, многовековой военной угрозой.
На самой вершине крутой Покровской горы, опираясь на обрывы, стоял многоугольник деревянного рубленого города – дебрянского Кремля. Стены его были сложены из исполинских дубовых срубов, так называемых городен, которые для нерушимой крепости доверху плотно забивали землей и булыжным камнем.
Эта толща была способна выдерживать прямой пушечный бой. По углам деревянной твердыни и над её воротами мрачно возвышались глухие и проездные башни с высокими шатровыми крышами. Внутри крепостных стен было невероятно тесно, постройки жались друг к другу карнизами: здесь глубоко в земле был укрыт зелейный погреб, стояли крытые оружейные клети, пухли от зерна амбары-житницы, располагался просторный двор государева воеводы и осадные дворы окрестных уездных бояр. Над всем этим деревянным морем возвышалась бревенчатая Покровская церковь, чей крест первым ловил лучи хмурого рассвета.
А ниже, под защитой тяжелых крепостных стен, спускаясь по обрывистым склонам к самой реке, вольно, но криво лепились сотни изб городского посада. В середине апреля улочки посада представляли собой непролазное, чавкающее месиво грязи. Поверх этого чёрного болота из навоза и глины были внахлест брошены деревянные гати – мостки, но даже они сейчас тонули в жиже. С высоты было видно, как по всему посаду, источая столбы густого, сизого дыма, работают десятки кузен, где в поте лица ковали наконечники стрел и рогатин, правили сабли и били новые подковы, готовясь к грядущему летнему сезону – сезону возможных набегов и большой войны.
Ибо Дебрянск, волею судеб и государей ставший нерушимым щитом на западных рубежах Московской Руси, был к войне не просто привычен – он жил ею. Пограничное лихолетье было здесь не бедствием, но обыденным состоянием, воздухом, которым дышали его суровые обитатели. Каждое лето несло с собой тревожное ожидание вражеских набегов, каждое поколение мужчин знало, как держать в руках оружие и как встречать смерть, защищая родные стены.
К этому времени, лету 1538-го от Рождества Христова, город находился под рукой великих князей владимирских уже без малого сорок лет. Целое поколение выросло, не зная иной власти, чем власть грозного государя-собирателя и его потомков. Старики еще помнили литовские времена, гербы и хоругви прежних господ, но для молодых и деятельных служба Москве была единственной реальностью и единственным путем к чести, славе и достатку.
И хотя сам переход этих земель под крепкую руку Москвы спровоцировал большую войну и великое кровопролитие, для самого Дебрянска он прошёл на удивление мирно, почти буднично. Город не штурмовали вражеские полки, его не выжигали дотла в наказание за измену. Его владетельные князья, как и прочая верховская знать, приняли судьбоносное решение самостоятельно, приведя город к присяге новому государю. Так что кровь обильно лилась в полях и на переправах далеких и ближних битв, но миновала городские стены, оставив Дебрянску роль не жертвы, а важнейшего военного плацдарма – передового форпоста в землях, которые Москве ещё предстояло удержать и освоить.
До 1500 года город этот, вместе с обширными окрестными землями, принадлежал Великому княжеству Литовскому, Рускому, Жомойтскому и иных. Однако на самом рубеже XV и XVI веков правоверная, русинская знать в Литве начала испытывать невыносимое духовное, религиозное и политическое давление со стороны католической и униатской литовско-польской верхушки. Их веру ущемляли, в чинах обходили, права древних родов попирали.
В то же время великий князь владимирский Иван Великий, грозный дед Ивана, прозванного на западе Ужасным, целенаправленно и успешно проводил свою великую политику «собирания земель Руси». И вот, в 1500 году князья так называемых «Верховских княжеств» и огромной Северской земли – знатные князья Стародубские, Новгород-Северские, Трубецкие, Барятинские и прочие – владевшие исполинскими территориями от Гомеля до самой Калуги, приняли судьбоносное решение.
Они массово перешли на службу к Ивану III, присягнув Москве вместе со всеми своими уделами, городами и людьми. Брянск, являвшийся одним из ключевых центров этих земель, автоматически сменил подданство, подняв над крепостью стяг новых правителей.
Этот массовый исход целой трети государства спровоцировал кровопролитную русско-литовскую войну 1500–1503 годов. Оно и не удивительно, исход для одних был предательством для иных.
Но, как бы то ни было, московские рати, ведомые опытными воеводами, наголову, в пух и прах разбили спесивые литовские полки в великой битве на реке Ведроше. После этого тяжелейшего поражения, по Благовещенскому перемирию 1503 года, Литва была вынуждена официально признать Брянск – вместе с почти третью всей своей изначальной территории – неотъемлемыми владениями Москвы. С тех пор город стал важнейшим юго-западным щитом Руси, о который обломала зубы не одна вражеская рать.
Но то была высокая политика государей. А на самом дне этой суровой пограничной жизни, утопая в той самой весенней брянской грязи, брел по холопским делам шестнадцатилетний Гаврила.
Он шёл от ворот княжеского подворья вниз, в сторону соборной площади и торга. На его широком, ещё сохранившем следы остатков юношеской мягкости, но уже безвозвратно огрубевшем лице застыло выражение волчьей, глухой угрюмости. На правом плече, оттягивая суставы до ноющей боли, лежал тяжеленный, в полтора пуда, кожаный бурдюк. Приказчик Клим спозаранку велел ему сбегать в смолокурню на посаде и притащить вара и дёгтя для княжеских колымаг.
Старые, латаные-перелатаные отцовские сапоги промокли окончательно. Ледяная вода и навозная жижа хлюпали между пальцами, но Гаврила этого даже не чувствовал. Его душа покрылась мозолями куда более толстыми, чем ноги.
Третий год пошёл… Третий год, как не стало отца. Семёна Корсакова, сына боярского, искусного конного воина, чья жизнь оборвалась не в честном бою в чистом поле, а на плахе.
Именно там, на главной площади павшего Стародуба, и оборвалась жизнь его отца. Случилось это совсем недавно, в кровавом тридцать пятом году от Рождества Христова, когда великий князь литовский и король польский Жигимонт двинул свои рати на земли Руси.
Великий гетман коронный Ян Амор Тарновский, разгневанный непокорством осаждённых, после падения крепости повелел свершить показательную и жестокую расправу. Полторы тысячи пленённых детей боярских и служилых людей, согнанных на площадь, были вырезаны, словно стадо, предназначенное на убой. Простой люд, вырезанный в тот день, никто даже не считал.
Столь лютой была ярость гетмана к сохранившим веру дедов. Да и то, что защитники крепости под началом воеводы князя Фёдора Васильевича Овчины Телепнева-Оболенского оказали невиданное по своему ожесточению сопротивление, лишь подлило масла в огонь его гнева. Литвины и наёмная польская пехота, сумев подорвать одну из башен со стеной, надеялись на легкую прогулку до детинца.
Но вместо этого они нашли лишь смерть на каждой извилистой улочке, в каждом дворе. Горожане бились до последнего, поливая врагов кипятком и горячей смолой с крыш, рубясь на наскоро возведенных баррикадах из телег и домашнего скарба. Каждый дом превратился в малую крепость, которую приходилось брать с бою, теряя людей.
Эта весть, принесённая в Брянск уцелевшими беглецами, разнеслась по всему пограничью, а затем и Руси, заставляя стынуть в жилах кровь и скрежетать зубами от бессильной злобы. Но для Гаврилы это была не просто очередная страшная быль о жестокости врага, не просто ещё одна зарубка в бесконечной войне. Память об отце, павшем не с оружием в руках, а под ножом мясника, смешавшаяся с унижением долговой кабалы и ежедневной грязной работой, жгла его нутро калёным железом, не давая ни забыть, ни простить.
После гибели кормильца их и без того небогатое поместье быстро растащили. Крестьяне, не желая тянуть непосильное тягло за вдову с четырьмя сиротами, разбежались тёмными ночами. Земля запустела. Чтобы выжить и не дать младшим помереть с голодухи зимой, мать, Пелагея, пошла на поклон в Свенский Успенский монастырь, взяв «серебро в рост».
А долг этот, словно стервятники, цинично выкупили люди князя Василия Барятинского. Древние, высокородные Ольговичи, чьи предки владели этими землями века назад, ненавидели «безродных москальских прихвостней», каковыми они считали мелких помещиков Корсаковых, посаженных сюда Москвой для службы. Приказчик Клим заявился во двор с саблями, забрал избу, остаток земли, а вдову с детьми бросил в долговую кабалу.
И вот он, Гаврила, потомок гордого степняка-ногая, принесшего присягу Ивану Великому, наследник конного стрельца, чья меткость славилась на весь рубеж, стал навозным жуком. Тяглым скотом князя.
Юноша стиснул на ходу свободную левую руку. Под грубой, дырявой холщовой рубахой, на груди, висел на суровой нитке небольшой предмет – костяное кольцо лучника. Шибаток. Единственное, что удалось спасти и утаить от описи имущества.
По ночам, когда мать и братья засыпали в пропахшей сыростью и лошадиной мочой клети, Гаврила надевал это отполированное поколениями кольцо на большой палец правой руки. В темноте он вставал в стойку, закрывал глаза и тянул воображаемую, тугую тетиву боевого лука. Он до боли в мышцах вспоминал «степной хват», которому учил отец: как запереть тетиву между большим и указательным пальцем, как свести лопатки, как остановить дыхание.
В эти тайные ночные минуты он снова был свободным воином. А днём… днём приходилось глотать желчь, когда жирный приказчик Клим смеялся ему в лицо, швыряя под ноги недоеденную корку хлеба, и цедить сквозь зубы: «Слушаюсь, господин». Им владел страх за мать и младших, будь он один, то убил бы Клима или пал бы в попытке.
Но сегодня Гавриле казалось, что внутри него что-то надломилось окончательно. То ли весенний ветер, принёсший запах оттаявшей земли и свободы, то ли нестерпимая тяжесть бурдюка – но он чувствовал, что больше так не может. Степной лис внутри рвал прутья клетки. Хотелось бросить эту ношу в грязь, выхватить у любого встречного казака саблю и просто пойти на княжеский двор. Пусть убьют. По крайней мере, он умрёт с прямой спиной, как учил его отец.
С этими мрачными, тяжёлыми мыслями он подошёл к площади перед Покровским собором.
Обычно в этот час здесь стоял невообразимый гвалт торговли. Но сейчас Гаврила замер. Вокруг было тихо. Слишком тихо.
Люди бросили свои телеги. Сотни посадских, купцов, баб и ремесленников плотным, угрюмым кольцом теснились у соборной паперти. Упавший с плеча Гаврилы бурдюк плюхнулся в грязь, но юноша уже не обращал на него внимания. Работая локтями и крепкими плечами, он начал протискиваться вперёд, в самую гущу.
Протиснувшись он успел увидеть, как гонец, а кто бы еще это мог быть с таким видом, раскрыл свой тубус.
– Указы… Великого государя… Ивана Васильевича… Дума боярская… сам митрополит… крест целовали. Читай… вслух… всем! – прохрипел он, и повернувшись к толпе, продолжил, – А вы ведайте – государь зарок положил! Крови христианской не лить, покуда он молитву свою не окончит!
Сунув пергаменты в задрожавшие руки опешившего священника, гонец откинулся на ступени и уснул.
