Текст книги "Рождественские сказки Гофмана. Щелкунчик и другие волшебные истории"

Автор книги: Эрнст Теодор Амадей Гофман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 42 страниц)

Когда кончился завтрак, и князь, и министр воскликнули:

– Что за ангел этот действительный тайный советник!

– Слушай, – сказал Фабиан своему другу Бальтазару, – ты имеешь такой счастливый вид, твои глаза блестят таким небывалым огнем! Ты чувствуешь себя счастливым? Ах, Бальтазар, быть может, ты грезишь в блаженном сне, но я должен тебя разбудить, это долг друга.

– Что с тобой? Что случилось? – спросил пораженный Бальтазар.

– Да, – продолжал Фабиан, – я должен сказать тебе это. Приготовься, мой друг! Подумай, что ни одно несчастие в этом мире, быть может, не поражает так страшно, но ни одно не переносится легче этого. Кандида…

– Боже мой, – в ужасе воскликнул Бальтазар, – что с Кандидой?! Она уехала? Она умерла?

– Успокойся, успокойся, мой друг, – сказал Фабиан, – Кандида не умерла, но для тебя она все равно, что умерла. Узнай, что Циннобер сделан действительным тайным советником и почти жених прелестной Кандиды, которая, не знаю уж отчего, по-видимому, совершенно без ума от него.

Фабиан думал, что Бальтазар разразится ужасными отчаянными жалобами и проклятиями. Вместо всего этого он сказал со спокойной улыбкой:

– Если это не более того, то это еще не такое несчастье, чтобы я мог огорчиться.

– Ты, значит, больше не любишь Кандиду? – с удивлением спросил Фабиан.

– Нет, – отвечал Бальтазар, – я люблю это небесное дитя, эту дивную девушку со всей страстью, со всей мечтательностью, какие только могут наполнять душу юноши! И я знаю, о, я знаю, что Кандида тоже меня любит, и только проклятые чары ее околдовали. Но вскоре я разорву нити этого колдовства, вскоре я уничтожу недоброе начало, которое опутало бедную девушку…

Тут Бальтазар рассказал другу о том необычайном человеке, которого он встретил в лесу в такой странной обстановке. Он закончил тем, что, когда грудь его пронизал луч из набалдашника этого волшебного существа, у него явилась уверенность, что Циннобер никто иной, как колдун, силу которого уничтожил тот человек.

– Ах! – воскликнул Фабиан, когда друг его замолчал. – Как можешь ты, Бальтазар, как можешь ты думать такие безумные и странные вещи? Человек, которого ты считаешь волшебником, есть никто иной, как доктор Проспэр Альпанус, который живет в своем имении близ города. Правда, что про него ходят самые странные слухи, так что можно бы было считать его вторым Калиостро, но он сам в этом виноват. Он любит прикрываться мистической дымкой, принимать вид человека, знакомого с сокровенными тайнами природы, которому подвластны неведомые силы, и имеет при этом самые странные обычаи. Так, например, его экипаж так чудно устроен, что человек с такой огненной и живой фантазией, как у тебя, друг мой, легко может принять его за явление из какой-то безумной сказки. Но послушай. Его кабриолет имеет форму раковины и весь посеребрен, а между колесами есть органчик, который играет сам собой, когда экипаж едет. То, что ты принял за серебряного фазана, был, конечно, его маленький жокей, одетый в белое платье, а лопасти развернутого зонтика ты, конечно, принял за крылья бронзового жука. Своим белым лошадкам он приделал большие рога, что действительно придает им сказочный вид. Но верно то, что у доктора Альпануса есть прекрасная испанская трость с великолепным сверкающим кристаллом в виде набалдашника, о чудесном действии которого рассказывают много сказочного или, лучше сказать, много врут. Сверкание этого хрусталя будто бы не может выдержать ни один человеческий глаз. Если же доктор прикроет его тонким покровом и на него пристально посмотреть, в нем должен появиться, как в зеркале, образ особы, которую носят в сокровенных мыслях…

– В самом деле? – перебил Бальтазар. – Это действительно рассказывают? Что же еще говорят про доктора Проспэра Альпануса?

– Ах, – отвечал Фабиан, – не требуй от меня, чтобы я рассказывал про разные глупые штуки и фокусы. Ведь ты знаешь, что до сих пор есть такие чудаки, которые наперекор рассудку верят во все так называемые чудеса няниных сказок.

– Уверяю тебя, – сказал Бальтазар, – что я вынужден сам присоединиться к числу этих чудаков, лишенных здравого разума. Посеребренное дерево не то, что прозрачный, блестящий хрусталь, органчик звучит совсем не так, как гармониум, серебряный фазан не жокей и зонтик не бронзовый жук. Или тот чудный человек, которого я встретил, не доктор Проспэр Апьпанус, про которого ты говоришь, или доктору действительно подвластны необычайные тайны.

– Чтобы окончательно излечить тебя от твоих странных мечтаний, – сказал Фабиан, – лучше всего будет, если я сведу тебя прямо к доктору Проспэру Альпанусу. Там ты сам убедишься в том, что доктор самый обыкновенный врач и вовсе не разъезжает с единорогами, серебряными фазанами и бронзовыми жуками.

– Друг мой, – сказал Бальтазар, и глаза его засверкали, – ты выразил сокровенное желание моего сердца. Мы с тобой сейчас же отправимся.

Вскоре друзья стояли перед запертой решеткой парка, среди которого стоял загородный дом доктора Проспэра Альпануса.

– Как же мы войдем туда? – сказал Фабиан.

– Я думаю, нужно постучаться, – сказал Бальтазар и взялся за металлическую ручку, которая была приделана у самого запора.

Едва он взялся за ручку, как начался подземный гул, похожий на отдаленный гром, который раздавался, по-видимому, в самых недрах земли. Дверь решетки медленно отворилась, друзья вошли и направились по длинной узкой аллее, обсаженной деревьями, в конце которой виден был дом.

– Уж не чуешь ли ты и здесь чего-нибудь сверхъестественного или волшебного? – спросил Фабиан.

– Мне кажется, – сказал Бальтазар, – что способ, которым открылась решетка, не так уж прост, и, кроме того, не знаю уж отчего, все здесь кажется мне чудесным и магическим. Ну, где это виданы такие великолепные деревья, как в этом парке? И каждое дерево, каждый куст со своими блестящими стволами и изумрудными листьями точно будто принадлежат какой-то незнакомой стране.

Фабиан заметил двух лягушек необычайной величины, которые у самой двери-решетки прыгнули в сторону от друзей, когда они входили.

– Хорош парк, в котором водится такая гадость, – сказал Фабиан и нагнулся, чтобы поднять с земли камешек, которым хотел запустить в веселых лягушек. Лягушки прыгнули в кусты и уставились на него оттуда блестящими человеческими глазами.

– Постойте, постойте! – воскликнул Фабиан, прицелился в одну из лягушек и бросил камень.

В эту минуту какая-то маленькая безобразная женщина, сидевшая на дороге, проквакала:

– Грубиян, не смей трогать честных людей, которые добывают свой хлеб тяжелой работой в саду.

– Пойдем, пойдем! – в ужасе забормотал Бальтазар.

Он отлично заметил, что лягушка превратилась старую женщину, а взгляд, брошенный в кусты, убедил его в том, что другая лягушка превратилась теперь в человечка, который занимался прополкой сорной травы.

Перед домом была большая красивая лужайка, на которой паслись два единорога, причем в воздухе звучали самые дивные аккорды.

– Ты видишь, ты слышишь? – сказал Бальтазар.

– Я вижу только двух белых лошадок, которые щиплют траву, – отвечал Фабиан, – а в воздухе звучат, вероятно, эоловы арфы, развешанные по деревьям.

Чудная простая архитектура довольно большого одноэтажного дома восхитила Бальтазара. Он позвонил у двери, которая сейчас же открылась, и большая птица вроде страуса, блистая золотисто-желтым опереньем, появилась перед друзьями на месте швейцара.

– Ну, смотри, какая дурацкая ливрея, – сказал Фабиан Бальтазару. – Если мы захотим дать этому молодцу на водку, я не знаю, есть ли у него рука, чтобы положить деньги в карман. – Тут он подошел к страусу, взял его за блестящие фиолетовые перья, торчавшие у него под клювом на шее, как богатейшее жабо, и сказал: – Доложи-ка о нас господину доктору, милейший приятель!

Но страус сказал только: «Купрррр…» и укусил Фабиана за палец.

– Тысячу чертей! – воскликнул Фабиан. – Да ведь это, в самом деле, должно быть, какая-нибудь проклятая птица.

В эту минуту где-то отворилась дверь, и сам доктор вышел навстречу друзьям. Это был бледный худой человек. На голове у него была бархатная шапочка, из-под которой струились прекрасные длинные кудри, на нем была темно-желтая индийская одежда и маленькие красные сапожки, отороченные не то пестрой шкуркой, не то блестящими перьями какой-то птицы. Лицо его выражало спокойствие и величайшее добродушие. Странно было только то, что при ближайшем рассмотрении и при более пристальном взгляде начинало казаться, что из лица его выглядывает еще какое– то маленькое личико, точно из какого-то стеклянного домика.

– Я увидел вас в окно, господа, – сказал Проспэр Альпанус с приятной улыбкой тихим и немного протяжным голосом, – я заранее уже знал, по крайней мере, относительно вас, любезный Бальтазар, что вы ко мне придете. Пожалуйста, идите за мной.

Проспэр Альпанус ввел их в высокую круглую комнату, обвешенную голубыми занавесками. Свет проходил сверху через окно, проделанное в куполе, и падал на гладко отполированный мраморный стол, поддерживаемый сфинксом, который стоял среди комнаты. Кроме этого в комнате не замечалось ничего особенного.

– Чем могу вам служить? – спросил Проспэр Альпанус.

Тогда Бальтазар собрался с духом и рассказал все, что происходило с Циннобером, начиная с его первого появления в Кэрепесе, и закончил тем, как он дошел до твердой уверенности в том, что он, Проспэр Апьпанус, тот самый благодетельный маг, который разрушит отвратительные чары Циннобера.

Проспэр Альпанус погрузился в глубокую думу; наконец, когда прошло уже не менее двух минут, он сказал с серьезным лицом значительным тоном:

– Из всего того, что вы мне рассказали, Бальтазар, я вижу, что не подлежит никакому сомнению, что с Циннобером было какое-то таинственное приключение. Но, прежде всего, нужно знать врага, с которым борешься, и причину, действию которой желают помешать. Остается убедиться в том, что Циннобер никто иной, как подземный человек. Мы сейчас это все увидим.

Тут Проспэр Альпанус подошел к одному из шелковых шнурков, которые свешивались с потолка. Одна из занавесок раздвинулась, и показались большие фолианты в золоченых переплетах и изящная, легкая как воздух, витая лестница из кедрового дерева. Проспэр Апьпанус влез на лестницу и достал с верхней полки фолиант, который он положил на мраморный стол и тщательно смахнул с него пыль большой метелкой из блестящих павлиньих перьев.

– Эта книга, – сказал он, – трактует о подземных человечках. Быть может, вы найдете в ней враждебного вам Циннобера, и тогда он будет в наших руках.

Когда Проспэр Апьпанус открыл книгу, друзья увидали множество тщательно раскрашенных гравюр, изображавших самых удивительных и безобразных человечков с противными рожами, каких только можно себе представить. Но, когда Альпанус дотрагивался до одного из таких человечков, нарисованных на странице, он делался живым и начинал пресмешно скакать по мраморному столу, прищелкивая пальчиками и выделывая своими кривыми ножками разные прыжки и антраша и припевая: «Кварр, квапп, пирр, папп» до тех пор, пока Проспэр Альпанус не брал его за голову и не клал обратно в книгу, где он сейчас же разглаживался и превращался в пеструю картинку.

Таким образом, были пересмотрены все картинки в книге, но как ни хотелось иногда Бальтазару воскликнуть: «Вот он, это Циннобер», он должен был, однако, согласиться, вглядевшись попристальнее, что человечек был совсем не Циннобер.

– Это, однако, удивительно, – сказал Проспэр Апьпанус, когда книга была пересмотрена. – Но, может быть, – продолжал он, – Циннобер есть дух земли. Мы сейчас посмотрим.

Тут он с редким проворством взобрался на кедровую лестницу, принес другой фолиант, тщательно стер с него пыль, положил его на мраморный стол и открыл его со словами:

– Эта книга трактует о духах земли, быть может, в ней мы найдем Циннобера.

Друзья опять увидели множество тщательно раскрашенных гравюр, изображавших безобразных и отвратительных темно-желтых чудовищ. Когда же Проспэр Альпанус до них дотрагивался, они разражались плаксивыми жалобами, а потом с трудом отделялись от листов и, охая и ворча, извивались по мраморному столу до тех пор, пока доктор не клал их снова в книгу.

И между этими тоже Бальтазар не нашел Циннобера.

– Странно, очень странно, – сказал доктор и погрузился в глубокое раздумье. – Это не может быть царь жуков, – продолжал он, – потому что царь жуков, как мне доподлинно известно, занят теперь в другом месте. Паучий маршал – тоже нет, потому что тот хоть и дурен собой, но умен и ловок, и живет трудами рук своих, не присваивая себе чужой работы. Удивительно, просто удивительно!

Он помолчал еще несколько минут, так что можно было ясно слышать разные странные голоса, которые звучали вокруг него то отдельными нотами, то полными, колеблющимися аккордами.

– У вас всегда и везде есть прекрасная музыка, господин доктор, – сказал Фабиан.

Но Проспэр Альпанус не обращал на него никакого внимания, он пристально смотрел в глаза Бальтазару, и сначала протянул к нему обе руки, а потом стал двигать концами пальцев, точно будто окропляя его невидимыми каплями.

Наконец, доктор взял Бальтазара за обе руки и сказал с дружелюбной серьезностью:

– Только чистейший консонанс психического принципа в законе дуализма благоприятствует той операции, которую я сейчас предприму. Идите за мной.

Друзья последовали за доктором через множество комнат, где, кроме разных диковинных зверей, занимавшихся чтением, писанием, рисованием и танцами, они не встретили ничего замечательного до тех пор, пока не отворились перед ними створчатые двери, и друзья очутились перед густой завесой, за которой исчез Проспэр Альпанус, оставив их в полной темноте. Завеса раздвинулась, и друзья оказались в яйцевидном зале, в котором струился магический полусвет. Когда они смотрели на стены, им казалось, что глаз их теряется в необозримых зеленых рощах и цветных лугах с шумящими ручьями и потоками. Таинственный и неведомый аромат носился по залу и, казалось, разносил нежнейшие звуки гармониума. Проспэр Альпанус явился в белой одежде брамина и поставил посреди зала большое круглое хрустальное зеркало, на которое он набросил покрывало.

– Подойдите к зеркалу, Бальтазар, – сказал он глухим торжественным голосом, – направьте вашу мысль на Кандиду и «желайте» всей вашей душой, чтобы она явилась вам в тот момент, который существует теперь во времени и пространстве.

Бальтазар сделал то, что ему было сказано, причем Проспэр Апьпанус стоял за ним и обеими руками описывал вокруг него какие-то круги. Через несколько минут из зеркала повалил голубоватый пар. Кандида, прелестная Кандида показалась в своем милом образе во всей силе жизни. Но около нее, прямо около нее сидел отвратительный Циннобер и жал ей руки, и целовал ее, а Кандида обнимала урода одной рукой и ласкала его! Бальтазар хотел громко вскрикнуть, но Проспэр Альпанус сильно схватил его за плечи, и крик замер в его груди.

– Успокойтесь, Бальтазар, успокойтесь, – тихо сказал Проспэр Апьпанус, – возьмите эту палку и направьте ее на карлика, но не сходите с места.

Бальтазар так и сделал и увидел, к своему удовольствию, как карлик корчился, извивался и катался по земле. В ярости скакнул он вперед, тогда образ растаял в тумане, а Проспэр Апьпанус с силой оттащил назад безумного Бальтазара, громко восклицая:

– Стойте! Если вы разобьете волшебное зеркало, мы все пропали! Мы сейчас выйдем на свет.

По приказанию доктора, друзья оставили зал и вошли в соседнюю светлую комнату.

– Благодарение небу, – воскликнул Фабиан, глубоко вздыхая, – что мы вышли из этого проклятого зала! У меня чуть не лопнуло сердце от этого тяжелого воздуха, а тут еще эти глупые фокусы, которые до глубины души мне противны.

Бальтазар хотел отвечать, но тут вошел Проспэр Альпанус.

– Теперь уже, несомненно, – сказал он, – что Циннобер не гном и не дух земли, а просто обыкновенный человек. Но в дело замешана волшебная сила, которую мне еще не удалось до сих пор разгадать, и потому я пока еще не могу вам помочь. Посетите меня вскоре еще раз, Бальтазар, тогда мы увидим, что дальше делать. До свидания!

– Итак, господин доктор, – сказал Фабиан, подходя прямо к доктору, – вы волшебник и при воем вашем искусстве не можете справиться даже с маленьким жалким Циннобером. Так знайте же, что я считаю вас со всеми вашими пестрыми картинками, куколками и зеркалами за самого настоящего шарлатана! Бальтазар – тот влюблен и пишет стихи, и вы можете рассказывать ему все, что хотите, а со мной это вам не удастся. Я просвещенный человек и потому не признаю чудес.

– Думайте, что хотите, – ответил Проспэр Альпанус, смеясь при этом гораздо громче и веселее, чем можно было ожидать по его наружному виду. – Если я не волшебник, то умею показывать прекрасные фокусы…

– Из магии Виглеба! – восклпкиул Фабиан. – На это мастер наш профессор Мош Тэрпин. Только вы не можете с ним равняться, потому что этот достойный человек всегда показывает нам, что все происходит естественным образом, и не окружает себя такой таинственной утварью, как вы, господин доктор! Честь имею кланяться!

– Ну, – сказал доктор, – не уйдете же вы от меня в таком гневе.

Тут он несколько раз тихонько погладил Фабиана по рукам от плеча до локтя, тот почувствовал себя при этом очень странно и горестно воскликнул:

– Что выделаете, господин доктор?

– Идите, господа, – сказал доктор. – Вас, Бальтазар, я надеюсь вскоре увидеть. Средство помочь будет скоро найдено!

– Ты не получишь на водку, приятель! – крикнул Фабиан, уходя, золотисто-желтому швейцару и взял его за жабо.

Но швейцар и на этот сказал только: «Куиррр…» и опять укусил Фабиана за палец.

– Ах, ты, животное! – воскликнул Фабиан и бросился бежать из дома.

Лягушки не преминули вежливо проводить друзей до решетки, которая открылась и закрылась с глухим подземным громом. Когда они очутились на дороге, Бальтазар сказал Фабиану, идя сзади него:

– Послушай, друг мой, что это за странный на тебе сюртук с такими непомерно длинными фалдами и короткими рукавами?

Фабиан с удивлением заметил, что его короткий сюртук вырос сзади до самой земли, а рукава, которые были надлежащей длины, засучены до самого локтя.

– Черт возьми, это что такое? – воскликнул он и начал обтягивать и расправлять рукава и двигать плечами.

Это, по-видимому, помогло, но, как только они вошли в городские ворота, рукава опять собрались складками, а фалды стали расти так, что, несмотря на все вытягивание, обдергивание и разглаживание, рукава оказались, наконец, на высоте плеч, обнажая руки Фабиана, а сзади волочился у него целый шлейф, который вытягивался все больше и больше. Все прохожие останавливались и хохотали во все горло, уличные мальчишки бежали целыми дюжинами, ликуя и крича про длинную мантию, и окружали Фабиана. Когда же он двигал плечами, натягивая сюртук, шлейф его не становился ни на кусочек короче, напротив того, он вырастал еще длиннее. Все безумнее и безумнее становились крики и смех, так что, наконец, Фабиан, едва не лишившись рассудка, бросился в чей-то открытый дом. В ту же минуту шлейф его мгновенно исчез.

Бальтазар не имел времени удивляться странному чуду, происходившему с Фабианом, так как его схватил за руку рёферендарий Пульхер, потащил в отдаленную улицу и сказал:

– Как случилось, что ты еще не уехал и показываешься на улицах, когда педеля^[23] уже ищут тебя с приказом об аресте?

– Что такое, о чем ты говоришь? – спросил удивленный Бальтазар.

– Твоя безумная ревность завела тебя так далеко, – продолжал Пульхер, – что ты нарушил обывательскую неприкосновенность, ворвавшись в дом Моша Тэрпина, напал на Циннобера в присутствии невесты и избил до полусмерти этого безобразного карлика!

– Да что ты! – воскликнул Бальтазар. – Меня весь день не было в Кэрепесе, это совершенная ложь!

– Молчи, молчи, – перебил его Пульхер. – Безумная выходка Фабиана, надевшего платье со шлейфом, спасает тебя на время. Теперь никто на тебя и не смотрит. Уклонись от ареста, об остальном мы постараемся. Ты не должен возвращаться к себе на квартиру. Дай мне ключ. Я тебе все перешлю. Беги скорее в Гох-Якобсгейм!

Тут референдарий потащил Бальтазара окольными улицами к воротам и в деревню Гох-Якобсгейм, где знаменитый ученый Птоломей Филадельфус писал свою замечательную книгу о неизвестном народе, называемом студенты.

Глава 6

О том, как действительный тайный советник Циннобер завивался в своем саду и принимал в траве росистую ванну. – Орден Зеленого Тигра. – Счастливая выдумка театрального портного. – О том, как девица фон-Розеншён пила кофе, а Проспэр Альпанус уверял ее в своей дружбе.

Профессор Мош Тэрпин плавал в блаженстве. «Могло ли случиться что-нибудь лучше того, – говорил он себе, – чтобы этот милейший действительный тайный советник явился в мой дом студентом? Он женится на моей дочери, он будет моим зятем, через него могу я снискать милость нашего милейшего князя Барзануфа и подняться по лестнице, которую воздвигнет мой чудесный Цинноберчик. Правда, что мне часто самому бывает непонятно, как эта девочка Кандида могла до такой степени влюбиться в маленького советника. Ведь женщины вообще больше обращают внимания на красивую внешность, чем на духовные дарования. А когда я взгляну иногда на нашего действительного тайного человечка, то мне кажется, что едва ли можно назвать его красивым, он даже… Но тише, тише… И стены имеют уши… Он любимец князя, будет идти все дальше и дальше, и это мой зять!»

Мош Тэрпин был прав. Кандида проявляла величайшую склонность к карлику, и если находился кто-нибудь, на кого не действовали удивительные чары Циннобера, и кто давал понять, что действительный тайный советник было уродливое и безобразное существо, она сейчас же начинала говорить про удивительно красивые волосы, которыми одарила его природа.

Когда Кандида говорила это, никто не улыбался язвительнее референдария Пульхера.

Этот человек ходил по пятам за Циннобером, и в этом точно ему подражал тайный секретарь Адриан, тот самый молодой человек, которого чары Циннобера почти что вытеснили из министерского бюро, и который вернул себе милость князя только посредством удивительного средства от пятен, которое он ему предложил.

Действительный тайный советник Циннобер жил в прекрасном доме с еще более прекрасным садом, в середине которого была площадка, густо обсаженная кругом кустами, на которых цвели прелестнейшие розы. Было замечено, что через каждые восемь дней Циннобер тихонько вставал на рассвете, одевался без помощи слуг так тщательно, как он только мог, сходил в сад и исчезал в тех кустах, которые окружали лужайку.

Пульхер и Адриан подозревали в этом какую-то тайну, и вот однажды ночью, когда Циннобер, как узнали они от его камердинера, не ходил на площадку уж восемь дней, они решились перелезть через садовую стену и спрятаться в розовых кустах.

Едва забрезжило утро, они увидели карлика, который шел, чихая и фыркая, так как в то время, когда он пробирался между цветочными клумбами, его хлопали по носу стебли и листья, смоченные росой.

Когда он дошел до площадки с розами, по кустам пронеслось сладкозвучное веяние, и запах роз стал сильнее. Оттуда выпорхнула прекрасная женщина в покрывале, с крыльями за плечами, села на изящный стул, стоявший посредине между розовыми кустами, взяла к себе маленького Циннобера с тихими словами: «Пойди ко мне, милое дитя» и причесала золотым гребнем его длинные волосы, которые лежали у него на спине. Это было ему, по-видимому, очень приятно, потому что он прищурил свои глазки, вытянул ножки и урчал, и мурлыкал, как кот. Это длилось не меньше пяти минут. Потом эта волшебная женщина еще раз погладила карлика пальцем вдоль темени, и Пульхер с Адрианом увидели тонкую блестящую огненную прядь на голове Циннобера. Затем женщина сказала: «Прощай, дорогое дитя, будь умен, как только ты можешь». Карлик ответил: «Прощай, мамаша, я и так умен, тебе не нужно так часто говорить мне про это».

Женщина медленно поднялась и исчезла в воздухе.

Пульхер и Адриан окаменели от изумления. Когда же Циннобер хотел уходить, референдарий выскочил вперед и громко воскликнул:

– Доброго утра, господи действительный тайный советник! Как прекрасно вы завились!

Циннобер осмотрелся вокруг и, увидев референдария, хотел скорей убежать. Но он запутался своими неловкими слабыми ножками, споткнулся и упал в высокую траву, стебли которой сомкнулись над ним так, что он очутился в росистой ванне. Пульхер подскочил к нему и помог ему подняться на ноги, но Циннобер проскрипел только:

– Как вы попали в мой сад? Убирайтесь к черту!

С этими словами он прыгнул и пустился бежать домой так быстро, как только мог.

Пульхер написал Бальтазару об этом удивительном происшествии и обещал удвоить свое внимание по отношению к волшебному уродцу. Циннобер казался безутешным после того, что случилось. Он велел положить себя в постель и так стонал и вздыхал, что весть о его внезапной болезни дошла вскоре до министра Мондшейна и до самого князя Барзануфа.

Князь Барзануф тотчас же послал к своему маленькому любимцу своего лейб-медика.

– Мой милейший действительный тайный советник, – сказал лейб-медик, щупая пульс больного, – вы убиваете себя для блага государства. Усиленная работа привела вас на одр болезни; непрестанные размышления причинили вам те невыразимые страдания, которые вы должны испытывать. Вы очень бледны и похудели в лице, но ваша достойная голова вся в огне. Эге, да уж это не воспаление ли мозга? Неужели благо государства могла постигнуть такая участь? Возможно ли это? Позвольте, однако…

Вероятно, лейб-медик заметил на голове Циннобера ту же самую огненную прядь, которую открыли Пульхер и Адриан. Сделав издали несколько магнетических пассов и подув различным образом на больного, причем тот очень пищал и визжал, он хотел провести рукой по его голове, причем нечаянно за нее задел. Тогда Циннобер в бешеной ярости подпрыгнул в постели и задал лейб-медику, который низко над ним наклонился, такую пощечину своей маленькой костлявой ручкой, что она раздалась по всей комнате.

– Что вам от меня нужно?! – крикнул Циннобер. – Что вы там царапаете на моей голове?! Я не болен, я совершенно здоров, сейчас встану и отправлюсь к министру на конференцию! Убирайтесь вон!

Испуганный доктор быстро удалился.

Когда же он рассказал князю Барзануфу, как было дело, тот воскликнул в восторге:

– Что за усердие к службе! Какое достоинство, какое величие в обращении! Что за человек этот Циннобер!

– Любезнейший действительный тайный советник, – сказал министр Претекстатус фон-Мондшейн маленькому Цинноберу, – как это хорошо, что вы явились в конференцию, несмотря на вашу болезнь. Я набросал записку по поводу важных сношений с Какатуккским двором, набросал его сам и прошу вас прочесть ее князю, потому что ваше выразительное чтение выставит записку в более выгодном свете, и князь лучше оценит то, что я – составитель.

Записка, которою желал блеснуть Претекетатус, составил, однако, никто иной, как Адриан.

Министр отправился вместе с карликом к князю. Циннобер вытащил из кармана записку, которую дал ему министр, и начал ее читать. Но так как он не желал этого делать и бормотал, и скрипел что-то такое невнятное, министр взял у него из рук бумагу и прочел ее сам.

Князь пришел в восторг и выразил свое одобрение, беспрестанно восклицая:

– Прекрасно! Хорошо сказано! Чудесно! Метко!

Как только министр окончил чтение, князь подошел прямо к Цинноберу, поднял его, прижал к сердцу, как раз к тому месту, где сидела у него (то есть у князя) большая звезда Зеленого Тигра и проговорил, рыдая и проливая обильные слезы:

– Нет, такой человек, такой талант, такое усердие, такая любовь, это слишком, слишком! – Затем он прибавил спокойнее: – Циннобер, я возвожу вас в звание своего министра! Оставайтесь верным и приятным отечеству, оставайтесь честным слугой Барзануфа, который будет уважать и любить вас.

Затем он проговорил, обращая досадливый взор на министра:

– Я замечаю, мой милый барон фон-Мондшейн, что с некоторого времени ваши силы слабеют. Отдых в ваших поместьях будет для вас полезен. Прощайте!

Министр фон-Мондшейн удалился, бормоча себе под нос невнятные слова и бросая сверкающие взоры на Циннобера, который, по обыкновению, подпер себе спину палкой, поднялся на цыпочки и гордо и смело озирался по сторонам.

– Теперь, мой милый Циннобер, – сказал князь, – я должен наградить вас согласно вашему высокому сану. Примите из рук моих орден Зеленого Тигра!

Князь пожелал сам надеть на него орден, за которым поспешно послал камердинера. Но неправильное телосложение Циннобера помешало тому, чтобы орден оказался на надлежащем месте, или он неприлично торчал, или как-то странно болтался.

Князь был чрезвычайно точен как относительно этого случая, так и в других вещах, касавшихся блага государства. Надетый на ленте орденский знак Зеленого Тигра должен был помещаться между бедренной костью и хвостовыми позвонками в косом направлении на три шестнадцатых дюйма вверх от последних. Но это было недостижимо. Камердинер, три пажа, сам князь прикладывали к этому руку, но все было тщетно. Предательская лента ерзала то туда, то сюда, и Циннобер начал очень неприятно пищать:

– Что вы так страшно возитесь на моем теле, пусть эта глупая штука висит, как хочет. Ведь уж я, во всяком случае, останусь министром!

– К чему тогда совет орденов, – с сердцем говорил князь, – если существуют относительно лент такие глупые правила, которые идут совершенно в разрез с моей волей? Потерпите, мой милый министр Циннобер, мы вскоре это изменим!

По приказу князя, должен был сейчас же собраться совет орденов, к которому должны были присоединиться два философа и натуралист, только что вернувшийся с Северного полюса. Все они должны были обсудить вопрос, как наилучшим образом надеть на министра Циннобера ленту ордена Зеленого Тигра. Чтобы собрать все нужные силы для этого важного совещания, многочисленным членам совета было предложено целых восемь дней ни о чем не думать, чтобы быть в состоянии лучше придумывать и оставаться деятельными на государственной службе, но занимаясь в это же время счетной частью. Улицы перед дворцом, где должны были происходить заседания совета орденов, философов и ученого, были густо устланы соломой для того, чтобы шум экипажей не мешал мудрецам, по этой же причине не позволено было трубить, производить музыку и даже громко разговаривать по соседству от дворца. В самом дворце все ходили в толстых войлочных туфлях и объяснялись знаками.

Семь дней сряду, от раннего утра до позднего вечера, длились заседания, а все еще нечего было и думать о решении вопроса.