Текст книги "Рождественские сказки Гофмана. Щелкунчик и другие волшебные истории"

Автор книги: Эрнст Теодор Амадей Гофман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 42 страниц)

Князь, потеряв терпение, то и дело посылал сказать, что должны же они, наконец, черт возьми, что-нибудь выдумать. Но это не помогало.

Натуралист исследовал натуру Циннобера во всех отношениях, измерил длину и ширину его спины и представил совету орденов самое точное вычисление. Он же предложил, в конце концов, не пожелают ли члены совета привлечь к совещанию театрального портного.

Как ни странно может показаться это предложение, страх и горе членов совета были таковы, что предложение было единогласно принято.

Театральный портной Кес был очень ловкий и хитрый человек. Как только ему изложили этот трудный случай, и он просмотрел вычисления натуралиста, у него сейчас оказалось под рукой великолепнейшее средство, как поместить орденскую ленту на надлежащее место.

На грудь и на спину нужно было пришить известное число пуговиц и пристегнуть к ним орденскую ленту. Проба удалась выше всех ожиданий.

Князь был в восторге и одобрил предложение совета орденов разделить отныне орден Зеленого Тигра на несколько классов, сообразно числу пуговиц, с которыми он будет дан. Например, орден Зеленого Тигра с двумя пуговицами, с тремя пуговицами, и т. д. Министр Циннобер получил, в виде особого отличия, которое никто другой уже не мог получить, этот орден с двадцатью бриллиантовыми пуговицами, так как странная форма его тела требовала именно двадцати пуговиц.

Портной Кес получил орден Зеленого Тигра с двумя золотыми пуговицами, а так как, несмотря на его счастливую выдумку, князь все-таки считал его плохим портным и не хотел у него одеваться, то ему дали звание действительного тайного княжеского обер-костюмера.

Доктор Проспэр Альнанус задумчиво смотрел в парк из окна своего загородного дома. Всю прошлую ночь он занимался тем, что составлял гороскоп Бальтазара, причем узнал многое относительно маленького Циннобера. Но всего важнее для него было то, что случилось с карликом в саду в то время, когда за ним подсматривали Адриан и Пульхер. Только что собрался Проспэр Апьпанус позвать своих единорогов, чтобы ехать на них в своей раковине, намереваясь отправиться в Гох-Якобсгейм, как подъехал чей-то экипаж и остановился у садовой решетки. Оказалось, что надзирательница женского приюта фон-Розеншён желает поговорить с господином доктором.

– Милости просим, – сказал Проспэр Апьпанус, и дама вошла.

На ней было длинное черное платье и длинная вуаль, как у какой-нибудь матроны. Проспэр Апьпанус, охваченный странным предчувствием, взял свою трость и направил на вошедшую сверкающие лучи набалдашника. Тогда вокруг нее с шумом вспыхнули молнии, и она оказалась в белой прозрачной одежде, с блестящими крыльями стрекозы за плечами и белыми и красными розами в волосах.

– Эге, – прошептал Проспэр Апьпанус, спрятал трость под халат, и посетительница опять очутилась в прежнем наряде.

Проспэр Апьпанус приветливо пригласил ее сесть. Тогда девица Розеншён сказала, что она давно намеревалась посетить господина доктора в его загородном доме, желая познакомиться с человеком, о котором во всей стране говорили как о высоко даровитом, благодетельном мудреце. Вероятно, он исполнит ее просьбу взять под свое врачебное наблюдение находившийся поблизости женский приют, так как старые дамы часто прихварывали и оставались без всякой помощи. Проспэр Альпанус вежливо отвечал, что хотя он давно уж оставил практику, но готов, в виде исключения, посетить приютских дам, если это нужно, а затем спросил, не страдает ли чем-нибудь сама девица Розеншён.

Посетительница ответила, что она чувствует время от времени только легкие ревматические схватки, когда простудится на утреннем воздухе, но теперь она совершенно здорова; затем она завела какой-то общий разговор. Проспэр Альпанус спросил, не угодно ли ей выпить чашку кофе, так как был еще ранний час. Девица Розеншён сказала, что у них в приюте его никогда не пьют. Кофе был принесен, но, как ни старался Проспэр разлить его, чашки оставались пустыми, несмотря на то, что кофе лился из кофейника.

– Эге, – улыбнулся Проспэр Альпанус, – да это недобрый кофе! Не желаете ли вы сами, многоуважаемая, разлить его в чашки?

– С удовольствием, – отвечала гостья и взяла в руки кофейник.

Но, несмотря на то, что из кофейника не вылилось ни одной капли, чашки становились все полнее и полнее, и кофе полился по столу и на платье надзирательницы. Она быстро поставила кофейник, и кофе сейчас же бесследно исчез. Проспэр Апьпанус и надзирательница некоторое время, молча, смотрели друг на друга странным взглядом.

– Вы, вероятно, были заняты какой-нибудь очень увлекательной книгой, когда я вошла, – начала гостья.

– Да, правда, – ответил доктор, – в этой книге есть замечательные вещи.

Тут он хотел раскрыть маленькую книгу в золоченом переплете, которая лежала перед ним на столе, но это был совершенно напрасный труд, потому что книга все закрывалась сама собой с громким хлопаньем.

– Эге, – сказал Проспэр Апьпанус, – попробуйте-ка вы, многоуважаемая, взяться за эту упрямую вещь.

Он протянул своей гостье книгу, которая раскрылась сама, едва только та до нее дотронулась. Но все листы расползлись, вылетели из исполинского фолианта и зашумели по комнате.

Гостья в страхе откинулась назад. Тогда доктор с силой захлопнул книгу, и все листы исчезли.

– Моя любезнейшая многоуважаемая девица, – сказал Проспэр Апьпанус с мягкой улыбкой, вставая со своего стула. – Зачем мы теряем время на такие презренные фокусы? Ведь то, что мы до сих пор проделывали, были не более, как обыкновенные фокусы. Перейдем лучше к более высоким предметам.

– Я уйду! – воскликнула дама и поднялась с места.

– Ну, – сказал Проспэр Альпанус, – это, может быть, вам и не удастся без моего желания, так как я должен сказать вам, милостивая государыня, что вы совершенно в моей власти.

– В вашей власти?! – сердито воскликнула гостья. – В вашей власти?! Какая глупая выдумка!

Тут она расправила свое шелковое платье и поднялась к потолку в виде чудной темной бабочки. Но в тоже самое время Проспэр Альпанус тоже зажужжал и взлетел в виде жука единорога. Бабочка ослабела, порхнула вниз и побежала по полу в виде маленькой мышки. Тогда жук, мяукая и фыркая, бросился за мышкой в виде серого кота. Мышка опять поднялась блестящей колибри, но тут какие-то странные голоса зазвучали вокруг всего дома, зажужжали чудные насекомые с диковинными крыльями, и золотой улей прилепился к окну. Тогда фея Розабельвэрде засияла вдруг во всем своем величии и блеске и встала посреди комнаты в блистающей белой одежде, в сверкающем бриллиантовом поясе, с белыми и красными розами в темных кудрях. Перед ней стоял волшебник в золототканой мантии, с блестящей короной на голове, держа в руках трость со сверкающим набалдашником.

Розабельвэрде подошла к волшебнику, и тогда из волос ее выпал золотой гребень и разбился о мраморный пол, как будто он состоял из хрупкого стекла.

– Горе мне, горе мне! – воскликнула фея.

И вдруг за кофейным столом опять оказалась надзирательница женского приюта, госпожа Розеншён в своем длинном черном платье, а против нее опять сидел доктор Проспэр Апьпанус.

– Я полагаю, – спокойно сказал Проспэр Апьпанус, уже беспрепятственно разливая в китайские чашки чудесный дымящийся аравийский кофе, – что мы с вами давно уже знали, в каких мы отношениях. Мне очень жаль, что ваш прекрасный гребень разбился на моем твердом полу.

– В этом виновата моя неловкость, – сказала надзирательница, с удовольствием отпивая кофе, – нужно остерегаться ронять, чтобы то ни было на этом полу, так как, если я не ошибаюсь, эти камни расписаны удивительными иероглифами, которые многими могут быть приняты за обыкновенные жилки, украшающие мрамор.

– Это не более как вышедшие из употребления талисманы, – сказал Проспэр.

– Но, дорогой доктор! – воскликнула надзирательница. – Как это могло случиться, что мы не узнали друг друга раньше, и ни разу с вами не встретились?

– Причина этого в различии нашего воспитания, многоуважаемая, – ответил Проспэр Альпанус. – В то время, как вы, самая блестящая девушка в Джинистане, могли вполне отдаться вашей богатой натуре и счастливому гению, я заперся в пирамидах, как усердный студент, и слушал лекции этого старого бородача Зороастра, который очень многое знал. Во время управления достойного князя Деметрия я поселился в этом прелестном именьице.

– Как, – сказала надзирательница, – и вас не выселили, когда князь Пафнутий вводил просвещение?

– Нет, – ответил Проспэр, – мне хорошо удалось стушевать свое «я» тем, что я старался распространять в духе вводимого просвещения совсем особые понятия, которые я излагал в различных статьях. Я доказывал, что без воли князя не может быть ни грома, ни молнии, и что мы обязаны ясной погоде и хорошему урожаю только стараниям его самого и его дворянства, которые очень мудро рассуждают об этом, сидя в комнате в то время, как простой народ пашет и сеет на чистом воздухе. Тогда князь Пафнутий сделал меня тайным президентом высшего просвещения, но как только буря миновала, я бросил это место, как тяжкое бремя, вместе со своей оболочкой. Втихомолку я продолжал быть полезен, чем только мог. Я разумею то, что «мы» с вами можем назвать поистине полезным. Знаете ли вы, что это я вас спас от вторжения полиции, что это мне вы обязаны сохранением тех милых вещиц, которые вы мне только что показали? О, Боже мой, дорогая моя гостья, да вы взгляните только в окно! Разве вы не узнаете этого парка, в котором вы так часто гуляли, разговаривая с приветливыми духами, живущими в цветочных кустах и водах? Я спас этот парк посредством своей науки. Он имеет тот же вид, как во времена старого Деметрия. Князь Барзануф, благодаря Бога, мало занимается чудесными вещами, он спокойный господин и предоставляет всякому жить и чудодействовать сколько угодно, если это делать незаметно и хорошо платить подати. И я живу здесь так же, как вы в вашем приюте: беззаботно и счастливо.

– Доктор, – воскликнула гостья, и слезы брызнули из ее глаз, – что вы говорите! Какие открытия! Да, я узнаю эту рощу, где я провела блаженнейшие часы! Благороднейший человек, я стольким обязана вам, и вы можете так жестоко преследовать моего маленького питомца?

– Многоуважаемая, – ответил доктор, – движимая природной добротой, вы расточили свои дары на недостойного. Циннобер есть и останется, несмотря на вашу добрую помощь, – маленький безобразный змееныш, который теперь, когда разбился золотой гребень, совершенно в моих руках.

– Сжальтесь, доктор! – взмолилась гостья.

– Но взгляните на это, – сказал Проспэр, подавая ей составленный им гороскоп Бальтазара.

Надзирательница взглянула на него и воскликнула с горем:

– О, если так, я должна преклониться перед высшей властью! Бедный Циннобер!

– Согласитесь, сударыня, – улыбаясь, ответил доктор, – что дамы часто имеют странность настойчиво и неустанно преследовать случайность, порожденную минутой, невзирая на печальное совладение других отношений. Циннобер должен поплатиться за свою судьбу. Но до тех пор он испытает еще незаслуженные почести. Я воздаю должное вашей власти, доброте и добродетели!

– О, чудный, дивный человек, – воскликнула надзирательница, – будьте моим другом!

– Непременно, – ответил доктор. – Моя дружба и приязнь к вам, светлая фея, никогда не изменятся. Обращайтесь ко мне смело во всех трудных случаях жизни и… пейте у меня кофе так часто, как это может придти вам в голову.

– Прощайте, достойный волшебник, никогда не забуду я вашей милости и этого кофе! – так сказала фея и поднялась с места, охваченная волнением.

Проспэр Альпанус проводил ее до решетки парка, причем все время сладостно звучали дивные голоса леса.

У ворот стояла вместо экипажа надзирательницы хрустальная раковина доктора, запряженная единорогами, позади ее бронзовый жук раскрывал свои блестящие крылья, а впереди сидел серебряный фазан и, держа в клюве золотые вожжи, смотрел на гостью своими умными глазами. Надзирательница приюта перенеслась в лучшие времена своей дивной волшебной жизни, когда экипаж с дивным звуком покатился по душистому лесу.

Глава 7

О том, как профессор Мош Тэрпин изучал природу в княжеском винном погребе. Мицэтес Бельзебуб. – Отчаяние студента Бальтазара. – Благодетельное действие на домашнее счастье хорошо устроенного загородного дома. – О том, как Проспэр Альпанус дал Бальтазару черепаховую табакерку и уехал.

Бальтазар, удалившийся в деревню Гох-Якобсгейм, получил из Кэрепеса от референдария Пульхера письмо следующего содержания:

«Дела наши, милый друг Бальтазар, идут все хуже и хуже. Наш враг, отвратительный Циннобер, сделан министром иностранных дел и получил орден Зеленого Тигра с двадцатью пуговицами. Он любимец князя и делает все, что хочет. Профессор Мош Тэрпин просто вне себя и совсем надут своей тупой гордостью. По милости своего будущего зятя он получил место генерального директора всех дел по естественной истории в государстве, что дает ему большие деньги и еще множество других выгод. В качестве генерального директора он редактирует и проверяет все лунные и солнечные затмения и предсказания о погоде в календарях, издаваемых в государстве, и изучает природу в резиденции и ее окрестностях. По случаю этого он получает из княжеских лесов самых редких птиц и животных, которых он, ради изучения их природы, велит жарить и поедает. Точно также он пишет теперь (по крайней мере, так он рассказывает) исследование о том, почему вино имеет иной вкус, чем вода, и имеет еще другое действие, которое он желает приписать своему зятю. Циннобер устроил так, что Мош Тэрпин, для пользы своей статьи, каждый день должен производить исследования в княжеском винном погребе. Он исследовал уже полбутылки старого рейнвейна, а также несколько дюжин шампанского и приступил теперь к бочке с аликанте^[24]. Смотритель погреба просто ломает руки. Так посчастливилось профессору, который, как тебе известно, есть величайший лакомка в свете; жизнь его могла бы назваться прекраснейшей в мире, если бы ему не приходилось частенько отправляться в поля после градобития, чтобы объяснять княжеским арендаторам, отчего был град, для того, чтобы эти глупые ребята хоть кое-чему научились и могли бы на будущее время защититься от таких случаев, а не выпрашивать каждый раз отсрочки арендной платы за дело, в котором никто не виноват, кроме их самих.

Министр не может переварить тех побоев, которые ты ему нанес. Он поклялся тебе отомстить. Тебе совсем не следует показываться в Вэренесе. Меня он также очень преследует, так как я подсмотрел его таинственный способ завивки посредством крылатой дамы. Пока Циннобер будет любимцем князя, я не получу никакого порядочного места в министерстве иностранных дел. Моя несчастная звезда постоянно сталкивает меня с этим уродцем, когда я этого никак не ожидаю, и встречи эти всегда для меня фатальны. Недавно министр был в полной форме, со шпагой, звездой и орденской лентой в зоологическом кабинете и, по своему обыкновению, поднялся на цыпочки, опираясь на палку, причем прислонился к шкафу, где стояли редчайшие американские обезьяны. Господа, осматривавшие кабинет, вошли в комнату, и один из них громко воскликнул, при виде карлика:

– Ах, какая прелестная обезьяна! Какой милый зверек! Это украшенье всего кабинета! Как называется эта хорошенькая обезьянка? Из какой она местности?

Тогда смотритель кабинета очень серьезно сказал, дотронувшись до плеча Циннобера:

– Это прекрасный экземпляр из Бразилии, так называемый Mycetes Belzebub – simian Belzebub Linnei – niger, barbarus, podiis caudaque apice brunneis – ревун.

– Милостивый государь, – фыркнул карлик хранителю кабинета, – вы, кажется, с ума сошли! Черт возьми, я совсем не Belzebub caudaque и не ревун, я Циннобер, министр Циннобер, кавалер Зеленого Тигра с двадцатью пуговицами!

Неподалеку оттуда стоял я и разразился страшным хохотом, от которого не мог бы удержаться даже, если бы от этого зависела моя жизнь.

– И вы тоже здесь, господин референдарий? – говорит он мне, и глаза его так и сверкают от ярости.

Не знаю уж, как случилось, что приезжие господа продолжали считать его за прекрасную редкую обезьяну, которую они где-то видели, и даже хотели покормить его орехами, вытащив их из кармана. Циннобер до того взбесился, что совсем задохнулся, и его ножки отказались ему служить. Призванный камердинер должен был взять его на руки и отнести в карету.

Я сам не могу объяснить, почему эта история подала мне искру надежды. Это первая неудача, случившаяся с этим заколдованным уродцем.

Но что несомненно, так это то, что на днях Циннобер пришел рано утром из сада совсем растерянный. Крылатая женщина, очевидно, не являлась, так как прекрасные кудри исчезли. Волосы его в беспорядке падают на спину, и князь Барзануф сказал ему:

– Не пренебрегайте вашим туалетом, любезный министр, я пошлю вам своего парикмахера.

На что Циннобер очень вежливо заявил, что он выбросит этого молодца в окошко, если он к нему явится.

– Великая душа, вы неприступны! – сказал тогда князь, и при этом много плакал.

Прощай, дорогой Бальтазар! Не теряй надежды и хорошенько скрывайся, чтобы они тебя не схватили!»

Бальтазар пришел в совершенное отчаяние оттого, что написал ему друг, он побежал в лес и разразился горькими жалобами.

– И я должен еще надеяться! – воскликнул он. – Когда вся надежда исчезла, все звезды померкли, и мрачная темная ночь окутывает мою безнадежную душу? Несчастная судьба! Я подчиняюсь той темной силе, которая губительно вторглась в мою жизнь. Безумно надеяться на Проспэра Альпануса, который обольстил меня своим адским искусством, увлек меня из Кэрепеса и направил на настоящего Циннобера те удары, которые я расточал на образ, явившийся в зеркале! О, Кандида, если бы мог я забыть это небесное дитя! Но искра любви горит во мне сильнее и жарче, чем прежде. Везде вижу я светлый образ возлюбленной, которая с нежной улыбкой протягивает ко мне руки. Я знаю, ты любишь меня, прелестная, нежная Кандида! И в том-то и есть моя безнадежная смертная мука, что я не могу спасти тебя от тех несокрушимых чар, которым ты подвластна. Коварный Альпанус, что я сделал тебе, что ты так жестоко меня дразнишь?

Настали полные сумерки, все краски леса потонули в вечерней мгле. Тогда точно будто вспыхнул в кустах и деревьях какой-то особый блеск, точно свет вечерних огней, и тысячи насекомых поднялись в воздух, жужжа и шумя крылами. Блестящие бронзовые жуки носились туда и сюда, а пестро разукрашенные бабочки порхали, стряхивая с себя ароматную цветочную пыль. И это жужжание и трепетание крыл слагалось в нежную, сладко журчащую музыку, которая снизошла утешением в истерзанную грудь Бальтазара. Сильней заблистал перед ним сияющий свет. Он взглянул и с удивлением увидел Проспэра Альпануса, который летел на диковинном насекомом, напоминавшем стрекозу, сверкавшую дивными красками.

Проспэр Апьпанус опустился к юноше и сел рядом с ним в то время, как стрекоза улетела на куст и присоединилась к пению, которое неслось по всему лесу.

Он дотронулся до лба юноши дивно сверкающими цветами, которые были у него в руках, и в душе Бальтазара сейчас же повеяло свежим дыханием жизни.

– Ты очень несправедлив ко мне, дорогой Бальтазар, – кротко сказал Проспэр Апьпанус, – называя меня коварным и жестоким в ту минуту, когда мне удалось побороть те чары, которые вредят твоей жизни. И сам я, желая скорее тебя найти и утешить, вскочил на свою любимую пеструю кобылку и поехал сюда, чтобы позаботиться обо всем, что может служить к твоему благу. Но нет ничего острее муки любви, ничто не сравнится с нетерпением души, томимой отчаяньем и тоскою любви. Я прощаю тебе, потому что со мной самим было не лучше, когда я около двух тысяч лет тому назад любил индейскую принцессу Бальзамину и в порыве отчаяния оторвал бороду моему лучшему другу, волшебнику Лотосу, почему сам я, как видишь, не ношу бороды, чтобы и со мной не случилось того же. Но это было бы слишком долго рассказывать и притом совершенно некстати, потому что всякий любящий хочет слышать только о своей любви, которую одну считает он достойной разговоров, точно так же, как поэт охотно слушает только свои стихи. Итак, к делу! Узнай, что Циннобер – обиженный судьбою сын крестьянки, и его настоящее имя – маленький Цахес. Только из тщеславия принял он громкое имя Циннобер. Надзирательница приюта фон-Розеншён, то есть по-настоящему знаменитая фея Розабельвэрде (эта дама и есть она), нашла на дороге маленького уродца. Она хотела вознаградить его за все то, чего лишила его мачеха-природа, наградив его дивным таинственным даром, посредством которого все то прекрасное, что в его присутствии кто-либо думает, говорит или делает, приписывают ему. Так что в обществе благовоспитанных, умных и способных людей он тоже будет считаться благовоспитанным, умным и способным и даже в еще сильнейшей степени, чем то, с чем ему приходится сталкиваться.

Эти необычайные чары заключены в трех огненно-красных, блестящих волосках, которые растут на макушке у карлика. Всякое прикосновение к этим волосам и вообще к голове болезненно и даже пагубно для карлика. Поэтому фея завила его от природы густые всклокоченные волосы в прекрасные кудри, которые защищают его голову, в тоже время скрывая его красную прядь и усиливая чары. Каждые девять дней фея сама завивала карлика волшебным золотым гребнем, и эта завивка уничтожала все, что могло разрушить чары. Но в этом гребне есть сильный талисман, который я уничтожил, разбив у доброй феи гребень, когда она меня посетила.

Теперь все дело в том, чтобы вырвать у него три красных волоска, тогда он обратится в прежнее ничтожество. Это разрушение чар поручаю я тебе, дорогой Бальтазар. У тебя есть мужество, сила и ловкость, и ты сделаешь это как следует. Возьми это отшлифованное стеклышко, подойди к маленькому Цинноберу там, где ты его встретишь, направь твой острый взор через это стекло на его голову, и три красных волоска ясно будут тебе видны поверх головы. Тогда схвати их крепко и, не обращая внимания на пронзительный кошачий крик, который поднимет карлик, вырви их разом и сейчас же сожги. Необходимо, чтобы три волоска были вырваны разом и сейчас же сожжены, иначе они могут оказать разные пагубные влияния. Поэтому напряги твое прекраснейшее зрение с тем, чтобы крепко и ловко схватиться за волоски и напасть на карлика в то время, когда поблизости будет какой-нибудь огонь или свет.

– О, Проспэр Альпанус, – воскликнул Бальтазар, – как мало заслужил я твою доброту и благородство своим недоверием! Как чувствую я в глубине души, что теперь кончаются мои муки и все небесные радости скрываются за золотыми вратами!

– Я люблю таких юношей, как ты, мой Бальтазар, – сказал Проспэр Альпанус, – которые носят в сердце любовь и стремление, и в душах которых еще звучат те дивные аккорды, что принадлежат далекой стране, полной божественных чудес, откуда я родом. Счастливые люди, одаренные этой внутренней музыкой, одни только могут назваться поэтами, хотя многих из них бранят за то, что они берут в руки первый попавшийся дрянной инструмент, ударяют по нему и принимают беспорядочное дребезжанье струн, звенящих под их кулаком, за ту дивную музыку, которая звучит в их душе. Я знаю, мой дорогой Бальтазар, что тебе часто кажется, что ты понимаешь журчанье ручьев, шум деревьев и даже пламень вечерней зари как будто говорит с тобой внятными словами! Да, Бальтазар, в эти минуты ты действительно понимаешь дивные голоса природы, потому что из души твоей летит божественный звук, который отражает чудесную гармонию самого существа природы. О, поэт, когда ты играешь на фортепиано, ты знаешь, что у взятой тобою ноты есть отзвуки. Этот закон природы служит не только для сухого равенства. Да, поэт, ты гораздо лучше, чем думают многие, которым ты читал твои попытки перенести свою внутреннюю музыку пером и чернилами на бумагу. Ты еще недалеко пошел в этой попытке, но ты сделал хороший очерк в историческом стиле, описав с прагматической широтой и искусством историю любви соловья к пурпуровой розе, которая произошла на моих глазах. Это очень хорошая работа…

Проспэр Апьпанус остановился, а Бальтазар смотрел на него большими удивленными глазами, не понимая, что хотел сказать Проспэр тем, что назвал историческим очерком те стихи, которые он сам считал самыми фантастическими из всех, которые он когда-либо написал.

– Тебя, вероятно, удивляют мои слова? – сказал Проспэр Альпанус, причем лицо его осветилось приятнейшей улыбкой. – Да и вообще, многое во мне должно тебе казаться странным. Но вспомни, что, по мнению всех разумных людей, я такое лицо, которое может встретиться только в сказке, а ведь ты знаешь, мой милый, что такие лица странно движутся и болтают столько безумных вещей, сколько могут. Но в этом всегда есть что-нибудь, чем не следует пренебрегать. Слушай же дальше! Если фея Розабельвэрде так горячо вступилась за уродливого Циннобера, то ты – мой настоящий и любимейший из моих питомцев. Послушай же, что я придумал! Вчера меня посетил волшебник Дотос. Он принес мне тысячу поклонов, но также и тысячу жалоб от принцессы Бальзамины, которая проснулась от сна и в сладостных звуках Карта Бады, той чудной поэмы, в которую заключена наша первая любовь, протягивает ко мне тоскующие руки. Мой старый друг министр Фуки тоже приветливо кивает мне с Полярной звезды. Я должен ехать в далекую Индию. Мое имение, которое я покидаю, не хочу я оставлять никому другому, кроме тебя. Завтра я отправлюсь в Кэрепес и велю составить форменную дарственную запись, в которой назовусь твоим дядей. Как только чары Циннобера будут разрушены, ты явишься к профессору Мошу Тэрпину как владелец прекрасного имения значительной ценности и, если ты попросишь руку прекрасной Кандиды, он с радостью на все согласится. Но слушай дальше. Когда ты войдешь в мой дом, вместе с Кандидой, счастье твоего брака будет упрочено. За прекрасными деревьями растет все, что нужно для дома. Кроме чудных фруктов, там есть прекрасная капуста и самая лучшая и вкусная зелень, какая только бывает. У твоей жены всегда будет ранний салат и ранняя спаржа. Кухня так устроена, что ничто никогда не перекипает через край, и блюда никогда не портятся, даже если ты опоздаешь на целый час против времени, назначенного для еды. Ковры и покрышка на мебель сделаны из такого материала, что при величайшей неловкости слуг невозможно сделать ни одной дыры, фарфор и стекло тоже не бьется даже в том случае, если слуги будут очень об этом стараться и бросать посуду на самые жесткие полы. И, наконец, всякий раз, когда у твоей жены будут стирать, на большом лугу за домом будет самая лучшая веселая погода, даже если вокруг будет дождь, гром и молния. Словом, мой Бальтазар, я позаботился о том, чтобы ты спокойно и беззаботно наслаждался домашним счастьем вместе с твоей прелестной Кандидой. Но теперь мне пора возвращаться и вместе с другом Лотосом заняться приготовлениями к моему скорому отъезду. Прощай, Бальтазар!

Тут Проспэр два раза свистнул свою стрекозу, которая сейчас же, жужжа, прилетела к нему. Он вскочил на нее и помчался. Но, уже улетая, он вдруг остановился и вернулся к Бальтазару.

– Я чуть не забыл твоего друга Фабиана, – сказал он. – В припадке шаловливого настроения я слишком сурово наказал его за выходку. В этой табакерке заключается то, что его утешит.

Тут Проспэр протянул Бальтазару маленькую, гладкую черепаховую табакерку, которую тот положил в карман вместе с той лорнеткой, которую он получил от Проспэра для разрушения чар Циннобера.

Проспэр Альпанус понесся через кусты, причем голоса леса звучали сильней и приятнее.

Бальтазар же вернулся в Кэрепес, полный блаженства, восторга и самых сладостных сердечных надежд.

Глава 8

О том, как Фабиана считали сектантом и бунтовщиком по причине его длинного сюртука. – Как Барзануф вышел из-за каминного экрана и остановил генерального директора естественных наук. – Бегство Циннобера из дома Моша Тэрпина. – Как Мош Тэрпин хотел сесть на большую птицу и сделаться королем, а потом лег в постель.

Ранним утром, когда дороги и улицы еще были пустынны, Бальтазар проскользнул в Кэрепес и сейчас же отправился к своему другу Фабиану. Когда он постучался в дверь, больной и слабый голос сказал: «Войдите!»

Бледный, расстроенный, с лицом, полным безнадежной скорби, лежал Фабиан на постели.

– Ради самого Бога! – воскликнул Бальтазар. – Говори, друг, что с тобой случилось?

– Ах, друг, – заговорил Фабиан разбитым голосом, с трудом приподнимаясь на постели, – со мной плохо, совсем плохо! Проклятое колдовство, которым, я знаю, опутал меня мстительный Проспэр Альпанус, влечет меня к погибели!

– Что я слышу! – сказал Бальтазар. – Волшебство, колдовство, ты прежде ведь в это не верил.

– Ах, – ответил Фабиан плаксивым голосом, – я теперь во все верю: в колдовство, в ведьм, духов земли и воды, в свекольного короля и в приворотный корень, – во все, что ты хочешь! Кому наступят на горло, как было со мной, тот легко сдается! Ты помнишь адский скандал, который вышел с моим сюртуком, когда мы шли от Проспэра Альпануса! Если бы дело кончилось только этим!.. Ты посмотри, что у меня в комнате, Бальтазар!

Бальтазар осмотрелся и увидел на стенах бесчисленное множество фраков, сюртуков, курток, всевозможнейших покроев и всех цветов.

– Да ты не хочешь ли открыть магазин готового платья? – воскликнул он.

– Не смейся, не смейся, мой друг, – ответил Фабиан, – все это платье я заказал у лучших портных, все в надежде снять, наконец, то проклятие, которое тяготеет па моих сюртуках, но напрасно. Стоит мне побыть несколько минут в прекраснейшем сюртуке, который сидит на мне, как влепленный, как рукава мои заворачиваются на плечи, а полы вытягиваются и болтаются на шесть футов вниз. В отчаянии заказал я себе платье с бесконечно длинными рукавами а Іа Пьерро. «Заворачивайтесь сколько угодно, – подумал я, – выйдет то же на то же. Но в несколько минут случилось тоже самое, что со всеми другими сюртуками! Все усилия, все искусство лучших портных не могли побороть проклятого волшебства! Само собой разумеется, что я был осмеян везде, где я только показывался. Но вскоре мое безвинное упорство, состоявшее в том, чтобы вечно являться в этих дьявольских сюртуках, привело к другим последствиям. Меньшее из зол было то, что женщины сочли меня безмерно тщеславным и безвкусным за то, что я, в противность всем обычаям, показывался с голыми руками, очевидно, считая их очень красивыми. Богословы ославили меня вскоре сектантом и только спорили о том, принадлежу ли я к секте рукавников или половников, но согласились на том, что обе секты очень опасны, так как обе признают полную свободу воли и дерзают думать все, что хотят. Дипломаты сочли меня за гнусного бунтовщика. Они уверяют, что я хочу моими длинными полами возбудить в народе неудовольствие и возмутить его против правительства, сам же принадлежу к тайному обществу, которое избрало своим знаком короткий рукав. Давно уже появляются там и сям следы коротко-рукавников, которые так же опасны, как иезуиты, и даже опаснее, потому что они стараются вводить вредную для всякого государства поэзию и сомневаются в непогрешимости князя. Словом, дело становилось все хуже и хуже, и, наконец, меня вызвал ректор. Я знал заранее, что будет, если я надену сюртук, и потому явился в жилете. Ректор рассердился, подумал, что я хочу над ним посмеяться, и сказал, что через восемь дней я должен явиться перед ним в приличном и обыкновенном сюртуке, в противном же случае он без сожаления меня иключит. Сегодня истекает срок. О, я несчастный, о, проклятый Проспэр Альпанус!