Текст книги "Царь. Книга 2 (СИ)"
Автор книги: Этзель Аттилах
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)
Глава 17
Те три дня, что ушли у князя и его людей на послойную загрузку отмытой рудой и последующий розжиг всех подготовленных обжиговых ям, я посвятил почти непрерывной работе с мастерами-краснодеревщиками. Ибо именно для плотников и столяров предназначались первые настоящие инструменты, что должны были родиться из гудящего пламени плавильных печей, что затевались на берегу Неглинки.
Я велел собрать их в просторной, залитой светом палате – лучших, самых толковых и опытных, чьи руки привыкли чувствовать дерево как самих себя. Тех, кто создавал шедевры деревянного зодчества, что радовали глаз повсюду в Кремле.
Я понимал, что традиционный путь, литьё по выплавляемым восковым моделям, несмотря на всю свою древность и кажущуюся надёжность, для моих целей не годился. Он был слишком причудлив, медлителен и давал на выходе штучный, уникальный товар. А мне требовался поток.
Мой замысел был прост: навсегда порвать с эпохой единичных, неповторимых изделий, где каждый искусник часами, а то и днями, лепил из податливого воска свою единственную в мире деталь. Такой подход хорош для изготовления княжеских кубков или окладов для икон, но он был губителен для того, что я задумал.
Державе, готовящейся к стремительному рывку, нужны были не произведения ювелирного искусства, а сотни и тысячи абсолютно одинаковых, взаимозаменяемых, отлитых по единому стандарту тяжелых бронзовых и чугунных частей. И для этого требовался иной метод – стержневая формовка.
Вместо хрупких восковых лепочков, уничтожаемых при первой же отливке, я предложил им создавать многоразовые деревянные «негативы» – стержневые ящики. Прочные, выверенные до последней черты, состоящие из двух идеально подогнанных половинок. Сложил их, забил внутрь формовочную смесь, уплотнил, разобрал – и вот она, готовая пустотелая форма, ждущая раскалённого металла. Одна такая форма могла пережить десятки, если не сотни, отливок, рождая на свет вереницу совершенно идентичных деталей.
Этим мастерам, привыкшим к уникальности своего труда, предстояло стать первыми, кто создаст инструмент для массового производства, но начать им предстояло с тренировки на мягких породах дерева. Под моим пристальным наблюдением.
Пока что давать мастерам в руки морёный дуб, что уже начали свозить со всех концов государства, было бы непозволительной роскошью и откровенной глупостью. Этот почти окаменевший, пролежавший в болотах столетия чёрный материал, доставленный на подводах, что скрипели под его неимоверной тяжестью, был твёрд как железо и хрупок как стекло.
Его нельзя было просто так тесать или скоблить; он требовал совершенно иного подхода и иного, закалённого инструмента, которого у нас пока попросту не существовало. Я не поскупился, даже повелел разобрать пару массивных столов из трапезной Теремного дворца, чьи столешницы были вырезаны из цельных плах такого дуба, но всё это богатство пока лежало в стороне, под навесом, ожидая своего часа. Отдать его сейчас в руки мастеров означало бы обречь и людей на бесплодный, изматывающий труд, и бесценный материал на неминуемую порчу.
Для начала им предстояло освоить куда более податливое, но всё же крепкое и честное дерево – обычный, выдержанный дуб. Под его обработку уже был отведён длинный навес. Воздух здесь был густо пропитан терпким, пьянящим запахом свежей стружки, а над головой стоял непрекращающийся деловитый стук деревянных киянок по рукоятям стамесок и сухой, резкий скрип резцов, вгрызающихся в упругую древесину. Это была совсем не тихая и вдумчивая работа с мягким воском; здесь требовалась недюжинная физическая сила, точность глазомера и твёрдость руки, которую ещё предстояло набить.
И я был вместе с ними. Оставив на время все некритичные дела, я приходил сюда, подпоясывал рубаху и, наравне со всеми, брал в руки инструмент, вырезая из дубовой заготовки половинки будущего стержневого ящика.
Я делал это не только для того, чтобы на собственном примере обучить людей основам нового для них ремесла. Была и другая, куда более веская и личная причина: мне нужно было заново приручить это тело, согласовать безграничные знания разума с вполне осязаемыми пределами имеемых мышц. Моя голова помнила всё до мельчайших движений, но эти руки пока ещё не стали по-настоящему руками мастера. Каждое нажатие на резец, каждый удар киянки был шагом к этому единению, калибровкой, в ходе которой воля и движение сливались в одно неразрывное, безошибочное целое.
Я наблюдал за собранными людьми и видел в их глазах усердие, а в руках – талант. Это были лучшие резчики по дереву и кости, которых только можно было сыскать на Руси, способные сотворить из липы или самшита настоящее чудо. Но их искусство было искусством художника, а не инженера. Они мыслили образами и искали красоту, а я требовал от них абсолютной, бездушной точности, чуждой их ремеслу. Поэтому доверять им окончательную доводку самых ответственных деталей я пока не мог и был готов делать всё собственноручно. Ошибка даже в пару миллиметров здесь была недопустима; она означала не просто досадную неаккуратность, а брак, который подведёт в самый решающий момент.
А им, как только закалённый инструмент для морёного дуба будет готов, предстояло оттачивать руку на куда более грубых, но не менее важных вещах. Они будут вырезать формы для чугунного литья, и эта работа станет для них лучшей школой. Список необходимых для державы изделий велик: чугунные котлы, дешёвые и прочные сковороды, и, конечно же, нескончаемая череда того, что требовала армия, но чего пока что и в помине не было – круглые, как на подбор, пушечные ядра, картечь для орудий, корпуса для ручных гранат и многое, многое другое. Так что без дела люди сидеть не будут, работы хватит на годы вперёд.
Князь Щетинин, пришедший отчитаться, нашёл меня под широким навесом, в самом сердце плотницкой артели. Воздух здесь был густым, пропитанным терпким ароматом свежей стружки и тем особенным запахом энтузиазма, который источают люди, нашедшие дело по душе. Вокруг меня, на верстаках и прямо на утоптанной земле, лежали заготовки, инструменты и горы золотистых кудрей, сошедших из-под стамесок и рубанков.
Мои новые ученики с благоговением взирали, как в моих руках рождается из дерева то, что станет образцом для их будущей работы – идеальная мастер-модель, выверенная до долей миллиметра. И каждый из них уже мысленно слагал хвастливую повесть для внуков о том, как сам государь не гнушался стоять с ними плечом к плечу, обучая ремеслу и делясь тайнами мастерства.
Вся эта кипучая деятельность разворачивалась в субботний день, когда по всем церковным канонам следовало предаваться покою и молитве. Но здесь на подобные условности не обращал внимания никто. Если уж сам избранник Божий, их государь, трудится не покладая рук, то и простым смертным не престало праздно отдыхать, отлынивая от дела государственной важности.
В моих же планах, расписанных на годы вперёд, отдавать каждый седьмой день во власть религиозных предрассудков было непозволительной роскошью, граничащей с преступным расточительством. Слишком многое предстояло сделать, слишком мало было времени. Так что пока – работа без оглядки на календари и праздники. Пусть привыкают к новому ритму жизни, где высшей добродетелью является усердный труд, а не праздное шатание.
Они и слов-то таких – «выходной» или «отпуск» – в жизни своей не слыхали, живя от одного церковного праздника до другого. Ничего, придёт время, и я сам дарую им официальный день для отдыха, но только тогда, когда маховик державы раскрутится на полную мощь.
Щетинин терпеливо дождался, пока я закончу особо тонкий срез, и лишь затем начал доклад. Я слушал его, не отрывая взгляда от сложной резьбы, лишь изредка кивая в ответ на его слова о том, что обжиговые ямы заполнены доверху, а первые партии руды вот-вот будут готовы. Выслушав, я сдул с заготовки лёгкую древесную пыль и отложил инструмент.
Прикинув сколько ещё я буду нужен здесь, велел князю собирать тех же людей, что были с нами на промывочных каскадах, через два часа у ям.
Осмотрев глинобитные курганы в которых отмытый лимонит проходил процесс дегидратации и поверхностной отчистки от серы, остался доволен и тут же повёл свиту дальше.
Нашей целью было обширное, круглое строение под высокой шатровой крышей. Оно не имело глухих стен, чтобы внутрь свободно проникал спасительный сквозняк, но его циклопические размеры внушали невольное почтение. Это был единый энергетический хаб – приводная станция, чьи невидимые глазу жилы уходили прямо в чрево примыкающей к ней кузницы.
У коновязи, в тени раскидистого вяза, мерно пережевывая сухое сено, стояли восемь исполинских волов. Могучие, широкогрудые животные-кастраты с налитыми, бугристыми мышцами под лоснящейся рыжей шкурой и влажными, флегматичными глазами.
Точнее, так они виделись глазам современников, для которых эти животные были вершиной тягловой мощи. Это были волы из так называемого «нарядного» или «пушечного» обоза, куда по особому государеву прибору отбирали самых крупных и сильных быков со всего государства, способных на неровных, разбитых дорогах перетаскивать исполинские осадные бомбарды.
Современный артиллерийский осадный парк состоял из орудий, отлитых ещё при Иване III, и весят они почти по десять тонн, считаясь при этом не просто оружием, а подлинным символом мощи и технологическим чудом. Перемещение таких монстров требовало запрягать в единую упряжь десятки пар лучших волов. И вот, глядя на этих «лучших», я с трудом сдерживал горькую усмешку.
Для меня, человека из будущего, эти «исполины» выглядели откровенными доходягами. Ростом в холке едва достигающие ста двадцати сантиметров, с живым весом, вряд ли превышающим триста пятьдесят килограмм, они походили скорее на худосочных бычков-отъёмышей, которых в моём времени едва отняли от мамкиного вымени, а не на мощных тягловых животных.
Любой современный мне фермер, выстави он такое на ярмарку, стал бы посмешищем. Но здесь, в шестнадцатом веке, на фоне повсеместного мелкорослого и вечно недокормленного крестьянского скота, они и впрямь казались гигантами. Впрочем, имеем, что имеем – ни племенных заводов с искусственным осеменением, ни возможности закупить поголовье элитных пород где-нибудь в Европе у меня не было.
Конечно, можно было бы, запершись на неделю в палатах, на скорую руку набросать учебники по основам селекционной работы, изложив принципы, открытые каким-нибудь Робертом Бейквеллом лишь в восемнадцатом веке. Но я прекрасно понимал, что в животноводстве есть одно железноее правило, высеченное веками опыта: «Порода заходит через рот».
Любые, самые гениальные селекционные изыскания и инбридинги обратятся в прах без стабильной, обильной и разнообразной фуражной базы. А откуда ей взяться на Руси шестнадцатого века? Крестьянская скотина месяцами стояла в тёмных, тесных хлевах на протяжении долгого зимнего стойлового периода, питаясь в лучшем случае прелым сеном с заливных лугов, а чаще – гнилой соломой. О сочных, питательных кормовых культурах, вроде клевера или турнепса, которые стали основой аграрной революции в Европе, здесь и не слыхивали.
Весной на пастбища выгоняли настоящих скелетов, обтянутых кожей. Как в таких условиях говорить о приросте массы или селекции по экстерьеру? Всё это упиралось в глубочайший кризис сельского хозяйства, которое, в свою очередь, страдало от отсутствия качественного инструмента, но это была лишь вторая по значимости проблема.
Главным же проклятием земли было и остаётся тотальное «навозное голодание» полей. Без массированного внесения удобрений – навоза, торфа, компоста, а в перспективе и минеральных – рассуждать о какой-либо аграрной революции было невозможно, даже будь у меня под рукой целый парк новеньких тракторов «Кировец».
Эта простая истина отлично прослеживается на примере куда более близкого мне по времени аграрного сектора в СССР. Даже с тотальной механизацией через Машинно-тракторные станции, с героической, но зачастую бездумной распашкой казахстанской целины, с гигантскими проектами по мелиорации и использованию торфа, страна не могла прокормить себя.
И лишь с началом хрущёвской программы «большой химии», когда по всему Союзу начали строиться гигантские химкомбинаты, производящие азотные и фосфорные удобрения, начался робкий, нестабильный, но всё же рост урожайности. Да и с ней, как я помню, каждый год превращался в отчаянную «борьбу за урожай», а полки магазинов так и не ломились от изобилия. Тут, конечно, был и вопрос в чудовищной организации труда и бездарной концентрации ресурсов, но сам факт говорит о многом: без химии даже трактор – дорогая и бесполезная игрушка, неспособная победить законы агробиологии.
Вот так, глядя на этих флегматичных, понурых волов, безэмоционально пережёвывающих сено, я мыслями вновь и вновь возвращался к проклятому крестьянскому вопросу в удручающих реалиях шестнадцатого века, с его неумолимо наступающим пиком Малого ледникового периода. Год от года климат будет становиться холоднее, непредсказуемее, сокращая и без того короткий вегетационный период. И что-то мне подсказывало, что если я в ближайшие годы не решу эту фундаментальную проблему продовольственной безопасности и не заложу основы для аграрного прорыва, то все мои гениальные начинания с металлургией, пушками и мануфактурами будут надёжно похоронены в начале следующего, семнадцатого века.
Похоронены под чудовищными климатическими катастрофами, которые мне были известны не только из учебников истории. Великий голод 1601–1603 годов, спровоцированный, как считается, извержением вулкана в далёком Перу, но лёгший на уже остывающую почву Ледникового периода, унёс до трети населения страны и стал детонатором Смутного времени, ввергнувшего государство в кровавый хаос. Не решив вопрос с хлебом сейчас, я своими же руками строил для потомков колосса на глиняных ногах, который рухнет при первом же серьёзном заморозке, увлекая за собой в бездну и династию, и саму идею единой, сильной державы в максимальных границах средневековой Руси.
Но это не означало, что, размышляя о глобальных вызовах, я мог позволить себе пренебречь тем, что находилось прямо у меня под ногами. Напротив, весь мой накопленный опыт кричал о том, что именно с таких мелочей и начинаются большие перемены. Взгляд, знающий как выискивать узкие места в сложных производственных цепочках, мгновенно цеплялся за то, что можно было исправить здесь и сейчас, получив быстрый и осязаемый эффект.
На истоптанной земле прямо возле волов валялось тяжёлое деревянное ярмо, которое плотники только что сняли, чтобы подогнать по размерам новое.
Я остановился, ткнув носком сапога в отполированное бычьим потом и вековым трением дерево старого ярма.
– Тишка, – негромко позвал я плотницкого старосту. Тот моментально вынырнул из-за спин и пал на колени, комкая в руках шапку. – Твоих ли рук дело сбруя сия тягловая, что для волов делана?
– Так, государь-батюшка, артелью нашей резали, – глухо ответствовал плотник, не смея поднять очей. – Строго по дедову обычаю гнули, из дуба. На выю скотине класть, дабы тянула справно и воз не косило.
– По дедову обычаю, молвишь? – я скривил губы в усмешке, подняв взгляд на тучную, подобную горе, тушу вола. – В том и беда, Тишка, что деды наши физики не ведали, а анатомии и в глаза не видывали. Восстань и зри.
Свита за моей спиной недоумённо и суеверно переглянулась, услышав незнакомые, режущие слух слова. Я же подошёл к волу почти вплотную. Животное лишь шумно выдохнуло через мокрые ноздри, обдав меня тёплым летучим запахом сена.
– Силен вол, спору нет, – начал я, указывая рукой на мощную, вздымающуюся горой холку. – Но егда возлагаете вы ему вашу долблёную колоду на выю, куда ложится вся немыслимая тяжесть воза али ряда[4]4
ряд – механизм
[Закрыть]? На горло. На нежную плоть гортани и жилы кровяные. Всякое усилие, всякий натужный шаг, коим зверь тянет груз, вдавливает ярмо ему прямо в дыхало! Он сам себе удавкою выю давит!
Я обвёл взглядом напряжённые лица свиты. Щетинин нахмурился, явно примеряя сказанное к обозам своего оружейного приказа.
– Оттого и валится вол оземь, едва груз становится воистину тяжек, – я ударил ладонью по старому ярму у ног. – И его уж никаким кнутом не поднять, ибо зверю дыхания не хватает! Вся его тяга пропадает втуне, гибнет по недомыслию.
Я с презрением пнул носком сапога тяжёлую дубовую колоду. Деревяшка, весившая никак не меньше килограмм пятнадцати, с треском отлетела на десяток метров, кувыркаясь в пыли.
По толпе прошёлся испуганный вздох, перешедший в недоумённый ропот. Отшатнулся даже Щетинин, не говоря уже о людях попроще. Никто не ожидал подобной, почти нечеловеческой для семилетнего, хрупкого на вид мальчика, силы. Все взгляды, полные страха, изумления, но и невольного восхищения, были прикованы ко мне.
– Посему слушайте наказ мой: сии старые ярма шейные изрубить топорами на растопку горнов. А наместо них сладить новые. Бумагу!
Лишь только прозвучала команда, из замершей в почтительном молчании свиты бесшумно, словно тени, выступили двое слуг. В три выверенных, почти механических движения они разложили передо мной лёгкий походный столик из полированного ореха на скрещённых ножках. На его поверхности в идеальном порядке расположилось всё потребное: тяжёлая серебряная чернильница с гербом, стопка плотных, почти хрустящих листов голландской бумаги, горсть свежеочинённых гусиных перьев и песочница.
Все, от самих слуг до князя Щетинина, затаили дыхание, ловя каждое движение моей руки. Я небрежно взял перо, обмакнул острый кончик в чернила и, не дав стечь лишней капле, склонился над листом. Под моим пером, движущимся быстро и без единой помарки, на бумаге стал проступать чертёж. Никаких лишних линий, никаких сомнений – лишь чёткая и ясная схема, понятная даже самому простому плотнику.
На бумаге родилось совершенно иное: широкий, искусно выгнутый по форме бычьего лба брус. От его краёв отходили два широких и прочных сыромятных ремня, предназначенных для крепления у самого основания рогов. Ещё несколько уверенных штрихов – и я добавил подкладку из толстого войлока, дабы дерево не натирало кожу, показав, как именно оно должно прилегать к черепу, передавая тягловое усилие напрямую на мощный скелет животного. Эта до гениальности простая конструкция именовалась лобовым или испанским ярмом.
– Сладить по сему образцу! – я протянул чертёж остолбеневшему Тихону. – Десяток для почину.
Решив закрепить чертёж с живым пособием, подозвал его к волу и начал объяснять.
– Вол не грудью тянет. Он затылком упирается. В сей упряжи вся его сила бычья, весь костяк от хвоста до темени единым рычагом сработает! Меж ним и грузом боле не будет хрипящего горла. В ярме сём лобовом скотина не задохнётся вовек, а тягловое усилие её на треть, а то и вполовину возрастёт. Боле тяги – меньше кнута. Уразумел ли?
– Уразумел, государь-батюшка! – восторженно закивал Тихон, хлопая себя по ляжкам, внезапно осознав всю простую и безжалостную гениальность решения. – Экая премудрость! До такого век не додуматься! Лбом-то, лбом упираться… Воистину речешь, вся сила бычья в рогах!
Оставив его переваривать это анатомическое откровение, я развернулся и шагнул под своды шатровой крыши манежа. Здесь, в центре ровного, утрамбованного до состояния камня земляного круга диаметром ровно в десять метров, возвышалось то, ради чего я пришёл сюда сегодня.
Главный привод. Сердце завода.
Глава 18
Из самого центра земли, словно колонна древнего храма, поднимался колоссальный, вертикально установленный дубовый столб толщиной в сантиметров сорок. Комлевой, высушенный дуб. На высоте двух метров от земли к нему, подобно гигантскому деревянному зонту, намертво крепилось большое цевочное колесо. Его размах потрясал воображение человека шестнадцатого века – четыре с половиной метра в диаметре это немало даже в иные времена.
Я подошёл вплотную к деревянному колоссу.
– Сказывай, Тишка. Всё ли по чертежам моим, до последней зарубки учинено?
Тихон подоспел следом, с благоговейной гордостью поглаживая ладонью отполированное дерево центрального вертикального столба.
– Всё сотворено, государь-батюшка, черта в черту, как по-писаному! Столб сей осевой в основании своём кованым стальным штырём венчан, дабы не щепился. Опирается же штырь тот в чашу чугунную, по слову твоему отлитую. Чаша же та в камень-основание на полторы меры* вглубь вмурована! И залили мы её всклянь салом свиным, с дёгтем вперемешку вытопленным. Крутится столб сий, аки по гладкому льду, без единого скрипа да натуги.
Я придирчиво осмотрел конструкцию снизу. Подшипник скольжения был сделан примитивно, но на века. Для низкооборотистых тяжеловесных механизмов, не ведающих сумасшедших центробежных сил, густая смесь животного сала с дегтем – идеальная, выверенная веками смазка, не вымываемая влагой и не коксующаяся от трения.
Убедившись в прочности основания, я задрал голову, переводя взгляд выше, на исполинское зубчатое колесо, нависающее над нашими головами плотной деревянной тучей.
– Из коего древа зубья тяговые резаны? И счетом их колико? – спросил я, при этом не поленившись начать считать их лично.
– Из граба комлевого тесаны, государь! Тверже того древа во всей Москве ныне не сыскать. Лучшие топоры об него притупили, клинья изломали, покуда тесали да в размер выгоняли! А числом их ровно семьдесят два. Как на чертеже и наказано было. Вколочены в обод намертво, насвозь пробиты да дубовыми клиньями расклинены! Вовек не вырвет!
– Добро, – коротко кивнул я, перепроверив слова старосты плотников, и направился к самому краю утоптанного манежа, туда, где мощные зубья большого колеса входили в тесное зацепление с исполнительным механизмом.
Здесь, надёжно закреплённый в мощных, перекрещенных деревянных станинах, прорубаясь сквозь бревенчатую стену, тянулся внутрь кузницы толстый горизонтальный вал. На самом конце этого вала, прямо под убийственным давлением зубьев колеса, была ювелирно насажена «баклуша» – малая зубчатая шестерня.
Я повернулся к остальным сопровождающим, которые с приоткрытыми ртами, забыв обо всём, разглядывали переплетение дерева и железа.
– Вникайте в цифирь и уряд[5]5
уряд – механика
[Закрыть], ибо таких рядов нам надобно сотни и сотни, – сказал я, указывая на зубчатую передачу. – Вол для урядника[6]6
урядник – механик
[Закрыть] есть главный помощник. Одно лишь худо: скотина сия упряма, хоть силой и велика, да зело тихоходна. Тяжек у быка шаг, оттого и скорость его – менее меры в миг[7]7
миг – секунда
[Закрыть]. На круге сём манежном, обойдя его весь по краю, две пары волов учинят едва ли полтора оборота за резу[8]8
реза – минута
[Закрыть]. Скорость ничтожная.
Я обвёл взглядом свиту, слушающею меня, как заворожённого.
– Ежели силу от того столпа вращающегося напрямую взять да в кузню завести, то меха наши печные воздыхать станут реже, нежели старец на одре смертном. А молот будет ударять дважды за резу всего. Этак крица льдом изойдёт, покуда из неё шлак выбьешь.
Те кто понимал в этом, тут же согласно закивали.
– Зрите же на шестерню малую, на баклушу сию, – я постучал пальцем по брусу, прижимающему вал. – Колико в ней зубьев посажено?
– Дюжина, государь. Ровно два-на-десять шипов грабовых сосчитал, – быстро ответил один из дьяков Строгонова.
– Истинно. В колесе большом – семьдесят два зуба. В малом же – два-на-десять. Поделим большее на малое, и каков будет ответ? Уряд передачи. Один к шести.
Я увидел, как в их глазах забрезжило понимание. Искусство умножения скорости за счёт диаметров шестерён на Руси применялось на ветряных и водяных мельницах, но здесь, в металлургии, осознанное, математически рассчитанное применение всё ещё казалось им свежим и новаторским решением.
– Сие означает, что покуда волы на дворе, пыхтя да копытами переступая, сотворят единый оборот, сей вал в кузне провернётся шесть крат! И скорость его вращения там, где куют металл, будет без малого десять оборотов за резу. Мы медленную мощь скотью обращаем в яростную быстроту.
– Чудны дела твои, Господи… – потрясённо прошептал один из целовальников, благоговейно смотря на баклушу.
– То не Господни дела, но разум человечий, Им же в угоду дарованный, – холодно осадил я мистицизм ключника. – Однако есть в ряде сём часть малая, без коей вся хитрость наша в щепу разлетится. Зрите семо. Со вниманием.
Я подвёл их к самому неприметному узлу манежа. К тому месту, где короткий участок горизонтального вала от баклуши стыковался с длинным основным валом, уходящим сквозь стену в кузню. Оба массивных бревна были стянуты мощной кованной муфтой-трубой. А насквозь через эту муфту и оба деревянных вала был туго вбит… простой деревянный колышек.
– Игнашка. Ты кузнечным делом ведаешь, труды их знаешь. Поведай же, что станется с рядом сим, ежели подмастерье зазевается? Ежели крицу под бойком перекосит, али, паче того, тяжкий нос молота накрепко заклинит о споможник[9]9
споможник – суппорт
[Закрыть]? Что тогда?
Ключник побледнел, воочию представив картину катастрофы.
– Быть беде неминучей, государь… Молот встанет колом. Кулак железный на валу упрётся в хвост накрепко. Вал застопорится в мгновенье ока. А волы-то во дворе, скотина несмышлёная! Они-бо в новых ярмах лбами со всей своей силищей напирать будут! Разнесёт всё к бесовой матери! Шестерни в муку измолотит, столб срединный с корнем вывернет, крышу повалит, все труды многодневные прахом пойдут! Спасайся кто может!
– Истинно так, Игнашка. Коли не усмотреть, мощь сия необузданная сама себя и пожрёт, разорвав всё в щепы. Но зри семо, на муфту сию кованую. Что удерживает два вала воедино, не давая им провернуться?
– Колышек, вестимо… древяной, гладкий. Сосновый, почитай? В три зерномеры не боле, – неуверенно проговорил он, приглядываясь. – Странно и зело боязно сие, государь. В узле таковом, где сотни тыщевесов силы обращаются, надобно штырь кованый, в два перста толщиной, вколачивать! Дабы валы вовек не расцепились
– Дабы штырь твой передал удар гибельный обратно на шестерни и в прах их измолотил? Никак нет, Игнашка. В сём и сокрыта главная и самая лютая хитрость ряда сего. Чека срезная. Охранитель последней надежды.
Я дотронулся побелевшим пальцем до простого соснового цилиндрика, торчащего из металла.
– Вытесан он из сосны мягкой. При работе мирной, егда меха дышат, а молот бьёт справно, крепости сосны сей в аккурат достанет, дабы удержать ворот и передавать силу. Но… – я поднял палец кверху, – аще молот поймает «клина», и вал в кузне вмиг застопорится, напряжение на ворот возрастёт десятикратно. И что же станется? Рванут ли волы упряжь свою?
Свита молчала, боясь дышать.
– Никак нет. Взамен того, вот сей сосновый колышек со треском сухим и громким срежет муфтою кованой, аки клинком! В единый миг! Лопнет сосна. Вал первый, что от волов крутится, от бремени освободится и станет вращаться вольно, вхолостую внутри трубы. Волы и шагу не убавят, пойдут далее по кругу, беды не чуя и не ломая выи свои. Вал же долгий, с молотом заклинившим, – встанет намертво.
Я усмехнулся, глядя на ошарашенные лица.
– И всё тут! Ни единого ремня рваного. Ни единого зуба на шестерне ломаного. Мастер лишь сплюнет в сердцах, возьмёт клещи, поправит крицу застрявшую, выбьет выколоткой остатки чеки срезанной и в двадцать мгновений вобьёт в гнездо новую, загодя вытесанную сосновую палочку. Мы уберегли сердце машины железной щепкою сосновой, ценою в грош! Часть, что нарочито слабой сотворена, дабы сломиться во спасение целого.
В манеже повисла гробовая тишина. Лишь откуда-то с реки доносился монотонный плеск воды. Дьяки, князь, ключники… все они смотрели на меня не как на земного правителя, изрекающего указы. Они смотрели как на человека, познавшего тайны строения мироздания.
– Ступайте за мною внутрь, – я развернулся и решительно шагнул в тёмный зев недостроенной кузницы, следуя вдоль массивного трансмиссионного вала. За мной гуськом, стараясь ступать почтительно и бесшумно, потянулась вся делегация.
Внутри кузни было сумрачно, пахло свежей смолистой стружкой, раскалённым железом и вонючим рыбьим жиром. Вдоль внешней стены, прямо под вращающимся толстым валом, стояли три исполинских, клиновидных кузнечных меха, каждый длиной в добрую сажень. Их тяжёлые деревянные створки были раскрыты, а толстая бычья кожа, соединяющая доски, натянута и лоснилась от пропитки.
– Игнашка, – я повернулся к замершему ключнику. – Поведай мне пред князем и прочими. В чём главная немощь сыродутных горнов, на коих люди твои трудятся, егда железо в лесах варите? Отчего же выход столь мал, а крицы выходят студены, ноздреваты да с камнем вперемешку?
Игнат откашлялся, польщённый тем, что государь, в который раз, спрашивает его о делах, выделяя среди прочих.
– Ведомо отчего, государь. Печь-кормилица наша дышать должна бы ровно, аки зверь живой. Мужики-то ведь меха руками да ногами на доски топчут: как нажмёшь всем весом – ветер лютый пойдёт в фурму, а как отпустишь, дабы мех духу свежего набрал – так ветер в печи и стихнет. И в ту самую тишь дух студеный с улицы сквозь колошник в нутро горна и тянет, отчего жар печной вмиг падает. Уголь зазря прогорает, а железо стынет и козлится. Не успевает свариться в слезу.
– Воистину в самую суть зришь, хвалю, – одобрительно кивнул я. Физика горения была проста: угарный газ, тот самый агент, что вытягивал кислород из оксида железа, образовывался лишь при постоянном, мощном избытке кислорода и колоссальной температуре. Малейшая пауза, глоток холодного воздуха – и реакция восстановления обрывалась. – Дуновение ветра не должно прерываться ни на миг единый. В печи надобна буря беспрестанная, воющая гулом!
Я уверенно указал на горизонтальный вал, нависающий над мехами. Кузнецы князя изрядно попотели над ним, выковывая нужную мне геометрию. На толстом деревянном бревне были намертво насажены три стальных, изогнутых колена – кривошипа. От каждого кривошипа вниз уходил прочный дубовый шатун-тяга, подвижно соединённый с нижней доской соответствующего меха.
– Воззрите же и узрите силу геометрии! – мой голос прокатился под бревенчатой крышей. – Колена сии железные на валу укреплены не как Бог на душу положит. Разведены они звездою! Меж каждым из них – треть верного круга.
Я видел, как люди принялись щуриться в полумраке, пытаясь сопоставить мои слова с тем, что видели.
– Помыслите же: егда вал сей в быстрое вращение придёт, что содеяться должно? В любой наималейший миг, покамест один мех до предела сжат и с шипением яростным всю мощь свою ветряную в топку извергает, второй уж полпути вниз прошёл, сжимаясь и воздух продавливая. Третий же в тот же самый миг пасть свою разверзает во всю ширь, жадно заглатывая свежий воздух из кузни! И в нашей общей медной трубе, что дыхание их воедино соберёт да в горн поведёт, не будет ни мига промедления! Лишь ровный, гудящий, подобный урагану поток! Без трепыханий и рывков. Уголь в печи вспыхнет и будет сиять белым, нестерпимым для глаза светом, аки солнце в ясный полдень!
