Текст книги "Рождественские сказки Гофмана. Щелкунчик и другие волшебные истории"

Автор книги: Эрнст Теодор Амадей Гофман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 42 страниц)

– Стыдись, – отвечал Бальтазар, – как не стыдно тебе смеяться над обездоленным человеком, который, как ты слышишь, обладает редкими качествами и таким образом возмещает духовными достоинствами то, в чем отказала ему природа.

Затем он направился к маленькому человечку и сказал ему:

– Надеюсь, любезнейший господин Циннобер, что вчерашнее падение с лошади не имело для вас никаких дурных последствий.

Циннобер поднялся на цыпочки, опираясь на небольшую трость, которая была у него в руках, так что доставал теперь Бальтазару почти до пояса, откинул назад свою голову, дико сверкнул на него глазами и сказал своим странным скрипучим басом:

– Я не знаю, чего вы хотите, и о чем вы говорите. Я упал с лошади? Я? Вы, вероятно, не знаете, что я лучший ездок, какой только может быть, что я никогда не падаю с лошади, что я был волонтером в кирасирском полку и обучал в манеже верховой езде офицеров и статских. Гм… гм… упасть с лошади, это я-то!

Тут он хотел быстро повернуться, но палка, на которую он опирался, соскользнула, и карлик полетел к ногам Бальтазара. Бальтазар бросился, желая помочь карлику, и при этом нечаянно задел его за голову. Тогда тот издал пронзительный крик, который раздался по всему залу, так что испуганные гости повскакали е мест. Все окружили Бальтазара, спрашивая его, отчего это он так ужасно закричал.

– Вы не сердитесь, любезнейший Бальтазар, – сказал профессор Мош Тэрпин, – но это была немного странная шутка. Вы, вероятно, хотели заставить нас думать, что кто-то здесь наступил на хвост кошке?

– Кошка, кошка! Уберите кошку! – воскликнула какая-то слабонервная дама и упала в обморок.

– Кошка, кошка! – воскликнули два старых господина, страдавшие той же самой идиосинкразией, и оба бросились к двери.

Кандида, вылившая всю свою банку с эфиром на лежавшую в обмороке даму, тихо сказала Бальтазару:

– Какую беду наделали вы этим пронзительным мяуканьем, любезный господин Бальтазар!

Студент не знал, что начать. Весь красный от стыда и досады он не мог выговорить ни слова, не мог сказать, что ведь это не он, а маленький Циннобер так ужасно мяукнул.

Профессор Мош Тэрпин заметил неприятное состояние юноши. Он дружески обратился к нему и сказал:

– Ну, ну, успокойтесь, любезный мой Бальтазар. Я отлично видел, в чем дело. Нагнувшись и вскочив на все четыре конечности, вы прекрасно подражали рассерженному коту. Я сам очень люблю такие естественно исторические игры, но здесь, во время литературного чая…

– Но, любезнейший господи профессор, ведь это же был не я!.. – возгласил Бальтазар.

– Хорошо, хорошо, – перебил его профессор.

Тут подошла к ним Кандида.

– Пожалуйста, – сказал ей профессор, – утешь ты этого Бальтазара, он совсем в отчаянии из-за этого случая.

Добрая Кандида от души пожалела бедного Бальтазара, который стоял совершенно смущенный, с опущенными глазами. Она протянула ему руку и шепнула с милой улыбкой:

– Бывают же такие смешные люди, которые так страшно боятся кошек.

Бальтазар схватил руку Кандиды и страстно прижал ее к губам. Кандида остановила на нем выразительный взгляд своих небесных глаз. Он был на седьмом небе и не думал больше ни о Циннобере, ни о кошачьем мяуканье. Шум прекратился, и все успокоились. Слабонервная дама сидела за чайным столом и кушала сухари, макая их в ром и уверяя, что он успокаивает чувства, которым угрожали враждебные силы, и что ужас сменила живительная надежда.

Два старых господина, которые действительно встретили на улице какого-то кота, пробежавшего у них между ног, вернулись назад успокоенные и сели за карточные столы, как и многие другие.

Бальтазар, Фабиан, профессор эстетики и многие другие молодые люди сели около дам. Тем временем Циннобер притащил себе скамеечку и с помощью ее вскарабкался на диван, где и уселся между двумя дамами, бросая вокруг надменные взоры.

Бальтазару казалось, что наступил как раз подходящий момент, чтобы выступить со стихами о любви соловья к пурпуровой розе. Со смущением, подобающим юным поэтам, заявил он, что если это только не возбудит досады и скуки, и если он может надеяться на снисхождение уважаемого общества, он осмелится прочесть стихотворение, представляющее собою первый плод его музы.

Так как дамы уже достаточно обсудили все, что случилось нового в городе, девицы достаточно наговорились о последнем бале у президента и даже согласились насчет требуемой формы новомодной шляпы, а мужчины могли рассчитывать на следующую еду и питье не ранее двух часов, все общество единодушно просило Бальтазара не лишать его такого прекрасного удовольствия.

Бальтазар вынул из кармана тщательно написанную рукопись и прочел ее.

Его произведение, действительно вылившееся с полной силой и жизнью из истинно поэтического чувства, вдохновляло его все больше и больше. Его декламация, становившаяся все более и более страстной, обнаружила жар его любящего сердца. Он затрепетал от восторга, когда тихие вздохи женщин и возгласы мужчин: «Прекрасно! Великолепно! Божественно!» убедили его в том, что все были тронуты его стихами.

Наконец, он кончил. Тогда все воскликнули:

– Какие стихи! Сколько мыслей! Какая фантазия! Какой стиль! Какая звучность! Как мы благодарны вам за это божественное наслаждение, любезнейший господин Циннобер!

– Что?! Как?! – воскликнул Бальтазар.

Но никто не обратил на него внимания, все бросились к Цинноберу, который сидел на диване, как маленький индюк, и скрипел своим резким голосом:

– Пожалуйста, пожалуйста, вы очень любезны, это безделица, которую я наскоро написал в прошедшую ночь.

Но профессор эстетики возгласил:

– Дивный божественный Циннобер! Сердечный друг! По-моему, ты лучший поэт, существующий теперь на земле! Приди ко мне на грудь, о, прекрасная душа!

Тут он приподнял карлика с дивана и начал ласкать и целовать его. Циннобер очень неохотно на это согласился. Он работал своими ножками на толстом животе профессора и все время квакал:

– Оставь меня, оставь, мне больно, я выцарапаю тебе глаза, я откушу тебе нос!

– Нет, – воскликнул профессор, – нет, добрый друг мой, ты слишком скромен!

Мош Тэрпин встал из-за карточного стола, взял ручонку Циннобера, пожал ее и очень серьезно проговорил:

– Дивный юноша, мне слишком мало говорили о том высоком гении, который тебя воодушевляет!

– Кто из женщин, – воскликнул профессор эстетики в совершенном экстазе, – вознаградит великого Циннобера поцелуем за его стихи, выражающие глубочайшее чувство любви!

Тут поднялась с места Кандида, с пылающими щеками подошла к карлику, опустилась перед ним на колени и поцеловала его в противные синие губы.

– Да! – воскликнул тогда Бальтазар, внезапно охваченный каким-то безумием. – Да, Циннобер, божественный Циннобер, ты сочинил глубокомысленное стихотворение про любовь соловья к пурпуровой розе, тебе принадлежит та дивная награда, которую ты получил.

Сказав это, он потащил Фабиана в соседнюю комнату и сказал ему:

– Сделай одолжение, посмотри на меня пристально и скажи мне откровенно и прямо. Действительно ли я – студент Бальтазар, и точно ли ты – Фабиан? Находимся ли мы в доме у профессора Моша Тэрпина, спим мы или одурели? Ущипни меня за нос или хвати меня хорошенько, чтобы я, наконец, проснулся и избавился от этого проклятого колдовства…

– Как ты должен был страшно завидовать и ревновать, когда Кандида целовала этого малютку, – сказал Фабиан. – Но ты должен, однако, сознаться, что его стихи были великолепны.

– Фабиан, – воскликнул Бальтазар в величайшем удивлении, – да что же ты говоришь?!

– Конечно, – продолжал Фабиан, – стихи малютки были прекрасны, и он заслужил поцелуй Кандиды. Вообще, в этом странном человечке есть, по-видимому, много такого, что поважнее красивой наружности. Впрочем, что касается его лица, то оно уже не кажется мне теперь таким гадким, как прежде. Во время чтения стихов его лицо пылало вдохновением, так что он часто казался мне приятным и стройным юношей, несмотря на то, что он едва доставал до стола. Отбрось свою глупую ревность и радуйся, как радуется один поэт другому.

– Как?! – в страшном гневе воскликнул Бальтазар. – Я еще должен радоваться этому проклятому колдуну, которого я хотел бы размозжить кулаком?

– Ну, да, – сказал Фабиан, – ты потерял всякий смысл. Но вернемся в зал, там происходит что-то особенное, я слышу громкие знаки одобрения.

Бальтазар машинально пошел в зал за другом. Когда они вошли, профессор Мош Тэрпин стоял один среди комнаты, держа в руках инструмент, которым он только что производил какой-то физический опыт, и лицо его окаменело от удивления. Все общество столпилось вокруг маленького Циннобера, который стоял на цыпочках, опираясь на палку, и с гордым видом принимал знаки одобрения, которые со всех сторон на него сыпались. Все снова подошли к профессору, который сделал еще один премиленький фокус. Как только он кончил, все опять окружили Циннобера, восклицая: «Прекрасно, великолепно, дорогой господин Циннобер!»

Наконец, сам Мош Тэрпин подскочил к карлику и закричал, в десять раз громче всех остальных:

– Прекрасно, великолепно, дорогой господин Циннобер!

В числе общества находился молодой принц Григорий, который тоже приехал учиться в университете. Принц отличался самой очаровательной внешностью и, кроме того, его обхождение было так свободно и благородно, что ясно обличало его высокое происхождение и привычку вращаться в высших кругах.

И вот принц Григорий не отходил от Циннобера и безмерно хвалил его, как прекраснейшего поэта и самого искусного физика.

Странное зрелище представляли они, находясь вместе. Рядом с прекрасной фигурой принца странно поражал этот необычайный человечек, который едва держался на своих тоненьких ножках, высоко задирая свой длинный нос. Взоры всех женщин были обращены не на принца, а на карлика, который то поднимался на цыпочки, то опять опускался и раскачивался от этого, как какой-нибудь картезианский чертик.

Профессор Мош Тэрпин подошел к Бальтазару и сказал:

– Что скажете вы моему питомцу, моему дорогому Цинноберу? За него говорит очень многое, и теперь, когда я хорошенько к нему присмотрелся, я подозреваю, что судьба его должна была быть очень интересна. Священник, который его воспитал и рекомендовал мне, выражался очень таинственно об его происхождении. Обратите внимание на его благородную осанку и непринужденные манеры. Он, наверное, княжеской крови, а, может быть, даже и королевский сын.

В эту минуту доложили, что подан ужин. Циннобер неловко проковылял к Кандиде, смело подхватил ее руку и повел ее в столовую. В безумной ярости несчастный Бальтазар бросился вон из этого дома и в ночной темноте бежал домой среди бурного ветра и ливня.

Глава 4

О том, как итальянский скрипач Сбиокка пригрозил Цинноберу засунуть его в контрабас, а референдарий Пульхер никак не мог получить места в министерстве иностранных дел. – О таможенных чиновниках и задержанных чудесах. – Очарование Бальтазара посредством набалдашника.

На большом мшистом камне в самой глухой части леса сидел Бальтазар и задумчиво смотрел в глубину, где пенящийся ручей шумел, пробираясь между обломками скал и густым кустарником. Темные тучи носились по небу и спускались с гор; шум деревьев и вод звучал, как глухие стоны, и тут же слышались крики хищных птиц, поднимавшихся из чащи к широкому своду небес, теряясь в проносившихся тучах.

Бальтазару казалось, что он слышит в дивных голосах леса безутешные жалобы природы, что сам он должен изойти в этих жалобах, и все его существо состоит из чувства глубочайшего безысходного горя. Сердце его разрывалось от боли, и пока горячие слезы падали из его глаз, ему казалось, что на него смотрят духи лесного ручья, простирают из глубины свои снежно-белые руки и манят его в прохладную бездну.

Тогда пронесся по воздуху из широкой дали веселый звук рогов и спустился в грудь его, утешая; в ней проснулось стремление, а вместе с ней и сладостная надежда. Он осмотрелся вокруг, и пока звучали рога, зеленые сени леса показались ему не так уж печальны, шум ветра и шелест листьев – не так уже жалобны. Он заговорил.

– Нет, – воскликнул он, вскакивая с камня и глядя вдаль сверкающим взором, – надежда еще не потеряна! Слишком ясно, что какая-то темная тайна или злые чары проникли в жизнь мою, подобно преграде. Когда я, терзаемый, порабощенный своим чувством, от которого разрывалась моя грудь, признался в любви прекрасной и нежной Кандиде, разве не прочел я в ее глазах свое счастье, не почувствовал его в пожатии ее руки? Но как только является этот проклятый урод, вся любовь переносится на него. К нему, этому ненавистному карлику, обращены взоры Кандиды, и тоскливые вздохи вылетают из ее груди, когда подходит к ней этот неуклюжий юноша и дотрагивается до ее руки. Его окружает какая-то тайна, и пусть винят меня в том, что я верю в глупые бабьи сказки, я буду утверждать, что этот юноша заколдован и может, как говорится, морочить людей. Не глупо ли, что все смеются и издеваются над этим уродливым, совершенно обиженным природой человечком, а стоит ему появиться, как все кричат, что он самый умный, красивый и ученый студент, какой только есть между нами? Да что я говорю? Разве не случается этого даже со мной? Разве не кажется мне нередко самому, что Циннобер умен и красив? Только в присутствии Кандиды чары не имеют надо мной власти, и Циннобер есть и остается глупым и безобразным карликом. Но я борюсь против вражеской силы, в душе моей есть какое-то смутное предчувствие того, что нечто нежданное даст мне в руки оружие против этих злых чар!

Бальтазар отправился назад в Кэрепес. Выходя из лесной аллеи, он увидел на дороге небольшой экипаж, нагруженный дорожными вещами, из которого кто-то дружески махал ему белым платком. Он подошел к экипажу и узнал знаменитого скрипача Винченцо Сбиокка, которого он необыкновенно ценил за его прекрасную выразительную игру, и у которого он уже два года брал уроки.

– Как хорошо, – воскликнул Сбиокка, выскакивая из экипажа, – как приятно, что я могу сердечно с вами проститься, мой дорогой Бальтазар, мой милейший друг и ученик!

– Как, – сказал Бальтазар, – вы покидаете Кэрепес, где все вас так уважают и ценят и никто не может вас заменить?

– Да, Бальтазар, – ответил Сбиокка, и лицо его вспыхнуло жаром внутреннего гнева, – я оставляю место, где все люди так тупы, что оно напоминает большой сумасшедший дом. Вы не были вчера в моем концерте, потому что были за городом, а то вы бы могли постоять за меня против этой безумной толпы, которая меня обидела.

– Да что же случилось? Ради Бога, что такое случилось?! – воскликнул Бальтазар.

– Я играл труднейший концерт Виотти, – начал Сбиокка. – Этот концерт – моя гордость, моя отрада. Вы слышали его в моем исполнении, он всегда производил на вас сильное впечатление. Я смело могу сказать, что вчера я был особенно в ударе, in anima, особенно в духе, spirito aleto. Ни один скрипач во всем свете, сам Виотти не мог бы меня превзойти. Когда я кончил, разразилась целая буря. Ну, словом – furore, как я и ожидал. Я выхожу вперед со скрипкой под мышкой, желая вежливо поблагодарить публику, и что же я вижу, что слышу! Вся публика, не обращая на меня никакого внимания, толпится в одном углу зала, крича: «Bravissimo, bravissimo, божественный Циннобер! Что за игра! Какая выдержка, какая выразительность! Что за искусство!» Я бегу туда, проталкиваюсь. Передо мной стоит молодец трех футов ростом и скрипит отвратительным голосом: «Очень, очень вам благодарен. Я играл, как умею, но я действительно лучший виртуоз во всей Европе и в других известных частях света». «Тысяча чертей, – кричу я, – но кто же играл?! Я или этот червь земли?!» Карлик опять начинает скрипеть: «Весьма, весьма благодарен». Я желаю броситься на него и схватить его всей пятерней, но тут все на меня набрасываются и начинают говорить безумные вещи о зависти, ревности и безвкусии. Тем временем кто-то кричит: «А какая музыка! Божественный Циннобер! Дивный композитор!» Я кричу еще громче прежнего: «Да вы с ума сошли, вы взбесились! Это концерт Виотти, а играл его я, я, знаменитый Винченцо Сбиокка!» Но тут меня схватывают, говорят об итальянском бешенстве, la rabbia, и о странных случаях, насильно утаскивают меня в соседнюю комнату, обращаются со мной, как с больным или с сумасшедшим. Вскоре вслед за этим вбегает синьора Брагацци и падает в обморок. С ней случилось то же, что и со мной. Едва она кончила свою арию, как весь зал задрожал от криков: «Bravo, bravissimo, Циннобер!» И все закричали, что нет на свете другой такой певицы, как Циннобер, а тот опять заскрипел свое проклятое: «Весьма благодарен». Синьора Брагацци лежит в горячке и, вероятно, вскоре умрет, я же, со своей стороны, спасаюсь бегством от этого сумасшедшего народа. Прощайте, милейший мой Бальтазар! Если вы где-нибудь увидите синьорино Циннобер, скажите ему, пожалуйста, чтобы он лучше не показывался в том концерте, где буду я, а не то я непременно схвачу его за его паучьи ножки и засуну в контрабас через отдушину F. И тогда он может всю жизнь играть концерты и петь какие угодно арии. Прощайте, мой милый Бальтазар, и не бросайте скрипки.

С этими словами Винченцо Сбиокка обнял удивленного Бальтазара и сел в экипаж, который тотчас же быстро уехал.

– Ну, не прав ли я, – сказал себе Бальтазар, – что этот проклятый Циннобер заколдовал и морочит людей?

В эту минуту мимо пробежал какой-то юноша, он был бледен, расстроен, лицо его выражало безумие и отчаяние. Бальтазару сделалось тяжело на сердце. Ему показалось, что он узнал в юноше одного из своих друзей и скорее бросился за ним в лес.

Не прошел он и двадцати шагов, как увидел референдария Пульхера, который стоял перед большим деревом и говорил, обратив свои взоры к небу: «Нет, я больше не могу вынести этого позора! Все надежды мои разбиты! Все помышления обращены к могиле. Прощай, жизнь, прощай, свет, надежды, прости, любовь…»

Тут референдарий в отчаянии вынул из кармана пистолет и приставил его себе ко лбу.

Бальтазар подбежал к нему с быстротою молнии, выхватил у него из руки пистолет и воскликнул:

– Пульхер, ради Бога, скажи, что с тобой? Что ты делаешь?!

Референдарий некоторое время не мог придти в себя. В полубесчувственном состоянии опустился он на землю. Бальтазар подсел к нему и говорил все утешительные слова, какие только мог выдумать, не зная причины отчаяния Пульхера.

Сто раз спрашивал Бальтазар, что случилось с референдарием такого ужасного, чтобы внушить ему страшную мысль о самоубийстве. Наконец Пульхер глубоко вздохнул и начал:

– Ты знаешь, милый друг Бальтазар, мое стесненное положение, знаешь, что я возлагал все свои надежды на место тайного экспедитора, открывшееся при министре иностранных дел; ты знаешь, с каким прилежанием и рвением я к нему приготовлялся. Я представил письменную работу, которая, как узнал я к своей великой радости, имела полный успех у министра. С какой уверенностью шел я сегодня утром на устный экзамен! Я нашел в комнате маленького уродливого малого, которого ты, вероятно, знаешь под именем Циннобера. Посольский советник, который должен был меня экзаменовать, приветливо встретил меня и сказал, что на то самое место, которое желаю получить я, явился также и господин Циннобер. Поэтому он будет экзаменовать нас обоих. Тут он тихонько шепнул мне на ухо: «Вам нечего бояться вашего соперника, любезный референдарий, письменные работы, которые представил маленький Циниобер, ужасны».

Начался экзамен. Я ответил на все вопросы посольского советника. Циннобер не знал ничего, ровно ничего. Вместо того чтобы отвечать, он скрипел и квакал что-то такое невнятное, чего никто не мог разобрать, он неприлично болтал своими ножками так, что раза два упал с высокого стула, и я должен был его поднимать. Сердце мое трепетало от радости, я принимал за горчайшую иронию те приветливые взгляды, которые бросал на карлика посольский советник. Экзамен кончился. Кто опишет мой ужас? Мне казалось, что молния пригвоздила меня к земле, когда советник обнял карлика и сказал ему: «Чудный человек! Какие знания! Какая проницательность!» Затем он обратился ко мне, говоря: «Вы обманули мои ожидания, господин референдарий. Вы ровно ничего не знаете и, к тому же, прошу вас не сердиться, но я должен сказать, что ваше поведение на экзамене противоречит всяким приличиям! Ведь вы не могли удержаться на стуле, вы падали с него, и господин Циннобер должен был вас поднимать. Лица, принадлежащие к дипломатии, должны быть очень сдержанны и просвещенны. Прощайте, господин референдарий». Я принял все это за какую-то странную игру и отправился к министру. Он велел сказать мне, что удивляется, как я осмеливаюсь еще утруждать его своим посещением, если намерен вести себя вроде того, как во время экзамена; он все уже знал! Место, которого я ожидал, уже было отдано господину Цинноберу! Так отняла у меня всякую надежду какая-то адская сила, и я хочу добровольно расстаться с жизнью, которая подпала под власть непонятного, темного рока! Оставь меня!

– Никогда! – воскликнул Бальтазар. – Выслушай меня прежде!

Тут он рассказал все, что знал про Циннобера, начиная с его первого появления близ ворот Кэренеса, о том, что происходило у него с карликом в доме Моша Тэрпина, и что узнал он только что от Винченцо Сбиокка.

– Слишком ясно, – сказал он, – что во всех действиях этого несчастного уродца есть что-то таинственное, и поверь, друг Пульхер, что если в деле замешаны какие-нибудь адские чары, то нужно только бороться с ними посредством твердого разума, и победа несомненна, если иметь достаточно мужества. Поэтому не торопись, не нужно делать слишком быстрых заключений. Будем вместе бороться против этого колдуна!

– Колдун, – в восторге воскликнул референдарий, – да, колдун, этот карлик – проклятый колдун! Но, Бальтазар, что же такое с нами? Или мы бредим? Колдуны, волшебство… Но ведь с этим всем давно уж покончено. Ведь уже много лет тому назад князь Пафнутий Великий ввел просвещение и изгнал из страны всякую небывальщину и все непонятное, а эта нежелательная контрабанда все-таки, вероятно, пролезла в страну! Черт возьми, да ведь об этом следует сейчас же заявить в полицию и таможенным чиновникам! Но нет, нет, только одно людское безумие или, как опасаюсь я, страшное любостяжание есть причина нашего с тобой несчастья. Этот негодный Циннобер, должно быть, страшно богат. Недавно он стоял перед монетным двором, а люди показывали на него пальцами и кричали: «Посмотрите на этого маленького юношу! Ему принадлежит все блестящее золото, которое будет там чеканиться!»

– Довольно, – сказал Бальтазар, – нет, друг референдарий, золото тут не причем, здесь кроется что-то другое. Это правда, что князь Пафнутий ввел просвещение для пользы и благочестия своего народа. Но у нас все-таки осталось много чудесного и непонятного. Я думаю, что удержали несколько прекрасных чудес для домашнего употребления. Так, например, из ничтожных семян все еще вырастают большие прекрасные деревья и даже разнообразнейшие овощи и хлебные растения, которыми мы пичкаем свое тело. Запрещено ли пестрым цветам и насекомым носить на лепестках и крыльях самые блестящие краски и даже самые замысловатые надписи, про которые ни один человек не знает, масляная ли это краска, гуашь или акварель! И никакой черт переписчик не может ни прочесть, ни списать это красивое мелкое письмо! Ого, референдарий! Я скажу тебе, что часто в душе моей происходит нечто очень странное. Я откладываю трубку и хожу взад и вперед по комнате, а какой-то странный голос шепчет мне, что сам я – чудо, и волшебник микрокосм орудует в моем существе, понуждая меня ко всяким безумным выходкам. И тогда, референдарий, я бегу вон и всматриваюсь в природу, и понимаю все, что говорят мне цветы и воды, и меня охватывает небесное блаженство!

– Ты говоришь, как в бреду! – воскликнул Пульхер.

Но Бальтазар, не обращая на него внимания, простер руки вдаль, как бы охваченный бурным стремлением.

– Слушай, слушай, референдарий! – воскликнул он. – Слышишь, какая небесная музыка несется по лесу в шуме вечернего ветра? Слышишь ли ты, что ручей сильнее запел свою песню, что кусты и деревья вторят ему прекрасными голосами?

Референдарий напряг свой слух, желая услышать музыку, о которой говорил Бальтазар.

– В самом деле, – сказал он, – через лес несутся звуки, которые прекраснее и очаровательнее всего, что я только слышал в своей жизни, и глубоко проникают мне в душу. Но это не ветер, не кусты, не деревья так дивно поют, мне кажется, что кто-то вдали точно будто затронул самые низкие тоны гармониума^[22].

Пульхер был прав. Эти полные, все сильнее и громче дрожавшие аккорды, которые звучали все ближе и ближе, действительно напоминали звуки гармониума, величина и сила которого, вероятно, превосходила все когда-либо виданное и слыханное. Когда друзья прошли дальше, им представилось такое волшебное зрелище, что они остановились, как вкопанные, пораженные удивлением. В некотором отдалении от них медленно ехал через лес человек, одетый почти на китайский лад, только на голове его был широкий берет с красивыми развевающимися перьями. Экипаж напоминал открытую раковину из сверкающего хрусталя, и два высоких колеса были, по-видимому, из того же материала. Когда они вертелись, раздавались те самые дивные звуки гармониума, которые друзья услыхали издали. Два белых, как снег, единорога в золотой упряжи везли экипаж, в котором сидел вместо кучера серебряный фазан, державший в клюве золотые вожжи. Сзади сидел большой бронзовый жук, который хлопал своими блестящими крыльями, вероятно, для того, чтобы прохлаждать удивительного человека, сидевшего в раковине. Проезжая мимо друзей, человек этот приветливо кивнул им. В ту же минуту из сверкающего набалдашника длинной трости, которую держал он в руке, упал на Бальтазара луч, от которого он почувствовал в сердце жгучий удар, глухо ахнул и содрогнулся.

Человек взглянул на него и еще приветливей прежнего поклонился ему и улыбнулся. Как только волшебный поезд исчез в густой роще, все еще издавая нежный отзвук гармониума, Бальтазар бросился другу на шею вне себя от восторга и упоения и воскликнул:

– Референдарий, мы спасены! Вот тот, кто разрушит чары проклятого Циннобера!

– Не знаю, что со мной делается, – сказал референдарий, – не знаю, бодрствую я или сплю, но несомненно, что меня охватывает неведомое чувство блаженства, и надежда и утешение возвращаются в мою душу.

Глава 5

О том, как князь Барзануф завтракал лейпцигскими жаворонками и данцигской водкой, выпачкал себе брюки масляным пятном и повысил тайного советника Циннобера в действительные тайные советники. – Книга с картинками доктора Проспэра Альпануса. – О том, как швейцар укусил за палец студента Фабиана, а на том оказалось платье со шлейфом, из-за которого над ним смеялись. – Бегство Бальтазара.

Не следует умалчивать долее о том, что тот министр иностранных дел, к которому был принят Циннобер в качестве тайного экспедитора, был потомок того самого барона Претекстатуса фон-Мондшейн, который тщетно искал в книгах турниров и в хрониках родословного дерева феи Розабельвэрде. Его звали так же, как и его предка, Претекстатус фон-Мондшейн, он был человек самого тонкого воспитания и тонкого обхождения, никогда не перепутывал почтительных местоимений, писал свое имя французскими буквами и вообще отличался четким почерком и даже работал иногда сам, особенно в дурную погоду. Князь Барзануф, потомок великого Пафнутия, нежно любил его, так как у него на всякий вопрос находился готовый ответ, он играл в свободные часы с князем в кегли, был великий знаток в денежных делах и не имел равных себе в гавоте.

Случилось, что барон Претекстатус фон-Мондшейн пригласил князя на завтрак покушать лейпцигских жаворонков и выпить стаканчик данцигской водки. Когда князь явился к барону, он нашел в приемной, в числе многих приятных дипломатических особ, маленького Циннобера, который, опираясь на свою палку, смотрел на него своими блестящими глазками и, не обращая на него внимания, положил в рот жареного жаворонка, которого только что стащил со стола. Увидев карлика, князь милостиво ему улыбнулся и сказал министру:

– Послушайте, Мондшейн, скажите, что это у вас в доме за красивый и умный маленький человек? Это, вероятно, тот самый, который пишет таким гладким прекрасным слогом и почерком те сочинения, что я получаю от вас с недавнего времени?

– Да, ваше высочество, – ответил Мондшейн, – сама судьба привела мне его, это умнейший и искуснейший работник во всем моем бюро. Его зовут Циннобер, и я особенно рекомендую вашей милости и благорасположению этого прекрасного молодого человека. Он у меня всего несколько дней.

– Вот потому-то именно, – сказал красивый молодой человек, который подошел в это время к говорившим, – если позволено будет мне заметить вашему превосходительству, мой маленький юный коллега еще ничего не сделал. Работы, которые имели счастье быть благосклонно замечены вашей светлостью, сделаны мною.

– Что вам нужно?! – гневно воскликнул князь.

Циннобер подошел прямо к князю и чмокал от жадности и аппетита, пожирая жаворонка. Говоривший был тот самый молодой человек, который писал работы, но князь воскликнул:

– Что вам угодно?! Ведь вы еще даже не брали в руки пера. А то, что вы прямо около меня пожираете жареного жаворонка так, что даже, как я должен заметить, к моей великой досаде, на моих новых брюках появилось масляное пятно, и то, что вы при этом так неприлично чмокаете, да! Все это доказывает вашу полнейшую неспособность к дипломатической карьере. Идите-ка домой и не показывайтесь мне больше на глаза. Пожалуй, можете принести мне какое-нибудь хорошее средство для чистки моих брюк, может быть, тогда я приду в более милостивое настроение!

Затем князь обратился к Цинноберу.

– Такие молодые люди, как вы, достойный Циннобер, – сказал он, – бывают украшением государства и заслуживают особой награды. С этого времени вы действительный тайный советник!

– Весьма благодарен, – заскрипел Циннобер, глотая последний кусок и вытирая свою мордочку обеими руками, – весьма благодарен, буду исполнять свое дело, как умею.

– Гордая самоуверенность, – сказал князь, возвышая голос, – зависит от силы духа, которая должна быть присущей достойному государственному человеку!

После этого спича князь выпил рюмку данцигской водки, которую министр сам ему подал, и это было ему очень приятно. Новый советник должен был сесть между министром и князем. Он истребил невероятное количество жаворонков и пил попеременно то малагу, то водку, скрипел и цедил что-то такое сквозь зубы и, едва доставая до стола своим острым носом, страшно вилял своими ручонками и ножками.