Текст книги "Рождественские сказки Гофмана. Щелкунчик и другие волшебные истории"

Автор книги: Эрнст Теодор Амадей Гофман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 42 страниц)

Я не дал договорить этому честному малому, но так быстро, как только мог, направил стопы свои в ближайшую деревню. Я сижу в уединенной комнатке единственной харчевни этой деревни и пишу тебе все это, милый Руфин. Насколько возможно, я соберу сведения о том неизвестном варварском народе, который живет в этом городе. Мне уже рассказали много в высшей степени интересного об их нравах, обычаях, языке и пр., все это я в точности сообщу тебе…»

Ты видишь, любезный читатель, что можно быть великим ученым и не знать о самых обыкновенных явлениях жизни и чувствовать себя, как в странном сне, при самых простых событиях. Птоломей Филадельф обучался наукам, но не был знаком со студентами и даже вовсе не знал, что он сидит в деревне Гох-Якобсгейм, которая находится, как известно, поблизости от знаменитого университета Кэрепеса, когда писал своему другу о происшествии, которое сложилось в его голове в форме странного приключения. Почтенный Птоломей испугался, встретив студентов, которые весело и без дурного умысла гуляли ради своего удовольствия. Какой страх напал бы на него, если бы он попал в Кэрепес час тому назад, и случай привел бы его к дому профессора естественных наук Моша Тарпина! Его окружила бы сотня студентов, вырвавшихся из дому с шумными спорами и пр., и еще более странные сны сложились бы в его голове по поводу всего этого шума и суматохи. Коллегия Моша Тарпина была наиболее посещаема в Кэрепесе. Он был, как мы уже говорили, профессор естественных наук и объяснял, как идет дождь, почему бывает гром и молния, отчего солнце показывается днем, а луна ночью, как и почему растет трава, и т. д., так что всякий ребенок мог бы это понять. Он заключил всю природу в маленький сокращенный учебник, так что все, что нужно, было у него под рукой, и он мог доставать оттуда ответы на все вопросы, как из какой-нибудь шкатулки. Он получил известность оттого, что после многих физических опытов счастливо доказал, что темнота происходит, главным образом, от недостатка света. Этому, а также и тому, что он умел очень ловко и с разными фокусами показывать физические опыты, он обязан был своей необычайной славе.

Так как мы, благосклонный читатель, знаем студентов гораздо лучше знаменитого ученого Птоломея Филадельфуса, и вовсе незнакомы с его мечтательной боязливостью, то позволь мне свести тебя в Кэрепес к дому профессора Моша Тэрпина в то время, когда он кончил свои лекции. Один из выбежавших оттуда студентов сейчас же обратит на себя твое внимание. Ты заметишь хорошо сложенного юношу двадцати трех или четырех лет, из темных сверкающих глаз которого так и говорит с тобой деятельный прекрасный дух. Его взгляд можно было бы назвать смелым, если бы жгучие лучи его не смягчались, как дымкой, мечтательной грустью, разлитой по всему его бледному лицу. Его кафтан из тонкого черного сукна, подбитый атласом, скроен по старонемецкой моде, и к нему очень идет изящный белоснежный кружевной воротник и бархатный берет, надетый на темно-каштановые кудри. Все это на нем очень красиво, так как всем своим существом, походкой, позой и полным значенья лицом он как будто действительно принадлежит к прекрасной благочестивой стране. И поэтому, глядя на него, нельзя и думать о том жеманстве, которое часто встречается при мелочном обезьянстве с дурно понятых образцов и столь же плохо понятых отношениях современной жизни. Этот молодой человек, который с первого взгляда так понравился тебе, любезный читатель, никто иной, как студент Бальтазар, сын достаточных родителей, благочестивый, умный и прилежный, о котором я, о, читатель, собираюсь многое рассказать тебе в этой достопримечательной истории.

Как всегда серьезный и погруженный в свои мысли, шел Бальтазар из коллегии профессора Моша Тэрпина к городским воротам, чтобы вместо фехтовального зала отправиться в красивый лесок, который был не далее, как в двухстах шагах от Кэрепеса. Его друг Фабиан, красивый бурш веселого вида и такого же характера, бежал за ним и нагнал его у самых ворот.

– Бальтазар, – громко позвал Фабиан, – ты опять собираешься в лес и будешь одиноко бродить там, как меланхолический филистер, в то время как истые бурши упражняются в благородном фехтовальном искусстве! Прошу тебя, Бальтазар, брось ты, наконец, свое дурацкое неприятное поведение и будь веселым и бодрым, как был ты прежде. Пойдем, сделаем два-три выпада, и если ты захочешь потом уйти, и я с тобой побегу.

– Ты хорошо придумал, Фабиан, – сказал Бальтазар, – и потому я на тебя не буду сердиться за то, что ты часто бежишь за мной, как одержимый, и лишаешь меня многих удовольствий, о которых ты не имеешь понятия. Ты принадлежишь к тем странным людям, которые всякого, кого они видят бродящим в одиночестве, считают меланхолическим дураком и желают обработать и излечить его на свой лад, как тот придворный прихлебатель, которого достойный принц Гамлет хорошо проучил, когда он сказал, что не умеет играть на флейте. Поэтому я предупреждаю тебя и даже сердечно прошу, мой милый Фабиан, чтобы ты искал себе другого товарища для твоего благородного фехтованья на рапирах и шпагах, а меня оставил в покое.

– Нет, нет, – смеясь, воскликнул Фабиан, – ты так легко от меня не отделаешься, любезный мой друг! Если ты не хочешь идти в фехтовальный зал, я пойду с тобой в лес. Долг верного друга развеселять тебя в твоей печали. Пойдем-ка, пойдем, мой милый, если ты не хочешь поступить иначе.

Тут он схватил друга под руку и быстро зашагал рядом с ним. Бальтазар стиснул зубы в немой досаде и замкнулся в мрачном молчании в то время, как Фабиан одним духом насказал ему множество веселых вещей. В числе их было много глупостей, как бывает обыкновенно в веселых необдуманных рассказах.

Когда они вошли, наконец, под прохладную сень душистого леса, и кусты зашептали, как бы тоскливо вздыхая, когда зазвучали вокруг дивные мелодии шумящих ручьев и песни птиц, а с гор доносилось ответное эхо, Бальтазар внезапно остановился и воскликнул, широко раскрывши руки, как бы желая с любовью обнять кусты и деревья:

– О, теперь мне опять хорошо! Я несказанно счастлив!

Фабиан смотрел на друга немного смущенный, как бывает в тех случаях, когда не понимают речи другого и не знают, чтобы такое сделать. Тогда Бальтазар схватил его руку и воскликнул, полный восторга:

– Не правда ли, брат мой, твое сердце тоже растет, и ты понимаешь блаженную тайну лесного уединения?!

– Я не совсем понимаю тебя, милый брат мой, – ответил Фабиан, – но если ты находишь, что приятно гулять в этом лесу, я с тобой вполне согласен. Разве не охотно я гуляю в приятном обществе, в котором можно вести разумный и поучительный разговор? Не истинное ли, например, наслажденье гулять за городом с нашим профессором Мошем Тэрпином? Он назовет всякое растение, всякую травку и знает ее имя и к какому классу она принадлежат, а также понимает все относящееся к ветрам и к погоде…

– Остановись, – воскликнул Бальтазар, – прошу тебя, остановись! Ты коснулся того, что могло бы свести меня с ума, если бы не было у меня утешений. Способ профессора говорить о природе раздирает мне сердце или, вернее, наводит на меня какой-то ужас, точно будто я смотрю на безумца, который в нелепом дурачестве считает себя королем и властелином и ласкает самим им сделанную соломенную куклу, думая, что он обнимает королевскую невесту! Его так называемые опыты кажутся мне отвратительной насмешкой над божественным созданием, дыхание которого веет в природе и возбуждает в глубине наших душ самые глубокие святые предчувствия. Часто хочется мне разбить его стаканы, бутылки и весь его хлам, но я думаю при этом, что обезьяна перестает играть с огнем только тогда, когда она обожжет себе лапы. Знаешь ли ты, Фабиан, что эти чувства меня пугают и гнетут мое сердце во время лекций Моша Тэрпина, и неудивительно, если я кажусь вам тогда нелюдимым и углубленным в себя. Мне кажется тогда, что дома обрушатся над моей головой, и неизъяснимый страх гонит меня прочь, вон из города. Но здесь мои чувства испытывают сладостный отдых. Лежа на цветистом ковре, я смотрю на далекую синеву неба, и надо мной, над ликующим лесом плывут золотые облака, как дивные грезы из далекого мира блаженных радостей! О, Фабиан, тогда в груди моей просыпается дивный дух, и я слышу, как он таинственными словами говорит с кустами, деревьями и волнами лесного ручья, и я не сумею изобразить то блаженство, которое проникает тогда все мое существо какой-то сладкой и грустной робостью!

– Да, да, – воскликнул Фабиан, – опять все та же вечная старая песня о блаженстве и грусти, говорящих ручьях и деревьях! Все твои стихи повествуют об этих милых вещах, которые очень сносно звучат и могут быть с пользою применимы, если за ними ничего не искать. Но скажи-ка мне, милейший мой меланхолик, отчего же это, если тебя так ужасно оскорбляют и сердят лекции профессора Моша Тэрпина, ты являешься на все его лекции? Ради чего ты не пропускаешь ни одной из них и сидишь затем, в самом деле, безмолвный и неподвижный с закрытыми глазами, как спящий?

– Не спрашивай меня об этом, милый друг, – сказал Бальтазар, опуская глаза. – Неведомая сила влечет меня каждое утро в дом Моша Тэрпина, я ощущаю муки и не могу противостоять этой силе, меня влечет какой-то таинственный рок!

– Ха, ха, ха, – рассмеялся Фабиан, – как тонко, поэтично и мистично! Неведомая сила, которая влечет тебя в дом Моша Тэрпина, заключается в темно-синих глазах прекрасной Кандиды. Мы все давно знаем, что ты по уши влюблен в хорошенькую профессорскую дочку, и поэтому спускаем тебе твои фантазии и твое дурацкое поведение. С влюбленными иначе нельзя. Ты находишься в первой стадии развития любовной болезни и в позднейшие годы юности должен привыкнуть ко всем тем странным шуткам, которые мы и многие другие проделывали, благодаря Богу, в школе без большого собрания публики. Но поверь мне, мой нежный друг…

Тут Фабиан снова схватил под руку своего друга Бальтазара и быстро пошел с ним дальше. Только теперь вышли они из чащи на широкую дорогу, проложенную через лес. Тут Фабиан заметил, что вдали скакала лошадь без всадника, окруженная облаком пыли.

– Эге! – воскликнул он, обрывая свою речь. – Какая-то проклятая кляча убежала и сбросила всадника; нужно ее поймать, а затем поискать в лесу всадника.

С этими словами он встал посреди дороги. Но по мере приближения лошади стало видно, точно будто по обеим сторонам ее болтается в воздухе по верховому сапогу, а на седле двигается и возится что-то черное. Прямо перед Фабианом раздалось громкое и резкое «тпру», в голову его полетела пара верховых сапог, и какой-то маленький странный черный предмет скатился ему в ноги. Большая лошадь остановилась, как вкопанная, обнюхивая своего маленького визжащего господина, который корчился в песке и, наконец, с трудом поднялся на ноги. Голова этого человечка была глубоко посажена между высокими плечами. Вся его фигура, все его короткое тело с высокими паучьими ногами напоминало яблоко, насаженное на вилку, на котором вырезали какую-то образину. Когда Фабиан увидел перед собой это странное маленькое чудище, он разразился громким смехом. Но карлик решительно надвинул себе на глаза берет, который он поднял с земли, и сказал грубым и хриплым голосом:

– Эта дорога ведет в Кэрепес?

– Да, – серьезно и мягко ответил Бальтазар и подал карлику сапоги, которые тот искал.

Все старания малютки надеть сапоги были тщетны. Он приподнимался на ноги и со стоном вертелся по песку. Бальтазар поставил сапоги рядом, осторожно приподнял карлика и, держа его таким образом, вложил его ножки в эти слишком тяжелые и широкие футляры. Тогда малютка крикнул ему с гордым видом, подбоченясь одной рукой и приложив другую к берету: «Благодарю вас!» и зашагал к лошади, взяв ее за узду.

Все его старания достать до стремян или вскарабкаться на высокую лошадь остались тщетны. Бальтазар все с той же серьезной мягкостью подошел к нему и приподнял карлика до стремян, но тот, вероятно, сделал слишком сильное движение, так как в ту минуту, как он сел на лошадь, он опять свалился в другую сторону.

– Поменьше жару, милейший мосье! – воскликнул Фабиан, снова разражаясь громким хохотом.

– Черт вас возьми, милейший мосье! – крикнул карлик, совершенно озлившись и стряхивая песок со своей одежды. – Я студент, и если вы тоже студент, то ваша манера хохотать мне в лицо, как болван, есть повод для дуэли, и завтра вы должны со мной драться в Кэрепесе!

– Черт возьми! – воскликнул Фабиан, продолжая смеяться, – да это настоящий бурш и сущий молодец по смелости и чувству собственного достоинства!

Тут он поднял карлика вверх, несмотря на все его упорство и брыкание, и посадил его на лошадь, которая сейчас же весело побежала вперед, неся своего маленького господина.

Фабиан держался за бока и, кажется, готов был лопнуть со смеха.

– Это жестоко, – сказал Бальтазар, – смеяться над человеком, которого природа так страшно исковеркала, как этого маленького всадника. Если он действительно студент, то ты должен с ним драться и даже па пистолетах, хоть это против академических правил, потому что он, конечно, не может владеть ни рапирой, ни шпагой.

– Как серьезно и трагично ты все это принимаешь, милый друг Бальтазар, – сказал Фабиан. – Я никогда не смеюсь над уродством. Но скажи мне, должен ли такой крошечный карапуз садиться на лошадь, из-за шеи которой его не видно? Должен ли он совать свои ноги в такие страшно широкие сапоги? Должен ли он носить такую плотно обхватывающую куртку с тысячью шнурков, галунов и кистей и такой удивительный бархатный берет? Может ли он иметь такой дерзкий надменный вид? Может ли он издавать такие резкие и варварские звуки? Может ли он позволять себе все это, говорю я, и не быть за это осмеянным, как настоящий болван?.. Но я пойду отсюда, мне хочется видеть ту возню, которая поднимется в городе, когда этот воинственный студент въедет на своем гордом коне! С тобой сегодня нечего делать! Счастливо оставаться!

И Фабиан стрелой помчался к городу через лес.

Бальтазар сошел с дороги и углубился в чащу; там он упал на зеленый мох, сраженный и побежденный самыми горькими чувствами. Очень могло быть, что он действительно любил прелестную Кандиду, но эту любовь он замкнул в глубине души, как глубокую, нежную тайну, от всех людей и даже от себя самого. И теперь, когда Фабиан так безжалостно и легкомысленно заговорил об этом, он чувствовал себя так, как будто грубые руки в дерзком насилии сдернули покрывало с того священного образа, до которого он не смел дотронуться, и как будто эта святая будет вечно сердиться за это на него самого. Слова Фабиана показались ему отвратительной насмешкой над всем его существом, над самыми сладкими его грезами.

– Это значит, – воскликнул он в избытке досады, – что ты считаешь меня, Фабиан, за влюбленного дурака, за болвана, который бегает на лекции Моша Тэрпина, чтобы пробыть хоть час под одной кровлей с прекрасной Кандидой?! Который одиноко бродит по лесу, чтобы сочинять прекрасные стихи к возлюбленной и еще более жалким образом ее описывать? Который портит деревья, вырезая на их гладкой коре глупейшие вензеля, а в присутствии милой девушки не способен сказать ни одного разумного слова; только вздыхает, охает и корчит плаксивые рожи, точно будто с ним сделались корчи? Который носит на груди увядшие цветы, которые она носила, или перчатку, которую она потеряла?.. Словом, проделывает тысячу ребяческих глупостей. И из-за этого Фабиан надо мной насмехается, и надо мной смеются все бурши… А прелестная, милая, чудная Кандида…

Как только он произнес это имя, оно пронизало его сердце, как огненный меч. Увы, какой-то внутренний голос очень ясно шепнул ему в эту минуту, что он только ради Кандиды ходит в дом Моша Тэрпина, что стихи его обращены к ней, что ее имя вырезает он на древесной коре, что в ее присутствии он молчит, вздыхает и охает, что он носить на груди увядшие цветы, которые она потеряла, что он действительно способен на все те глупости, в которых может упрекнуть его Фабиан. Только теперь почувствовал он, как несказанно любит прекрасную Кандиду, но в то же время он подумал о том, как странно, что чистейшая и глубочайшая любовь так смешно проявляется во внешней жизни, полагая, что это следует приписать той глубокой иронии, которую вложила природа во все человеческие деяния. Быть может, он был прав, но неправ он был в том, что так на это сердился. Грезы, окружавшие его прежде, исчезли, голоса леса звучали ему иронией и насмешкой; он вскочил и бросился бежать в Кэрепес.

– Господин Бальтазар, mon cher Бальтазар! – услышал он вдруг.

Он поднял глаза и остановился, как очарованный, так как навстречу ему шел профессор Мош Тэрпин, ведя под руку дочь свою Кандиду. Кандида поклонилась окаменевшему Бальтазару со свойственной ей веселой и дружеской непринужденностью.

– Бальтазар, mon cher Бальтазар, – воскликнул профессор, – вы положительно самый прилежный и любимейший из моих слушателей! Я замечаю, мой милый, что вы любите природу со всеми ее чудесами так же, как я, который слыву за это настоящим дураком! Вы наверно опять ботанизировали в нашем лесу? Что же, нашли что-нибудь полезное? Нам нужно поближе познакомиться! Заходите ко мне, всегда будете желанным гостем. Мы можем вместе производить эксперименты. Вы уже видели мой воздушный насос? Так-то, mon cher, завтра вечером в моем доме соберется дружеский кружок, который будет поглощать чай с бутербродами и забавляться приятными разговорами; увеличьте его вашей достойной особой. Вы познакомитесь у меня с одним очень привлекательным молодым человеком, которого мне особенно рекомендовали. Bon jour, mon cher, добрый вечер, дражайший! И до свидания! Ведь вы придете завтра на лекцию? Adieu, mon cher!

И, не дожидаясь ответа Бальтазара, профессор Мош Тэрппн отправился дальше вместе с дочерью.

В своем смущении Бальтазар не посмел поднять глаз, но взоры Кандиды прожгли его душу, он чувствовал веяние ее дыхания и сладостный страх проникал в его существо.

Все его неудовольствие прошло, полный восторга, смотрел он па милую Кандиду до тех пор, пока она не исчезла под сводом деревьев. Тогда он медленно вернулся в лес, чтобы отдаться еще более дивным мечтам.

Глава 3

О том, как Фабиан не знал, что сказать. – Кандида и женщины, которые не должны есть рыбу. – Литературный чай Моша Тэршина. – Молодой принц.

Фабиан думал, что, пройдя прямиком через лес, он успеет придти гораздо раньше того странного маленького карапуза, который только что ускакал. Однако он ошибся, потому что, выйдя из кустов, увидел, как совсем вдали к карлику присоединился другой стройный всадник, и оба въехали в ворота города Кэрепеса.

– Гм… – сказал себе Фабиан. – Если этот щелкун на своей большой лошади приехал раньше меня, то я еще успею вовремя придти к тому представленью, которое начнется при его въезде. Если этот странный субъект действительно студент, то ему укажут гостиницу «Крылатого Коня», и если он остановится там со своими громкими криками и сбросит сначала верховые сапоги, а потом себя самого и будет сердиться и важничать, когда бурши начнут смеяться, то произойдет настоящая безумная комедия.

Придя в город, Фабиан думал встретить на улицах и по дороге к «Крылатому Коню» громко смеющихся людей, но этого не было. Все шли спокойно и серьезно. Так же серьезно гуляло по площади перед «Крылатым Конем» несколько академистов, которые собрались, разговаривая друг с другом. Фабиан был уверен, что карлик здесь-то, по крайней мере, не проезжал, но, бросив взгляд в ворота гостиницы, он увидел, что как раз в эту минуту вели в конюшню хорошо знакомую ему лошадь карлика. Он набросился на первого попавшегося из своих знакомых, спрашивая, видел ли он, как прискакал сюда странный и необычайно маленький карлик. Тот, кого спрашивал Фабиан, знал об этом так же мало, как и другие, которым Фабиан рассказывал, что произошло между ним и тем карликом, который выдавал себя за студента. Все очень смеялись, но уверяли, однако, что ничего подобного тому, что он описывал, не случалось. Правда, что минут десять тому назад приехали в гостиницу «Крылатого Коня» два очень представительных всадника на прекрасных лошадях.

– Не сидел ли один из них на той лошади, которую только что повели в конюшню? – спросил Фабиан.

– Да, да, – ответил кто-то, – тот, кто сидел на этой лошади, был немного мал ростом, но зато изящно сложен, с приятными чертами лица, и на голове у него развевались прекраснейшие кудри, которые только можно себе представить. При этом он оказался удивительным ездоком, так как соскочил с лошади с таким проворством и ловкостью, как это сделал бы лучший шталмейстер нашего князя.

– И он не потерял своих сапог и не скатился к вам в ноги?! – воскликнул Фабиан.

– Боже сохрани! – возразили все в один голос. – Что ты говоришь! Такой искусный ездок, как этот маленький господин!

Фабиан не знал, что сказать.

Тут прошел по улице Бальтазар. Фабиан накинулся на него, притащил его и начал ему рассказывать, как этот самый карлик, которого он встретил в лесу, и который упал с лошади, только что приехал сюда, и все считают его красивым человеком с изящной фигурой и находят, что он удивительный ездок!

– Ты видишь, брат Фабиан, – сказал Бальтазар серьезно и непринужденно, – что не все безжалостно смеются над несчастными людьми, обиженными природой…

– Но, Боже великий, – перебил его Фабиан, – да ведь здесь и речи нет о насмешке или безжалостности, все дело в том, можно ли назвать трехфутового человека, смахивающего на редьку, красивым изящным мужчиной!

Бальтазар должен был подтвердить слова Фабиана относительно роста и наружности маленького студента. Другие же уверяли, что маленький всадник был красивый изящный мужчина, причем Бальтазар и Фабиан утверждали, напротив, что они никогда не видали более безобразного карлика. Все остались при своем и разошлись, удивляясь друг другу.

Наступил поздний вечер. Оба друга отправились вместе домой. Тогда у Бальтазара как-то нечаянно вырвалось, что он встретил профессора Моша Тэрпина, который пригласил его к себе на завтрашний вечер.

– Ах, ты счастливец! Счастливейший ты человек, – воскликнул Фабиан, – ты увидишь свою любезную, прелестную мамзель Кандиду, будешь ее слушать и с ней говорить!

Глубоко оскорбленный Бальтазар отвернулся и хотел уйти, но затем одумался, остался на месте и сказал, с трудом подавляя свою досаду:

– Ты, может быть, прав, милый друг, считая меня за влюбленного дурака, я, может быть, и в самом деле таков, но ведь эта глупость есть глубокая болезненная рана, нанесенная моему чувству, и, если ее неосторожно задеть, я могу наделать разных безумств, страдая от этой мучительной боли. Поэтому, друг, если ты меня действительно любишь, не называй при мне имени Кандиды.

– Милый мой друг Бальтазар, – ответил Фабиан, – ты опять принимаешь ужасно трагический тон, ты на все так смотришь. Но при твоем состоянии духа иначе и быть не может. Не желая вступать с тобой ни в какие пререкания, я обещаю тебе, что имя Кандиды появится на моих устах не прежде того, когда ты сам дашь мне к этому случай. Позволь мне только сказать тебе, что я предвижу разные огорчения, которые придется тебе испытать из-за этой любви. Кандида очень красивая прелестная девушка, но к твоему мечтательному характеру она совсем не подходит. Когда ты поближе с ней познакомишься, ее непринужденная веселость покажется тебе недостатком поэзии, которую ты везде приплетаешь. Ты будешь вечно теряться в мечтах, и все это с треском закончится ужасною скорбью и изрядным отчаянием. Впрочем, я точно так же, как ты, приглашен на завтра к профессору, который будет занимать нас очень интересными опытами. Ну, прощай же, сказочный мечтатель. Спи, если ты можешь спать перед таким важным днем, какой будет завтра!

С этими словами Фабиан оставил друга, погруженного в глубокое раздумье. Фабиан не без основания предвидел разные патетические моменты, долженствовавшие наступить в отношениях Бальтазара и Кандиды, весь склад и чувства обоих представляли к тому немало поводов.

Всякий должен был согласиться, что Кандида была очаровательно красивая девушка, с глазами, проникавшими прямо в душу, и с чудными розовыми губками. Я забыл, можно ли было назвать белокурыми или каштановыми ее прекрасные волосы, которые она умела как-то фантастично и очень красиво укладывать, но я отлично помню ту странную их особенность, что чем дольше на них смотрели, тем они казались темнее. Эта высокая стройная девушка с легкими движениями и веселым живым обхождением, была сама прелесть, само очарованье, и при такой привлекательности ей, конечно, легко прощали то, что руки и ноги ее могли бы быть меньше и деликатнее. При всем этом Кандида прочла в свое время гётевского «Вильгельма Мейстера», стихотворения Шиллера и «Волшебное кольцо» Фукэ, забыв почти все, что в них было написано, очень сносно играла на фортепиано, иногда даже пела, танцевала новейшие гавоты и франсуазы и писала тонким разборчивым почерком. Если можно было в чем-нибудь упрекнуть эту милую девушку, то разве только в том, что у нее немного слишком низкий голос, она слишком затягивается в корсет, слишком долго радуется новой шляпке и слишком много истребляет за чаем пирожного. Требовательным поэтам, конечно, не понравилось бы в прелестной Кандиде еще многое другое, но ведь им все нехорошо. Во-первых, они требуют, чтобы девушка приходила в сомнамбулический восторг по поводу всего того, что при ней говорится, причем она глубоко вздыхает, закатывает глаза, а при случае даже немножко падает в обморок, а со временем, пожалуй, даже и слепнет – знак высшей ступени утонченной женственности. Затем вышеупомянутая девица должна петь стихи поэта на мотив, который вылился у ней самой из сердца, но в ту же минуту от этого заболевать. Сама она тоже должна сочинять много стихов, но очень стыдиться, когда это выходит наружу, несмотря на то, что она сама дает поэту в руки свои стихи, написанные изящным почерком на тонкой раздушенной бумаге, причем поэт тоже со своей стороны заболевает от восторга, что ему вполне извинительно. Есть поэтические эстетики, которые идут еще дальше и находят недостойным женской нежности, чтобы девушка смеялась, ела, пила и одевалась по моде. Они почти похожи на святого Иеронима, который запрещает женщинам носить серьги и есть рыбу. Согласно требованию святого, они должны есть только слегка приправленные травы, быть постоянно впроголодь, не чувствуя этого, одеваться в грубое, плохо сшитое платье, скрывающее их фигуру, но в особенности брать себе в наставницы особу серьезного вида, бледную, печальную и немного грязную.

Что касается до Кандиды, то она была веселое и простодушное существо, и потому для нее не пропадало в разговоре ничто из того, что казалось ей легким и воздушным полетом неуловимого юмора. Она охотно смеялась всему смешному, вздыхала только тогда, когда дождливая погода мешала ожидаемой ею прогулке или, несмотря на все ее заботы, на новой шали оказывалось пятно. При этом, если представлялся к тому действительный случай, у ней являлось глубокое искреннее чувство, которое никогда не могло выродиться в пустую чувствительность, и потому для меня, а также и для тебя, любезный читатель, которые не принадлежим к чересчур требовательным людям, Кандида была бы вполне подходящей. Но с Бальтазаром легко могло бы все повернуться иначе! Но вскоре мы увидим, верно или нет напророчил прозаический Фабиан.

Нет ничего удивительного, что Бальтазар не мог спать всю ночь от беспокойства и от невыразимого сладостного страха. Весь преисполненный образом милой, сел он за стол и написал изрядное количество красивых и благозвучных стихов, которые изображали его состояние души в мистическом рассказе о любви соловья к пурпуровой розе. Он хотел взять их с собой на литературный вечер Моша Тэрпина и сделать посредством их нападение на неопытное сердце Кандиды, как и когда это будет возможно.

Фабиан слегка улыбнулся, когда, явившись по уговору в известный час, чтобы взять с собой друга, нашел Бальтазара в особенно изящном костюме. Он надел зубчатый воротник из самых тонких брюссельских кружев и короткое бархатное платье с прорезными рукавами. При этом на нем были французские сапоги с высокими острыми каблуками и серебряными пряжками, английская шляпа из самого тонкого кастора и шведские перчатки. Это был настоящий немецкий костюм, который необыкновенно шел к нему, особенно ввиду того, что он красиво завил волосы и прекрасно расчесал свою маленькую острую бородку.

Сердце Бальтазара забилось восторгом, когда в доме Моша Тэрпина вышла ему навстречу Кандида в старонемецком костюме, приветливая, с очарованием во взоре, в словах, во всем существе; словом, такая, какою всегда ее видели.

«Благодатная прелесть!» – вздохнул Бальтазар из глубины своего сердца, когда Кандида, сама дивная Кандида, подала ему чашку дымящегося чая. А Кандида взглянула на него сверкающими глазами и сказала:

– Вот ром и мараскин^[21], сухари и печенье, пожалуйста, кушайте, что хотите.

Но вместо того, чтобы взглянуть на ром, мараскин, сухари и печенье, восхищенный Бальтазар не мог отвести от прелестной девушки своего взора, полного болезненной муки любви, и искал слов, которые могли бы выразить то, что он чувствовал в глубине сердца. Но тут его хватил сзади своим увесистым кулаком профессор эстетики, громадный силач, внушивший ему опасение, как бы не пришлось пролить на пол гораздо больше чая, чем то было прилично. Профессор воскликнул громовым голосом:

– Любезный мой Лукас, глотая эту гнусную воду, вы совершенно испортите свой немецкий желудок. Вон в той комнате наш храбрый Мош выставил целую батарею прекраснейших бутылок с благородным рейнвейном, приведем-ка ее в действие! – и он потащил несчастного юношу.

Но из ближайшей комнаты вышел навстречу им профессор Мош Тэрпин, ведя за руку маленького и очень странного человечка и восклицая:

– Любезные дамы и господа, представляю вам юношу, высокоодаренного самыми редкими качествами, которому нетрудно будет снискать ваше расположение и уважение. Это молодой господин Циннобер, который только вчера приехал в наш университет и желает изучать право!

Фабиан и Бальтазар с первого взгляда узнали того странного карлика, который встретился им в лесу и упал с лошади.

– Должен ли я, – тихо сказал Бальтазару Фабиан, – вызвать этого чижика драться на раздувальных мехах или на сапожных щетках? Другим оружием я не могу воспользоваться, имея дело с таким опасным противником.