Текст книги "Ночи синего ужаса"
Автор книги: Эрик Фуасье
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 6 страниц)
Глава 6. О мухах и волках
– Никогда не забуду тот единственный раз, когда я видел императора со слезами на глазах. Это было в Фонтенбло, в апреле тысяча восемьсот четырнадцатого, в день его первого отречения. Стригунок[32]32
Прозвище Наполеона, присвоенное ему солдатами. (Прим. авт.) Именно в таком виде – Стригунок (Le Petit Tondu) – оно упоминается в книге Е.В. Тарле «Наполеон». (Прим. пер.)
[Закрыть] вышел во двор замка попрощаться с гренадерами старой гвардии. Некоторые ветераны, не единожды без страха смотревшие в лицо смерти, рыдали тогда, как несмышленыши. Воистину, картина была волнительная до дрожи.
На последнем этаже Префектуры полиции, под самой крышей, в кабинете, отведенном сыщикам из Бюро темных дел, Тафик, бывший мамелюк Наполеона, делился с новыми коллегами самыми дорогими воспоминаниями о военных кампаниях. Но если Аглаэ слушала о его славном боевом прошлом с большим удовольствием, то Подвох делал вид, будто не обращает на Тафика ни малейшего внимания. И он не просто насвистывал себе под нос, считая мух на потолке, а упражнялся в ловкости – вертел между пальцами правой руки серебряную монету, лихо подбрасывая ее и перехватывая в воздухе. На самом же деле раскаявшийся жулик не упускал ни единого слова из рассказа Тафика и страшно злился оттого, что коллега восхваляет Наполеона.
– А вот меня куда больше волнуют другие слезы, – не выдержав наконец, процедил Подвох сквозь зубы. – Слезы тех матерей, чьи сыновья сложили головы на полях сражений империи. И те реки крови, которые были пролиты ради удовлетворения безмерных амбиций одного-единственного человека.
Великан грозного вида насмешливо уставился на невеличку, дерзнувшего критиковать его кумира. Эту жалкую мошку Тафик мог бы прихлопнуть ладонью, но предпочел иронично хмыкнуть:
– Может, ты считаешь, что нынешний режим получше будет? И то правда, Луи-Филипп – правитель как раз по твоей мерке. Супротив покойного императора он карлик, которому внешнюю политику диктуют державы бывшей коалиции.
При этих словах Подвох побагровел. Он встал на цыпочки, вытянувшись, словно таким образом мог увеличить свой малый рост, и смерил великана вызывающим взглядом:
– Это ты на меня, что ли, намекаешь, когда короля с карликом сравниваешь? Между прочим, чихать я хотел на Луи-Филиппа, так же как на твоего Бонапарта. Я республиканец, заруби себе на носу! Власть должна принадлежать народу, и никому больше!
Тафик, подкрутив усы, снова взглянул на него с усмешкой:
– Народу? Это что за зверь такой – народ? Никогда не встречал. Люди сражаются за сильных вождей, которые ведут их за собой, а не за химеры, рожденные воображением каких-то там философов.
– Ты говоришь о людях, которых не было при Вальми и при Жемаппе[33]33
Речь идет о двух громких победах французской революционной армии – у деревни Вальми на севере Франции 20 сентября 1792 г. над прусским войском и у деревни Жемапп в Австрийских Нидерландах (на территории современной Бельгии) 6 ноября 1792 г., соответственно, над австрийским. Оба сражения произошли во время Войны первой коалиции (1792–1797) между революционной Францией и монархическими державами Европы, желавшими восстановления французской монархии.
[Закрыть]. Впрочем, чужестранцу, да еще и бывшему наемнику, эти названия, должно быть, ни о чем не говорят. Именно такие невежды, как ты, и приводят на трон тиранов.
Намек на иностранное происхождение не так задел Тафика, как то, что его назвали «невеждой». В юности он получил прекрасное образование в Тифлисе[34]34
Старое арабское название Тбилиси. Изначально мамелюков набирали из рабов-вольноотпущенников немусульманского вероисповедания, в основном грузинского или черкесского происхождения. (Прим. авт.)
[Закрыть] и не мог стерпеть, что люди менее культурные позволяют себе относиться к нему свысока. Вслед за агрессивно настроенным Подвохом, он тоже раскипятился.
– Это Наполеона ты называешь тираном, коротышка? – уточнил великан, заиграв мускулами на руках, и пару раз ударил кулаком в открытую левую ладонь.
– Именно! – не убоявшись, отозвался Подвох. – А громилы вроде тебя мне рот не заткнут. Когда они сами покорно укладываются мордой в грязь, кто угодно пройдет у них по головам.
– Э, а ну-ка, повтори, что ты сказал!
– Ты не помешаешь мне свободно и в полный голос говорить то, что я думаю! Смерть тиранам, да здравствует Республика!
Поначалу Аглаэ забавляло это состязание двух бойцовских петухов, которые, растопырив шпоры, наскакивали друг на друга, защищая каждый свой курятник. Но теперь словесная перепалка так разгорелась, что пора было их охолонуть.
– Довольно, господа! – авторитетно вмешалась она. – В этом Бюро у нас только два вождя, которым мы служим – истина и правосудие. И служить им как должно мы сможем, только если каждый из нас оставит свои политические пристрастия за дверью. – Ее голос смягчился, и девушка одарила обоих очаровательной улыбкой: – Право же, забудьте напрасные споры и пожмите друг другу руки как добрые товарищи.
Двое мужчин еще несколько секунд буравили друг друга взглядами, как фарфоровые собачки, затем Тафик первым перевел дух. Его угрюмое лицо просветлело, и он сделал три шага к Подвоху, протягивая ему руку. После недолгих колебаний Подвох все же согласился пожать раскрытую ладонь.
– Вот и славно! – подытожила Аглаэ. – К обоим вернулся здравый смысл. Зачем ссориться по пустякам? В такой маленькой бригаде, как наша, всем нужно держаться вместе и знать, что можно положиться на коллег в любой ситуации. Тут нет места раздорам.
Про себя она подумала, что Валантен поступил опрометчиво, собрав в одной команде двух задир с такими разными взглядами. Их вынужденное сосуществование в столь небольшом подразделении может обернуться большими неприятностями, если остальные потеряют бдительность.
Начальник означенной команды под названием Бюро темных дел выбрал именно этот момент, чтобы появиться на пороге. Все утро Валантен провел в собственном кабинете, анализируя скудные сведения, собранные накануне, и пытаясь составить план действий. Войдя в помещение для сотрудников, он каким-то шестым чувством сумел уловить остатки напряжения в царившей там атмосфере и бросил вопросительный взгляд на Аглаэ, но та успокоила его беззаботным пожатием плеч – мол, все уже в порядке, – так что Валантен сразу выкинул тревожную мысль из головы и поспешил поделиться с подчиненными итогом своих размышлений.
– Дело, которое нам передал префект, во многих отношениях представляется темным, – начал он, нахмурившись. – Пока что мы имеем три изувеченных трупа и ни одного внятного мотива для убийств. К примеру, никого из зарезанных не ограбили. В наши беспокойные времена, да еще на фоне этой чертовой эпидемии холеры, из-за которой у всех нервы взвинчены, народ мгновенно всполошится, если узнает, что по улицам разгуливает душегуб, убивая налево и направо без причины. Так что необходимо как можно скорее обезвредить преступника.
– А есть уверенность, что действовал один и тот же преступник? – спросил Подвох.
– У меня почти не осталось в этом сомнений после осмотра тел. Сейчас я жду подтверждения от судебного врача. Он обещал прислать официальное заключение не позднее завтрашнего дня.
– Между жертвами есть какая-то связь?
– Мы установили личность только первых двух. Оба жили скромно и незаметно в квартале Сен-Мерри. Один – студент-филолог, другой – торговец газетами. О третьей жертве пока ничего не известно, но, судя по рукам, он был рабочим или ремесленником, а поскольку его нашли в каюте бани Меннетье рядом с Порт-о-Бле, вполне может оказаться, что он жил где-то поблизости от первых двух убитых… Ах да, еще кое-что. И это, пожалуй, самое странное обстоятельство. Все трое были больны холерой на последней стадии. Иными словами, они все равно умерли бы не сегодня завтра.
– Действительно, очень странно, – задумчиво протянул Тафик.
– И согласитесь, маловероятно, что это простое совпадение. Я не верю, что преступник убивал случайным образом. Он тщательно выбирал жертвы. Возможно, среди своих знакомых.
На этот раз Валантена прервала Аглаэ, удивленная его уверенностью:
– Почему ты так решил?
– Потому что он пошел на большой риск, когда убивал в третий раз, вот что привело меня к такому выводу. Подумайте сами. Первые два преступления совершить было легче легкого. В безлюдном тупике он напал на пожилого мужчину, а затем убил студента, прикованного болезнью к постели. Но зарезать незнакомца прямо на борту плавучей бани, когда остальные каюты еще заполнены купальщиками, – это совсем другое дело. Если бы жертва закричала, сразу сбежались бы люди, и убийца оказался бы в ловушке. Так что у него был не только серьезный мотив напасть именно на этого человека, а не на кого-то другого, но и решимость, а также завидное хладнокровие.
– Весьма обоснованный вывод, патрон, – одобрил Подвох. – Так что же мы теперь будем делать?
– Как я уже сказал, терять время нельзя, поэтому разделим задачи. Ты, Подвох, отправляйся в участок седьмого округа и проверь заявления о розыске пропавших за последнее время. Если у третьей жертвы была семья, возможно, кто-то из родственников уже дал о себе знать. После этого пройдись по кабакам правого берега, от Ратуши до Королевской площади, и навостри уши. Три покойника за десять дней – местной публике есть что обсудить. Может, услышишь что-нибудь интересное в досужих разговорах. Ты, Тафик, обойди на той же территории всех прачек и портних. Нужно найти ту, которая помечает свою работу полумесяцем. Она наверняка поможет нам установить личность третьей жертвы. Чем больше мы выясним об этом любителе банных процедур, тем больше будем знать и о его убийце.
– Эй, так не пойдет! – возмутилась Аглаэ. – Это же я подсказала идею с меткой на рубашке третьей жертвы! Почему ты не поручил это задание мне?
Валантен снисходительно улыбнулся. Зная горячий нрав подруги, он и не ожидал от нее другой реакции.
– Не беспокойся, я о тебе не забыл. Мне нужно, чтобы ты наведалась на плавучую баню Меннетье и расспросила женщин, которые нашли тело. С представительницей своего пола они, скорее всего, будут более откровенны. В любом случае я уверен, что ты сумеешь выведать у них побольше, чем инспекторы из бригады «Сюрте».
– А сам ты чем займешься?
Молодой полицейский ответил не сразу. Он молчал несколько секунд, устремив взгляд в пустоту, – казалось, его мысли унеслись куда-то далеко от этого кабинета. Когда же инспектор вышел из задумчивости, его ответ прозвучал весьма загадочно:
– Я? Отправлюсь в логово к Циклопу.
* * *
Спустя час Валантен уже шагал по зловонной клоаке на правом берегу Бьевра[35]35
Бьевр – приток Сены. С XIV века на его берегах жили и работали мясники, кожевники, дубильщики, красильщики и другие ремесленники, связанные с вредными и загрязняющими среду производствами.
[Закрыть], в квартале Сен-Марсо, мимо большого полуразрушенного здания красильной мастерской. Этот лабиринт из темных глухих закоулков всегда вызывал в его памяти знаменитый Двор Чудес – воровское царство при Старом режиме. И не только потому, что новое местечко пользовалось не менее дурной славой, – помимо прочего, оно тоже было похоже на уединенный островок в центре большого города. Попасть на заветный участок площадью в несколько арпанов[36]36
Арпан – старинная французская земельная мера, примерно 34,2 ара, или сотки.
[Закрыть] можно было разными путями, но о большинстве из них – о задних дворах, крытых галереях, подземных ходах – знали только посвященные… Публика его населяла далеко не блистательная – нищие, старьевщики, штопальщицы, торговки травяными отварами, сборщики мочи[37]37
Из мочи получали аммиачный раствор, который, к примеру, использовали в красильных мастерских.
[Закрыть]. Замызганные кособокие лачуги, составлявшие здесь большую часть жилья, торчали из уличной грязи, как будто их породила и выдавила на поверхность сама земля. Воздух был отравлен едким запахом красителей и парами аммиака из-за скопления кожевенных и дубильных цехов. После смерти Викария Валантен ни разу не бывал в этой опасной для жизни и здоровья дыре, зато в те времена, когда он еще вел охоту на монстра, наведывался сюда почти каждую неделю, наряду с островом Сите и старыми бедняцкими кварталами правого берега Сены, это было одно из вероятных мест, где Викарий мог бы обустроить себе логово.
* * *
Сейчас, шагая по убогому лабиринту, молодой полицейский, одетый как аристократ, погрузился в раздумья, и, как часто – слишком часто – бывало, прежний мучитель снова проник в его мысли. Долгое время Валантен был уверен, что смерть Викария станет для него спасением, освободит от призраков прошлого. Но теперь он начинал понимать, что ошибался. Последние слова заклятого врага не давали ему покоя: «Ты стал тем, кем стал, только благодаря мне. Это я создал тебя по своему образу и подобию. Одиночество, в котором ты находишь счастье и усладу, неприятие окружающих, суровая решимость во взгляде, твердая рука, сжимающая оружие, – всем этим ты обязан мне». Трудно было это признать, но монстр сказал правду. Он пометил свою жертву каленым железом, и это клеймо удерживало Валантена в стороне от других людей, не позволяло ему ответить на любовь Аглаэ. И чтобы нести свою тяжкую ношу дальше в одиночестве, чтобы не рухнуть под этим грузом, у него не было выбора, кроме как без устали, изо всех сил сражаться со злом во всех его проявлениях, забывая о себе в этой бесконечной борьбе, из которой, как теперь было ясно, ему уже никогда не выйти невредимым.
Такими мрачными размышлениями был занят Валантен на пути, приведшем его наконец… в логово Циклопа. По долгу службы инспектору приходилось бывать в самых темных уголках столицы, и за это время он успел обзавестись целой сетью осведомителей. С одним из них он сейчас и собирался встретиться. Это был старый репортер, хитроумный и многоопытный, как матерый бродячий кот, – и, как любой уважающий себя кот, он уже прожил семь жизней. Слухи о нем ходили самые разные. Некоторые утверждали, что в свое время Циклоп был близким соратником Демулена с Дантоном[38]38
Камиль Демулен (1760–1794) – деятель Великой французской революции, адвокат и журналист, призвавший парижан к походу на Бастилию 14 июля 1789 г. Был секретарем министра юстиции Жоржа Жака Дантона (1759–1794), одного из основателей Первой французской республики. Оба казнены в один день в период Террора.
[Закрыть] и, оставаясь за кулисами, играл важную роль во многих значимых событиях революционного периода. Другие и вовсе устремлялись за пределы воображаемого, заявляя, что ему, дескать, удалось найти несметные сокровища вместе с бандой бывших пиратов, промышлявших у площади Мобер. А еще о нем шептались как о поборнике справедливости, который помог обезвредить несколько преступников. В общем, о человеке этом слагали легенды, его окружала поистине романтическая аура, и Валантен даже не пытался отделить правду от лжи в россказнях о нем – как осведомитель, Циклоп заслуживал доверия, особенно в том, что касалось изнанки парижского общества, и инспектору этого было достаточно.
В глубине узкого тупика, куда едва проникал солнечный свет, Валантен толкнул дверь сомнительного кабака, а по совместительству притона разврата, чей покосившийся грязный фасад отпугнул бы всякого любителя выпить, сохранившего в себе хоть каплю достоинства. Внутреннее убранство там было не лучше. В тесном зале с низким потолком стены и брусья покрывал толстый слой копоти и жира. Опилки на полу не меняли как минимум неделю – от них тошнотворно разило мочой, прокисшим вином и плесенью, да так, что щипало ноздри и слезились глаза. Деревянные, грубо сколоченные столики и скамьи были изрезаны ножами и опасно пошатывались, угрожая опрокинуться в любой момент. Клиентура соответствовала заведению. В основном это были безработные на разной стадии опьянения – спивающиеся бедолаги, побитые жизнью, ищущие забвение на дне бутылки и в голубоватых клубах табачного дыма. У стойки две тощие проститутки с размалеванными лицами пытались взбодриться после бессонной ночи, распивая на двоих бутылку дрянного вина.
Валантен с порога приметил того, кто ему был нужен. Осведомитель, чье имя при крещении было Габриэль, но все местные обитатели величали его исключительно по кличке Циклоп, расположился за своим любимым столиком в глубине зала, в самом темном углу. Он держал перед собой раскрытый номер «Ревю де Дё Монд»[39]39
«Обозрение Старого и Нового Света», французский литературно-художественный журнал либерального толка, издающийся в Париже с 1829 г. В XIX в. с ним сотрудничали В. Гюго, Ж. Санд, О. де Бальзак, А. Дюма и др.
[Закрыть], так что поверх страниц видно было только почти лысую макушку с редкими прядями седых всклокоченных волос. Подобные литературные предпочтения казались несколько неуместными в забулдыжном кабаке, но их обладателя заботила не только внешняя сторона жизни – он, помимо прочего, слыл эрудитом и вольнодумцем.
Инспектор, подав знак кабатчику, молча приблизился к столику в углу, однако не успел он открыть рот, как читатель опустил журнал и непринужденно кивнул – поприветствовал его первым. Можно было подумать, что журнал Циклопу требовался только для прикрытия, а сам он внимательно наблюдал за всеми, кто входит и выходит. Морщинистое лицо пепельно-серого оттенка выдавало немалый возраст. Валантен не знал, сколько бывшему репортеру лет на самом деле, но ему явно перевалило за шестьдесят. Однако взгляд его поверх стекол очков, прикрепленных шелковым шнурком к карману жилета, оставался цепким, и глаз светился живым умом. Именно глаз, один-единственный здоровый, ибо второй был потерян в драке или на дуэли и заменен на искусственный из зеленого стекла. Валантен слышал байку о том, что никакое это не стекло, а настоящий изумруд, отшлифованный рукой признанного матера, но, как и во всем, что рассказывали об этом человеке-загадке, тут тоже трудно было отличить ложь от правды.
– Приветствую тебя, Циклоп.
– Да неужто сам господин инспектор пожаловал? Давненько я не имел удовольствия вас видеть. И каким же добрым ветром вас сюда занесло? Впрочем, не факт, что добрым, ибо всякое ваше появление в здешних местах возвещает бурю.
Валантен сел напротив собеседника, дождался, когда к ним подойдет хозяин заведения спросить, чего он желает выпить, затем кивнул на две пустые бутылки, лежавшие плашмя на столике, и заказал то же самое. Как только кабатчик повернулся, чтобы удалиться, инспектор перешел к делу:
– Три трупа за десять дней на правом берегу. Слышал что-нибудь?
Кривой подмигнул единственным глазом:
– Черт побери! Нынче в Париже люди мрут как мухи. Синий ужас под ручку со смертью собирает жатву. Но ежели вас интересует сей убийца, будьте покойны – ученые господа с медицинского факультета его уже вычислили. Он явно иностранец, судя по имени, кое звучит не по-нашему: холера-морбус. Только вот я сомневаюсь, что вам удастся так просто нацепить браслеты на этого затейника.
– Я смотрю, ты, Циклоп, как был язвой, так язвой и остался. Однако ты меня очень обяжешь, если забудешь на время о своих дурацких шуточках. В тех случаях, о которых я говорю, синий ужас немного опоздал. Лечение, прописанное больным, было, скажем так, слишком радикальным, а заодно у каждого из них отняли по жизненно важному органу – легкое, печень и почку. Согласись, это довольно необычно.
– Ах, так вы о купальщике из бани Меннетье? Я только о нем и слышал. Парень в чем мать родила да с дыркой в боку найден в луже собственной крови – тут народу есть о чем посудачить!
– А о двух других ничего не слышал?
– Я понятия не имел об их существовании, пока вы не упомянули трех покойников. Стало быть, вы охотитесь за убийцей-рецидивистом?
– Полегче, дружище! Не делайте поспешных выводов. Расследование только началось. Тем не менее очень похоже на то, что любитель помахать скальпелем был один и тот же во всех трех случаях. В Префектуре думают, что это извращенец, неспособный совладать с темными желаниями. А ты что скажешь?
Циклоп ответил не сразу, поскольку кабатчик именно в этот момент вернулся с запечатанной бутылкой и двумя оловянными стаканчиками. В глубине живого зеленого глаза при виде янтарной жидкости зажегся радостный огонек – это подтверждало слухи о том, что старый плут отрекся от прежней авантюрной жизни не столько из-за возраста, сколько из-за разбитого сердца и застарелой печали, которую отныне лишь добрый ром мог утолить.
– Однако ваш визит оказался как нельзя кстати, инспектор! – констатировал Циклоп, опрокинув в себя первый стакан и удовлетворенно прицокнув языком. – У меня как раз в горле пересохло, а в карманах нынче что-то опустело, и я уж думал, что воздержание затянется надолго.
Он собирался налить себе еще рома, но Валантен придержал его руку:
– Баш на баш, Циклоп! Как считаешь, может ли в городе орудовать безумец с хирургическим скальпелем? Что-нибудь слышал об этом?
– Ответ «да» – на первый вопрос, «нет» – на второй. В народе только и разговоров, что про чертов мор, уже две недели ни о чем другом не судачат. Будто бы все решили, что своей болтовней они спасутся от заражения! Помяните мое слово, уличные беспорядки не за горами. А именно в такие смутные времена осмелевшие волки и приходят в города.
– И что бы ты сделал, если бы тебе надо было поймать самого опасного волка в стае?
– Так ведь я не легавый, начальничек!
– Другим мозги пудрить будешь, Циклоп. Пусть ты не из полиции, но у тебя большие связи. Не отрицай. Говорят даже, что после префекта полиции ты, вероятно, лучше всех осведомлен обо всех гнусных наклонностях обитателей нашего городка.
Одноглазый принял это за комплимент – морщинистое лицо просияло от удовольствия, и он кивнул на журнал, лежавший на столе:
– А что вы хотите, инспектор, я всегда был любознательным, и не в моем возрасте менять привычки. Впрочем, вернемся лучше к нашим баранам, точнее сказать, к волкам, а еще точнее – к самому опасному в стае. Если это не волк-одиночка, можно попытаться найти способ напасть на его след… Надзор за попрошайками не ваша епархия, конечно, но полагаю, вы все же слышали об адресных книгах, большой и малой.
Валантен пока не понимал, куда клонит Циклоп. Адресные книги в краткой и расширенной версиях действительно были в ходу у нищих, живущих подаянием. За три франка любой попрошайка мог купить список из нескольких сотен фамилий милосердных буржуа. А удвоив плату, он приобрел бы полный справочник с биографическими сведениями о каждом добряке, с указанием примерного времени, когда у него следует просить милостыню, а также религиозной принадлежности, политических взглядов, привычек и слабостей[40]40
Доподлинный исторический анекдот. (Прим. авт.)
[Закрыть]. Такая ценная информация существенно облегчала работу попрошаек. Им достаточно было руководствоваться комментариями в справочнике: «легко расстается с монетой в сорок су и может оплатить жилье, если вас выселили», «никогда не дает денег, просите одежду», «проявляет жалость только к детям…»
– И при чем же тут мой обезумевший хирург? – спросил инспектор.
– Думаю, нет нужды рассказывать человеку, работавшему под началом комиссара Грондена, о том, что существует точно такой же путеводитель по парижским домам терпимости. Однако вы можете не знать, что есть и еще одна адресная книга, с более конфиденциальными сведениями. Ее продают из-под полы, и в службе надзора за нравами о такой не слыхали. В доме номер семнадцать на улице Симон-лё-Франк находится типография, где можно раздобыть это занятное сочинение, предназначенное для читателей… чуть более искушенных. Автор – анонимный, разумеется, – адресует свое произведение скорее последователям Божественного Маркиза[41]41
Прозвище маркиза де Сада. (Прим. авт.)
[Закрыть], нежели скромным провинциалам, желающим развлечься в столице. На вашем месте я начал бы именно с него. И знаете что? В доказательство того, что Циклоп умеет быть благодарным к тем, кто в трудную минуту помогает его старому кораблю сняться с мели, я поделюсь с вами еще кое-какой бесценной информацией. Владелец типографии, некий Палю, не только печатает этот справочник. Если верить мухам, которые мне про него нажужжали, он еще и главный редактор, а равно составитель означенного издания. И бьюсь об заклад, у него найдется, что вам поведать!
Валантен покивал. Даже если из этого ничего не выйдет, попробовать все равно стоило. Ром он даже не пригубил, а прежде чем встать, выложил из кошелька на стол три золотые пятифранковые монеты:
– Это тебе на то, чтобы старый корабль расправил паруса. Однако берегись качки, Циклоп. Нужно успеть добраться до тихой гавани, пока тебя не накрыло волной.
– Вы мой добрый ангел, инспектор! Что ни слово – то чистое золото!
Перед тем как покинуть заведение, Валантен бросил взгляд через плечо. Старик, развалившись на скамье и блаженно прикрыв глаза, потягивал содержимое только что наполненного стакана. На лице его застыло выражение незамутненного счастья. Эта картина взволновала Валантена больше, чем можно было ожидать, ибо он невольно почувствовал душевную связь, почти сродство с этим исключительным человеком. «Что если через пару десятков лет и я таким буду? – задался вопросом инспектор. – Так ли уж мы с ним непохожи, в сущности?» И поскольку эту мысль нельзя было назвать вдохновляющей, он предпочел поскорее прогнать ее из головы и удалиться, а попросту – сбежать оттуда со всех ног.
