Текст книги "Рождественские сказки Гофмана. Щелкунчик и другие волшебные истории"

Автор книги: Эрнст Теодор Амадей Гофман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 42 страниц)

Тут бедняжка начала рыдать и плакать так, что, наконец, совсем обессиленная и подавленная горем, заснула в слезах.

Женщина эта имела право жаловаться на того гадкого мальчишку, которого она родила три с половиной года тому назад. То, что можно было с первого взгляда принять за странно обмотанную вязанку дров, был уродливый мальчик не больше двух пядей^[18] ростом, который выполз из корзинки, куда положила его мать, и, мурлыча, возился в траве. Голова его глубоко ушла в плечи, позвоночный столб составлял дугообразную линию, а под самой грудью висели у него худые, как прутья, ножки, так что он имел вид раздвоенной редьки. Лицо было трудно рассмотреть, но, внимательно вглядевшись, можно было заметить длинный острый нос, выглядывавший из-за всклокоченных черных волос, и сверкающие черные глазки, которые при совершенно старческих чертах лица придавали ему вид какого-то маленького колдуна.

И вот когда, как уже сказано выше, крестьянка крепко заснула, истомленная горем, а сынок ее барахтался возле нее в траве, шла мимо, возвращаясь с прогулки, девица фон-Розеншён, надзирательница соседнего приюта.

Она остановилась и, будучи от природы набожна и сострадательна, была очень потрясена той картиной несчастья, которая представилась ее глазам.

– О, праведное небо, – сказала она, – сколько нужды и горя на этой земле! Несчастная женщина! Я знаю, как тяжело ей живется. Она работает свыше сил и разбита горем и голодом! Как чувствую я теперь свою бедность и бессилие! Ах, если бы я могла помочь, как мне того хочется! Но то, что у меня еще есть, те немногие дары, которые не могла у меня отнять и похитить враждебная судьба, и которые еще остались в моем распоряжении, я пущу в ход и воспользуюсь ими насколько возможно, чтобы помешать несчастию. Если бы я присоединила к этому деньги, они бы не помогли тебе, бедная женщина, и, может быть, даже ухудшили бы твое положение. Тебе и твоему мужу не суждено быть богатыми, а кому не суждено богатство, у того золото пропадает из кармана непонятно для него самого, у того остается от него только большая досада, и чем больше исчезает у него денег, тем он становится беднее. Но я знаю, что больше бедности и больше всякого горя тяготит твое сердце то, что ты родила маленького уродца, и это гнетет тебя тяжким бременем, которое ты должна нести всю свою жизнь. Большим, красивым, сильным, понятливым мальчик не может сделаться, но, может быть, ему можно помочь другим способом.

Тут барышня села на траву и взяла мальчика к себе на колени. Злой колдунчик стал брыкаться и упираться и хотел укусить ее за палец, но она сказала: «Тише, тише, маленький жук!» и начала тихо и осторожно гладить его ладонью по голове ото лба до затылка. Всклокоченные волосы мальчика понемногу расправились во время разглаживания и, наконец, завились от самого лба в прекрасные мягкие кудри, которые легли на его высокие плечи и круглую спину. Мальчик становился все спокойнее и, наконец, крепко заснул. Тогда девица фон-Розеншён осторожно положила его на траву, рядом с матерью, вспрыснула мать какой-то особенной водой из флакона, который вынула из кармана, и затем поспешно удалилась.

Вскоре после этого, когда крестьянка проснулась, она почувствовала себя необыкновенно бодрой и освеженной, точно будто она хорошо поела и выпила добрый глоток вина.

– Эх, – сказала она, – как я утешилась и развеселилась оттого, что немножко соснула! Но солнце уж скоро скроется за горы, пора и домой!

Тут она хотела подвязать корзину, но, взглянув в нее, не нашла мальчика, который в эту самую минуту выглянул из травы и жалобно запищал. Мать наклонилась над ним и, всплеснув от удивления руками, воскликнула:

– Цахес, маленький мой, кто это тебя так хорошо причесал? Ах, мой маленький Цахес, как шли бы к тебе кудри, если бы ты не был такой безобразный мальчик! Ну, поди сюда, поди в корзинку!

Она хотела взять его и положить поперек корзинки, но маленький Цахес затопал ногами, оскалил зубы и очень ясно промяукал:

– Я не могу!

– Цахес, – закричала мать вне себя от радости, – да кто же это выучил тебя говорить, пока я спала?! Да если у тебя так хорошо причесаны волосы, и ты так хорошо говоришь, так ты и бегать научишься!

Женщина взвалила корзину на спину, маленький Цахес повесился на ее передник, и они отправились в деревню.

Им пришлось проходить мимо дома священника и случилось, что священник стоял у дверей дома со своим младшим сыном, прелестным золотокудрым ребенком трех лет. Когда священник увидел женщину с тяжелой корзинкой и с маленьким Цахесом, который цеплялся за ее передник, он крикнул ей навстречу:

– Добрый вечер, фрау Лиза! Как поживаете? У вас ужасно тяжелая корзинка, вы едва идете. Пойдите сюда, отдохните немного на скамейке у моей двери, служанка принесет вам свежего питья.

Фрау Лиза не заставила повторять себе это два раза, она отвязала корзинку и только что хотела открыть рот, чтобы пожаловаться достойному господину на все свои горести и несчастья, как маленький Цахес потерял равновесие при быстром движении матери и полетел к ногам священника. Тот поспешно наклонился и поднял мальчика, говоря при этом:

– Ах, фрау Лиза, да какой же у вас хорошенький милый мальчик! Это сущее благословение неба иметь такого удивительно красивого ребенка.

Тут он взял мальчика на руки и начал его ласкать и, по-видимому, вовсе не заметил, что маленький уродец очень некрасиво рычал и визжал и даже хотел укусить за нос достойного господина. Но фрау Лиза стояла перед священником совершенно растерянная и смотрела на него неподвижными вытаращенными глазами, не зная, что думать.

– Ах, господин священник, – начала она, наконец, плаксивым голосом. – Как можете вы, служитель Божий, так смеяться над бедной женщиной, которую небо неизвестно за что наказало этим гадким подкидышем!

– Что за вздор говорите вы, моя милая, – возразил священник со страстью, – что такое вы толкуете про насмешку, подкидыша и наказание неба? Я вас совсем не понимаю и знаю только, что вы, должно быть, совсем поглупели, если вы не сердечно любите вашего красивого мальчика. Поцелуй меня, маленький человечек!

Священник начал ласкать ребенка, но Цахес проворчал: «Я не могу!» и снова потянулся к пасторскому носу.

– Ах, ты, гадкий звереныш! – воскликнула испуганная Лиза, но в эту минуту сын священника сказал:

– Милый папа, ты такой добрый, так хорошо обращаешься с детьми, что они все должны тебя любить!

– Послушайте, – воскликнул священник, сверкая глазами от радости, – слушайте, фрау Лиза, что говорит ваш умный красивый мальчик, ваш милый Цахес, к которому вы так несправедливы. Я уж вижу, что вы ничего не сумеете сделать из этого ребенка, будь он еще умней и красивее прежнего. Послушайте, фрау Лиза, отдайте мне на воспитание вашего мальчика. При вашей бедности ребенок вам только в тягость, а для меня настоящая радость воспитать его, как своего родного сына!

Лиза просто не могла опомниться от удивления и только и делала, что восклицала: «Дорогой господин, дорогой пастор, неужели вы, в самом деле, хотите взять к себе моего маленького уродца и воспитать его, и избавить меня от забот, которые доставляет мне этот подкидыш?»

Сатирическая сказка «Маленький Цахес, по прозванию Циннобер» о смешном и опасном карлике знаменует собой начало последней фазы в творчестве Гофмана (опубликована в январе 1819 года). Здесь разоблачается мир превратившихся в анахронизм мелких княжеских дворов как основных противников прогресса и гуманизма. Погоня за титулами, орденами и личной властью, оголтелый и беспринципный карьеризм охватили верхушку общества эпохи Реставрации. Но только ли в эту эпоху?.. Не окружают ли и ныне нас чванливые убогие уродцы, уверенные в собственной исключительности и достигшие изрядных карьерных высот?.. В атмосфере чванства, глупости и насилия складывается судьба отвратительного маленького Цахеса. Развертывается панорама жуткого и смехотворного призрачного мира, одолеть который способен только резкий смех гофмановского гротеска.

«Наш Гофман… теперь бесспорно является нашим первым юмористом», – заметил немецкий писатель Адельберт фон Шамиссо после выхода в свет «Маленького Цахеса».

Эта сатирическая сказка была переведена на русский язык в 1840 году Н.Х. Кетчером, но цензура запретила ее выход в свет, видимо, понимая, что при императорском дворе немало чиновников, похожих на маленького Цахеса. Перевод появился только в 1844 году в журнале «Отечественные записки».

Иллюстрации к первому изданию сказки были выполнены немецким художником Карлом Фридрихом Тиле.

Но чем больше говорила женщина об ужасном безобразии своего ребенка, тем горячее уверял пастор, что она в своем безумном заблуждении недостойна того, чтобы небо благословляло ее таким чудным даром, как этот удивительный мальчик и, наконец, совсем рассердившись, ушел с маленьким Цахесом на руках и запер дверь изнутри.

Фрау Лиза стояла, точно окаменев, перед дверью пастора и совершенно не знала, что думать обо всем этом происшествии.

«И с чего это, – говорила она себе, – случилось с нашим достойным пастором, что он до того пленился моим маленьким Цахесом и считает этого глупого пузыря понятливым мальчиком? Дай Бог здоровья доброму господину, он снял с меня большую обузу и взвалил ее себе на плечи, посмотрим, как-то он ее понесет!.. Э, да как же легка стала корзина с хворостом, когда в ней нет больше Цахеса, а с ним и самой большой заботы».

Тут фрау Лиза весело и легко отправилась в путь со своей корзинкой за плечами.

Если бы я и умолчал об этом до времени, то ты все-таки заподозрил бы, благосклонный читатель, что с надзирательницей приюта фон-Розеншён или, как называлась она прежде, фон-Розенгрюншён было, вероятно, какое-нибудь совсем особое приключение. Так как, конечно, только благодаря ее таинственному разглаживанию и расчесыванию волос маленького Цахеса, добродушный пастор принял его за красивого и умного мальчика и взял его себе в сыновья. Несмотря на всю твою проницательность, любезный читатель, ты мог бы сделать неверные заключения или же, к великому ущербу этого рассказа, пропустить несколько страниц только для того, чтобы побольше узнать про мистическую надзирательницу приюта. Поэтому я лучше уж расскажу тебе сейчас же все, что знаю про эту достойную даму.

Девица Розеншён была высокого роста, благородного и величавого сложения, с несколько гордой и повелительной осанкой. Ее лицо, которое можно было назвать вполне прекрасным, производило, однако, странное и почти неприятное впечатление, когда она смотрела перед собой своим обычным серьезным и неподвижным взглядом, что можно было приписать, главным образом, той совершенно особой и странной черте между глазами, присутствие которой на челе надзирательницы приюта казалось неподходящим. Но при всем том, нередко в ее взгляде, особенно в прекрасную веселую пору цветения роз, было столько приятности, что всякий чувствовал на себе влияние сладкого и непобедимого очарования. Когда я имел удовольствие видеть в первый и единственный раз эту почтенную особу, она имела вид женщины в высшем расцвете сил, на высшей точке развития красоты. И я думал, что мне выпало великое счастье увидеть ее именно на этой высоте, и даже испугаться ее удивительной красоты, которая не могла уже долго продержаться. Но я заблуждался. Деревенские старожилы утверждали, что они знали достопочтенную барышню с тех пор, как научились думать, и что она никогда не имела другого вида: не была ни моложе, ни старше, ни хуже, ни красивее, чем теперь. Итак, время, по-видимому, не имело на нее влияния, и это могло уже многим казаться странным. Но многое другое вело к тому, что всякий, кто даже старался не очень удивляться, в конце концов, не мог придти в себя от удивления. Во-первых, у этой девицы было ясно выраженное сходство с теми цветами, имя которых она носила, так как ни один человек на земле не умел выводить таких чудных сантифольных роз^[19], как она. Причем они появлялись на самом дрянном и жестком терновнике, который она сажала в землю, и цветы распускались с величайшей роскошью и великолепием. Затем было несомненно, что во время одиноких прогулок в лесу она вела громкие разговоры с чудными голосами, раздававшимися точно будто из деревьев, кустов, ручьев и потоков. Один молодой охотник подсмотрел даже раз, как она стояла в густой чаще и странные птицы с блестящими пестрыми перьями, каких не водилось в краю, порхали вокруг нее, ласкались к ней и точно будто рассказывали ей разные веселые вещи среди беззаботного пения и щебетания, а она смеялась и радовалась. Поэтому-то случилось, что когда девица фон– Розеншён явилась в приют, она вскоре обратила на себя всеобщее внимание. Она поступила в приют по приказанию князя. Барон Претекстатус фон-Мондшейн, владетель поместья, поблизости от которого находился этот приют, коим он заведовал, ничего не мог сделать, несмотря на то, что его мучили самые ужасные сомнения. Напрасны были его старания разыскать семейство Розенгрюншён в книге турниров Рикснера и других хрониках. На этом основании он справедливо сомневался в том, способна ли быть надзирательницей приюта девица, которая не могла представить генеалогического древа с тридцатью двумя предками, и попросил ее, наконец, в совершенном расстройстве и со слезами на глазах, ради самого неба, называться, по крайней мере, не Розенгрюшён, а Розеншён, так как в этом имени есть хоть какой-нибудь смысл, и все же возможны предки. Она сделала это для его удовольствия.

Быть может, гнев оскорбленного Претекстатуса против лишенной предков девицы выражался разными способами и дал повод к тем дурным толкам, которые все больше и больше распространялись в деревне. К тем волшебным сношениям в лесу, которые все же ничего в себе не имели, присоединились разные подозрительные случаи, которые переходили из уст в уста и выставляли особу девицы Розеншён в очень сомнительном свете. Жена старосты, тетка Анна, смело уверяла, что, когда барышня сильно высунется из окна, во всей деревне киснет молоко. Но едва установили этот факт, как случилось нечто еще более страшное. Школьный учитель Цикель стащил в приютской кухне жареный картофель и был застигнут при этом барышней, которая, смеясь, погрозила ему пальцем. Тогда у парня так раскрылся рот, точно будто в нем вечно сидела горячая жареная картофелина, и он должен был с этих пор носить шляпу с широкими спущенными полями, так как иначе бедняге капал бы в рот дождь. Вскоре оказалось несомненным, что барышня умеет заговаривать воду, нагонять бурю и тучи и взбивать гривы лошадям. И никто не сомневался в рассказе овечьего пастуха, который в полуночный час будто бы со страхом и ужасом видел, как барышня летела по воздуху верхом на помеле, а впереди ее летел огромный жук, между рогами которого высоко взвивалось голубое пламя!

Все зашевелилось, ведьму хотели схватить, и деревенские судьи решили ни более, ни менее, как унести барышню из приюта и бросить ее в воду, чтобы она выдержала обыкновенное испытание волшебства. Барон Претекстатус не препятствовал этому и, улыбаясь, говорил себе: «Вот что бывает с простыми людьми без предков, которые не такого хорошего старинного рода, как Мондшейн». Узнав о грозящей опасности, барышня скрылась в резиденцию. И вскоре вслед за тем барон Претекстатус получил приказ от князя этого края, посредством которого доводилось до его сведения, что ведьм не существует, и было велено бросить в башню деревенских судей за дерзкое желание посмотреть, хорошо ли плавает приютская надзирательница, а остальным крестьянам и их женам дать понять, чтобы они не думали ничего дурного о девице Розеншён под страхом телесного наказания. Все ушли в себя, испугались грозившего им наказания и с этих пор были хорошего мнения о барышне, что имело наилучшие последствия и для них, и для девицы Розеншён.

В княжеском кабинете отлично знали, что девица Розеншён была никто иная, как всюду известная прежде фея Розабельвэрде. Случилось это так.

На всей земле нельзя были найти более приятного места, чем то маленькое княжество, в котором находилось имение барона Претекстатуса фон-Мондшейн и где жила девица фон-Розеншён. Короче, того места, где случилось все то, что я намерен подробно рассказать тебе, благосклонный читатель.

Эта маленькая страна, окруженная горами, со своими благоуханными лесами, цветистыми лугами, шумящими потоками и весело плескавшимися, прыгающими ручьями, совсем не имевшая городов, а только приветливые деревни да разбросанные там и сям отдельные замки, походила на чудный сад, где жители гуляли как бы для своего удовольствия, свободные от всякого гнетущего бремени жизни. Все знали, что страной управляет князь Деметрий, но никто не видел никаких следов управления, и все были этим очень довольны. Люди, любившие полную свободу во всех своих действиях, красивую местность и мягкий климат, не могли бы выбрать места лучше этого княжества, и так случилось, что в числе других там поселились также разные чудные феи доброго нрава, для которых, как всем известно, тепло и свобода всего важнее. Им можно приписать то, что почти в каждой деревне, и в особенности в лесах, часто случались самые приятные чудеса, и всякий, проникнутый восторгом и блаженством этих чудес, вполне верил чудесному и, сам того не зная, именно потому-то и был счастливым, а потому и хорошим членом государства. Добрые феи, которые по свободному выбору устроились совершенно по-джинистански^[20], охотно даровали бы вечную жизнь сильному князю Деметрию, но это было не в их власти. Деметрий умер, а после него управление принял на себя молодой Пафнутий.

Пафнутий еще при жизни отца питал в душе безмолвное негодование на то, что народ и государство были, по его мнению, самым ужасным образом запущены и заброшены. Он решил управлять и сейчас же сделал первым министром своего камердинера Андреса, который выручил его раз из большой беды, дав ему взаймы шесть дукатов, когда он оставил в горной харчевне свой кошелек.

– Я хочу управлять, любезный! – воскликнул Пафнутий.

Андрес прочел в глазах своего господина, что в нем происходит, бросился к его ногам и торжественно произнес:

– Государь, настала великая минута, посредством вас из темного хаоса, мерцая, восстает государство. Государь, вас умоляет вернейший вассал ваш и тысячи голосов несчастного бедного народа взывают к вам: государь, введите просвещение.

Пафнутий был совершенно потрясен возвышенной мыслью своего министра. Он поднял его, бурно прижал к своему сердцу и сказал, рыдая:

– Министр Андрес, я должен тебе шесть дукатов и, более того, я обязан тебе своим счастьем, своим государством, о, мой верный мудрый слуга!

Пафнутий хотел сейчас же напечатать крупными буквами и прибить на всех углах эдикт, извещавший, что с этого часа вводится просвещение, и всякий должен с этим сообразоваться.

– Дражайший государь, – воскликнул Андрес, – это не годится!

– А как же, любезный? – сказал Пафнутий, взял своего министра за пуговицу и потащил его в кабинет, дверь которого запер.

– Видите ли, в чем дело, государь, – начал он, сев на маленьком табурете напротив князя, – действию вашего княжеского эдикта могли бы помешать самым ужасным образом, если бы мы не пустили в ход одного средства, которое может показаться странным, но, тем не менее, этого требует благоразумие. Прежде, чем мы приступим к просвещению, то есть прежде, чем мы вырубим леса, сделаем реку судоходной, посадим картофель, улучшим деревенские школы, посадим тополя и акации, заставим молодежь петь в два голоса вечерние и утренние песни, проведем шоссе и привьем оспу, – необходимо изгнать из государства всех людей опасного направления, которые не дают места разумному и учат народ разным глупостям. Любезный князь, вы читали «Тысяча и одну ночь»? Я знаю, что ваш светлейший папаша, упокой, Господи, его душу, любил эти фатальные книги и давал их вам в руки, когда вы еще скакали на палочке и грызли золоченые пряники. Не так ли? Из этой совершенно превратной книги вы могли узнать так называемых фей, но уж, конечно, вы не подозреваете, что многие из этих опасных особ поселились на вашей собственной земле, поблизости от вашего дворца, и производят всевозможные бесчинства.

– Как? Что ты говоришь? Андрес, министр, феи на моей земле?! – воскликнул князь и, весь бледный, откинулся назад в своем кресле.

– Мы можем быть спокойны, дражайший господин мой, – продолжал Андрес, – если мы с умом поведем войну против этих опасных врагов просвещения. Да, я называю их врагами просвещения, потому что они одни, злоупотребившие добротой вашего покойного папаши, виноваты в том, что наше любезное государство пребывает в полном невежестве. Они ведут опаснейшую игру с чудесным и не боятся распространять под именем поэзии тайный яд, который делает людей совершенно неспособными служить просвещению. Кроме того, у них такие неудоботерпимые, достойные полицейского надзора привычки, что уже одно это не позволяет терпеть их в культурном государстве. Так, например, эти дерзкие не боятся, когда им нравится, ездить по воздуху, запрягая голубей, лебедей и даже крылатых коней. Я спрашиваю вас, государь, стоит ли вводить в государстве разумный акцизный тариф, когда в нем есть люди, способные, если им заблагорассудится, бросить всякому легкомысленному гражданину через печную трубу запрещенные товары? А потому, дражайший, как только будет объявлено просвещение, следует выгнать всех фей. Их дворцы будут оцеплены полицией, у них отберут их опасное имущество и прогонят, как бродяг, в их отечество, которое, как вы можете знать из «Тысячи и одной ночи», есть страна Джинистан.

– Ходит ли почта в эту страну, Андрес? – спросил князь.

– Теперь нет, – ответил Андрес, – но после введения просвещения, может быть, заведутся ежедневные сношения с этим местом.

– Но, Андрес, – продолжал князь, – не найдут ли наш поступок с феями строгим? Не стал бы народ роптать.

– Против этого тоже есть средство, – сказал Андрес. – Мы не будем отправлять в Джинистан всех фей, а оставим некоторых здесь, и даже не лишим их всех средств вредить просвещению, только направим их целесообразным образом, чтобы создать полезных членов просвещенного государства. Если вы не желаете склонить их к солидному браку, они могут заняться под строгим надзором каким-нибудь полезным делом, вязать носки для солдат во время войны и т. п. Заметьте, что, когда феи будут постоянно в среде людей, в них скоро перестанут верить, а это и есть самое лучшее. Таким образом, ропот исчезнет. А что касается до разной утвари фей, то их отберут в княжеское казначейство, голубки и лебеди пойдут в виде редкого жаркого на княжескую кухню, а с крылатыми конями еще можно сделать попытку их культивировать, и сделать их полезными животными, обрезав им крылья и приучив их к тому корму, который мы введем в конюшнях вместе с просвещением.

Пафнутий был в высшей степени доволен всеми проектами своего министра, и на следующий же день было введено все то, что они порешили.

На всех углах виднелся эдикт о вводимом просвещении, и в то же время полиция вторглась во дворцы фей, отобрала у них все имущество и увела их под стражей.

Одному небу известно, как случилось, что фея Розабельвэрде одна из всех узнала обо всем за несколько часов перед тем, как водворилось просвещение, и воспользовалась этим временем, чтобы выпустить на свободу лебедей и припрятать свои волшебные розовые палочки и другие драгоценности. Она знала, что это самое вынуждает ее остаться в стране, но на это она пошла, хотя и с большой неохотой.

Вообще ни Андрес, ни Пафнутий не могли понять, почему феи, которые были высланы в Джинистан, выражали такую необузданную радость и уверяли, что они вовсе не держатся за то имущество, которое оставляют.

– В конце концов, – сказал озабоченный Пафнутий, – Джинистан гораздо лучше моего государства, и они смеются мне в нос со всем моим эдиктом и просвещением, которые будут теперь вводиться.

Географ вместе с государственным историком должны были собрать подробные сведения об этой стране.

Оба сошлись на том, что Джинистан – жалкая страна без культуры, просвещения, обучения, акаций и оспопрививания и, в сущности, даже вовсе не существует. А что же может быть хуже для страны или человека, как вовсе не существовать? Пафнутий успокоился.

Когда срубили чудный цветистый лес, где стоял покинутый дворец феи Розабельвэрде, и Пафнутий для примера сам привил оспу нескольким крестьянским детям в окрестных деревнях, фея встретилась князю в лесу, через который он возвращался в свой замок с министром Андресом. Там она так приперла его к стене разными речами, а, в особенности, разными волшебными штуками, которые она скрыла от полиции, что он умолял ее взять место в единственном и лучшем в стране женском приюте, где она может делать все, что угодно, невзирая на эдикт о просвещении.

Фея Розабельвэрде приняла это предложение и поступила таким образом в женский приют, где она назвалась, как было сказано, девицей Розенгрюншён, а затем, по настоятельной просьбе барона Претекстатуса фон-Мондшейна, девицей фон-Розеншён.

Глава 2

О неизвестном народе, который открыл во время путешествия ученый Птоломей Филадельф. – Университет Кэрепес. – Как студенту Фабиану полетели в голову верховые сапоги, а профессор Мош Тэрпин пригласил на чай студента Бальтазара.

В письмах, которые писал своему другу Руфину знаменитый профессор Птоломей Филадельф, находясь в дальнем путешествии, есть следующий замечательный отрывок:

«Ты знаешь, милый Руфин, что мне ничто так не страшно и не противно, как палящие лучи дня, которые истощают силы моего тела, и так напрягают и утомляют мой дух, что все мои мысли сливаются в смутной картине, и я напрасно стараюсь поймать в душе хоть какой-нибудь ясный образ. Поэтому я стараюсь в это жаркое время года отдыхать днем, а ночью продолжаю свое путешествие, и таким-то образом я в прошлую ночь находился в путешествии. Мой возница сбился в темноте с прямой удобной дороги и незаметно попал на шоссе. Несмотря на то, что, вследствие сильных толчков, я подпрыгивал в экипаже так, что голова моя, вся усаженная шишками, напоминала мешок с орехами, я проснулся от глубокого сна, в который был погружен, не прежде, чем я был выброшен страшным толчком на жесткую землю. Солнце ярко светило мне прямо в лицо, а за шлагбаумом, стоявшим прямо передо мной, увидел я высокие башни красивого города. Извозчик сильно жаловался, так как не только ось, но и заднее колесо экипажа сломалось о большой камень, лежавший среди шоссе, и, по-видимому, очень мало, а то и совсем обо мне не беспокоился. Я подавил свой гнев, как подобает мудрецу, и совсем кротко сказал этому малому, что он сущий негодяй, и мог бы подумать о том, что Птоломей Филадельфус, знаменитейший ученый своего времени сидит на земле, и оставить в покое свои оси и колеса. Ты знаешь, мой милый Руфин, как сильна моя власть над человеческими сердцами. Так и теперь случилось, что извозчик сейчас же перестал жаловаться и поднял меня на ноги с помощью шоссейного смотрителя, перед домиком которого случилось это происшествие. К счастью, я не потерпел никакого серьезного ущерба и был в состоянии медленно ходить по улице в то время, как извозчик старательно чинил разбитый экипаж. Неподалеку от ворот того города, который виднелся в голубой дали, я встретил много людей такого странного вида и в таких удивительных одеждах, что я протирал себе глаза, желая убедиться в том, действительно ли я не сплю, или какой-нибудь безумный, дразнящий сон перенес меня в незнакомую сказочную страну. Эти люди, которых я справедливо считал жителями того города, из ворот которого они шли, были одеты в очень широкие панталоны, скроенные на манер японских, из дорогих материй: атласа, бархата, тонкого сукна или очень пестрой бумажной ткани, богато выложенной галунами или красивыми лентами и шнурками. При этом на них были маленькие детские кафтанчики, едва прикрывавшие верхнюю часть тела, по большей части ярких цветов, только немногие были в черном. Волосы их спускались на плечи и на спины, непричесанные, в естественной дикости, а на головах сидели странные маленькие шапочки. У многих была голая шея на манер турок или новогреков, другие носили при этом на груди и на шее кусочки белой бумажной материи, очень похожие на воротники, точно такие, как ты видел, милый Руфин, на изображениях наших предков. Несмотря на то, что эти люди казались вообще очень молодыми, их речь была груба, все движения негибки и у многих была под носом густая тень, точно будто у них там усы. У многих торчали из нижней части кафтанов длинные трости, на которых болтались большие шелковые кисти. Некоторые вынимали эти трости и надевали на них большие и малые, а иногда и очень большие головки странной формы, из которых они, дуя в суживающийся конец тросточки, очень ловко извлекали искусственные облака дыма. У других были в руках широкие сверкающие мечи, точно будто они шли навстречу врагу; у иных были повешены или пристегнуты к спине небольшие вместилища из кожи и олова. Ты представляешь себе, милый Руфин, что я, стараясь обогатить мои знания посредством тщательного изучения всякого нового явления, остановился и устремил пристальный взгляд на этих странных людей. Тогда они столпились вокруг меня, громко закричали: «Филистер, филистер!» и разразились страшным хохотом.

Это меня раздосадовало, так как филистер ведь значит филистимлянин. А может ли быть что-либо более оскорбительнее для великого ученого, как быть принятым за лицо из народа, который за много тысяч лет тому назад был истреблен ослиной челюстью? Я собрал все свое природное достоинство и громко сказал этому странному народу, что я надеюсь, что нахожусь в цивилизованном государстве и могу обратиться к суду и полиции, чтобы отплатить за нанесенную мне обиду. Тут все зажужжали, те, которые до тех пор этого не делали, вынули из карманов свои машины и начали пускать мне в лицо густые клубы дыма, который, как я только теперь заметил, невыносимо вонял и отуманивал мой рассудок. Тогда они произнесли нечто вроде заклинания, слов которого, по причине их страшного смысла, я не могу тебе повторить, любезный Руфин. Я сам о них думаю с глубочайшим ужасом. Наконец, они оставили меня с громким насмешливым хохотом, и мне показалось, что слово «арапник» пронеслось в воздухе! Мой извозчик, который все это видел и слышал, всплеснул руками и сказал:

– Ах, милый барин, уж что случилось, того не воротишь, только, ради Бога, не ходите вы в этот город! Ни одна собака, как говорится, не взяла бы от них ни куска хлеба, и разве что они грозят вас приб…