Текст книги "Ночи синего ужаса"

Автор книги: Эрик Фуасье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 6 страниц)

Да уж, новый враг в Префектуре Валантену явно не был нужен…

Глава 2. В память об Эмильене

Все начиналось с легкого пощипывания в конечностях – будто по коже вдруг начинали бегать мурашки. Это пощипывание, сперва вполне терпимое, быстро усиливалось, превращаясь в волну жара, которая распространялась дальше по телу и взрывалась огненным фонтаном в пояснице и внизу живота. Жжение вскоре делалось невыносимым. В сосудах головного мозга неистово пульсировала кровь. В глазах мутилось, и у него возникало неприятное впечатление, что он бредет в ватном тумане.

Странным образом ухудшению зрения сопутствовало обострение остальных чувств. Слух его достигал пределов возможного, а то и преодолевал их; ноздри улавливали в воздухе тончайшие запахи. Лицо и руки, все участки тела, не прикрытые одеждой, тоже вносили свой вклад в это необычное состояние возбуждения – каждой порой кожи он начинал воспринимать мельчайшие изменения в окружающей среде. А потом на него обрушивалась буря ощущений. Нервы дрожали от напряжения, как натянутая тетива лука, и эти вибрации сводили его с ума. Когда же смятение чувств достигало пика, он больше не мог сопротивляться – надо было срочно идти на охоту, выслеживать дичь, которая поможет погасить эту звериную тягу, утолить голод хищника. Лишь после того, как все будет кончено, он сумеет обрести эфемерный покой.

До следующего приступа лихорадки…

В этот день, как и всегда в первый понедельник каждого месяца, он заказал столик, чтобы позавтракать в одиночестве в «Парижском кафе» на бульваре Итальянцев. Для него это уже превратилось в ритуал. Завсегдатаями популярного заведения были представители бомонда – здесь можно было встретить не только богатых промышленников и финансистов самого высокого полета, но также беспутных отпрысков знатных семей, известных людей искусства и куртизанок, ищущих себе состоятельных покровителей. Это было одно из тех столичных местечек, куда захаживать считается хорошим тоном и где, при условии правильной самоподачи, можно обзавестись весьма плодотворными знакомствами.

Он был на полпути туда в нанятом фиакре, когда почувствовал первые симптомы начинавшегося приступа. Стараясь скрыть охватившее его нервное напряжение, он поспешно велел кучеру изменить маршрут, ибо давно уже определился с мерами, которые следует принимать в таких случаях. Он точно знал, куда податься, чтобы удовлетворить свои темные желания и утихомирить зверя, всегда спавшего лишь одним глазом в недрах его души.

И вот теперь уже можно было приступать к делу. Комната, где он находился, была скудно обставлена и располагалась на последнем этаже ветхого дома в бедняцком квартале Сент-Авуа. Как в борделях самого низкого пошиба, стены здесь были покрыты только слоем штукатурки, и на них чернели полосы копоти, которые выжигали специально, чтобы набрать сажи для макияжа век и ресниц. Через единственное грязное окно с трухлявой рамой проникал дневной свет – сероватый и унылый. Вся эта гнетущая обстановка не имела ничего общего с внутренним убранством модных заведений, где он любил проводить время, но сейчас ему было наплевать на декорации. Он попросту их не замечал.

Ибо лишь она имела значение.

С тех пор как эта женщина согласилась пойти с ним, он не сводил глаз с ее пышной гривы цвета спелой пшеницы, с тонкой талии и налитой, слегка тяжеловесной груди. Все эти прелести, однако, не вызывали у него физического влечения. Вернее сказать, не внушали тривиального желания в том смысле, который в это вкладывают обычные люди. Нет, его зов плоти имел совсем иную природу. Он выбрал эту женщину потому, что она была похожа на ту, другую. Те же светлые волосы и кожа, те же пышные формы и круглое, простоватое, ничем не примечательное лицо. Ту, другую, звали Эмильена, и она служила горничной у его родителей. Уточним, впрочем, ради справедливости и дабы подчеркнуть захудалость дворянского семейства, что не столько горничной даже она была, сколько прислугой, выполнявшей все обязанности по хозяйству. И было это уже давно, в те времена, когда он, неуравновешенный подросток, томился бездельем в стенах провинциальной родительской усадьбы. Сколько лет тогда было Эмильене? Он, по правде говоря, и не знал. Наверное, года на четыре больше, чем ему самому. Или на пять. В общем, их разделяла именно такая разница в возрасте, какой хватало для того, чтобы девушка не обращала ни малейшего внимания на томные взгляды хозяйского сына. Все лето он украдкой следил за Эмильеной, пока она занималась делами по дому, и чувствовал, как вскипает кровь. Подсматривал в приоткрытые двери, в незавешенные окна или из-за деревьев в парке – отовсюду. День за днем бесстыдно шпионил за ней, ничего не подозревавшей, исподтишка, умирал от волнения при виде темных пятен, проступавших на одежде у нее под мышками, и капелек пота, поблескивавших на лбу, находил усладу в том, что воображал себе другие влажные уголки под юбками, и трепетал от одной мысли о том, чтобы запустить туда свои руки.

Как всегда, эти образы из далекого прошлого сейчас закружились вереницей, завертелись в его воспаленном мозгу. И он прекрасно знал, как остановить эту бешеную карусель. Но не хотел. По крайней мере, пока что. Этот этап нравился ему больше всего – кульминация приступа, высшая точка, когда воспоминания набрасываются несметной стаей маленьких, свирепых, ненасытных зверьков. Он позволял им приблизиться, окружить, броситься в атаку, подпускал вплотную… чтобы острее насладиться предвкушением их неминуемого поражения.

Да, он не собирался портить себе удовольствие излишней спешкой. В конце концов, времени у него было хоть отбавляй. Ибо эта женщина, в отличие от Эмильены, от него не сбежит. Она, обнаженная, вытянулась на узком матрасе, а ее руки и ноги были крепко привязаны к четырем столбикам кровати. Женщина наблюдала, как он расхаживает по комнате, и на ее губах играла дерзкая улыбка, которая ему сразу понравилась еще при первом их знакомстве.

Да, сейчас она ему улыбалась… пока что.

Глядя ей прямо в глаза, он начал не спеша развязывать галстук – ткань медленно скользила под пальцами, – затем склонился к ней:

– Грех, конечно, затыкать такой очаровательный ротик, вместо того чтобы им любоваться, – шепнул он женщине на ухо, – но мне не хотелось бы, чтобы ваши чарующие крики переполошили соседей.

– А без этого нельзя обойтись? Уверяю вас, я сумею сдержаться.

Протянув шелковую ткань между зубами женщины и завязав концы галстука у нее на затылке, он неприятно хихикнул:

– Не будьте так самонадеянны, голубушка. У боли и наслаждения есть кое-что общее – в опытных руках и то и другое не знает пределов.

Он отступил на несколько шагов, словно для того, чтобы обозреть итог своих трудов на расстоянии. Молодая женщина по-прежнему следила за ним взглядом и не подавала ни малейших признаков страха. Он мысленно похвалил себя за то, что сделал правильный выбор – до сих пор она вела себя идеально, – и склонил голову, как будто воздавая ей безмолвную дань уважения, а затем сунул руку во внутренний карман редингота[17]17
  Редингот – длинный двубортный приталенный сюртук с фалдами.


[Закрыть]. Оттуда он извлек небольшой сверток-скатку из коричневой кожи, похожий на те, что в ходу у хирургов и домашних врачей. Сверток он положил на маленький столик у изголовья кровати и все с той же убийственной неспешностью принялся развязывать тесемки. Пленница на сей раз извернулась в путах, чтобы рассмотреть, чем он там занят. Когда скатка с кармашками полностью развернулась, явив на обозрение поблескивающие металлические инструменты, он отчетливо прочел в ее глазах смятение.

Эмильена…

Поначалу она тоже растерялась. Это было воскресным утром на излете августа. Его родители уехали в ближайший городок на мессу, а он под предлогом, что перегрелся на солнце и чувствует недомогание, остался в усадьбе. Недомогание было неподдельным и случилось перед самым их отъездом, что казалось вполне объяснимым – несколько недель все в окрестностях мучились от страшной жары, в парке умопомрачительно жужжали насекомые, и от всего этого густая кровь тяжело пульсировала у подростка в венах. Поначалу у него не было никакого внятного замысла, лишь жгучее желание вырваться из-под присмотра тех, кто имеет право диктовать ему, как себя вести, смутное стремление почувствовать себя наконец настоящим мужчиной.

Нет, он ничего не планировал заранее. Просто бродил по людской и заметил оставленную открытой дверь прачечной. Эмильена гладила белье. От жара нагретого утюга в сочетании со знойным воздухом из окон, открытых настежь, у нее раскраснелись щеки. Она расплела ленты на корсаже, чтобы легче было дышать. И он буквально задохнулся от белизны ее груди, от резкого контраста с загорелой шеей и предплечьями. Именно тогда, в темном коридоре унылой тюрьмы своего детства, он и почувствовал впервые предвестье того странного недуга, который с тех пор проявлялся приступами, терзавшими его постоянно.

Он вошел в прачечную на цыпочках, застав служанку врасплох, обнял ее сзади и поцеловал в шею, в том самом волнующем месте, где завивались короткие прядки волос, не забранные в пучок на затылке. Эмильена резко обернулась, и при виде его на ее лице отразилось смятение – та самая смесь тревоги, колебаний, сомнений, которую он только что разглядел в глазах блондинки, привязанной к кровати. Они с Эмильеной не обменялись ни словом. Время как будто зависло на несколько секунд. А потом чары вдруг рассеялись. Она порывисто отстранилась и уставилась на него с высокомерной насмешкой. Он сконфуженно попятился с видом ребенка, которого отчитали за шалость. Эмильена подхватила корзинку с выглаженным бельем и молча удалилась, оставив его стоять с опущенной головой и безвольно повисшими руками. А в коридорах старой, затерянной в глуши усадьбы еще долго металось эхо ее хлесткого, презрительного смеха.

Он и сегодня боялся услышать этот смех. Но теперь он знал, как его прервать раз и навсегда. После того давнего злополучного опыта ему так и не удалось почувствовать себя полноценным мужчиной. Ни разу. Он неоднократно пытался преодолеть свой болезненный страх перед женщинами, но лишь выставлял себя на посмешище снова и снова, испытывая только унижение и стыд. И в конце концов решительно отказался от этих попыток. По крайней мере, между приступами. Ибо подчинять себе женщин можно было разными способами. И как минимум с одной из них он мог достигнуть в этом совершенства.

С садистской ухмылкой человек достал из кармашка хирургической скатки остро отточенный скальпель и провел его кончиком по обнаженной груди жертвы.

Глава 3. Возвращение в «Сюрте»

Бюро темных дел, возглавляемое инспектором Верном, занимало два тесных, неудобных мансардных помещения на последнем этаже Префектуры полиции. Раньше они служили жилыми комнатами для прислуги, в те времена, когда это старое здание на улице Иерусалима еще было резиденцией председателей Парижского парламента[18]18
  Парижский парламент – высший судебный орган в дореволюционной Франции, упраздненный в 1790 г.


[Закрыть]. Однако Валантену, который предпочитал поменьше общаться с коллегами из других подразделений, такое уединенное рабочее место пришлось по душе. При этом он знал, что даже скромные условия труда и крошечный штат его Бюро не мешают означенным коллегам косо смотреть на него, главу «этой лавочки», где раскрываются всего два-три дела в год. Несмотря на успешные расследования инспектора Верна, одни объясняли существование его Бюро нелепой блажью чиновников, постоянно сменявшихся на посту префекта, другие видели в нем дорогостоящую игрушку, отбирающую у них дополнительное финансирование, которому можно было бы найти лучшее применение для решения обычных полицейских задач.

Валантен размышлял об этом своем щекотливом положении, пролистывая, как всегда в начале каждой недели, рапорты об общем состоянии дел в столице. Его прервал письмоводитель, прибежавший с известием о том, что начальника Бюро темных дел желает видеть новый глава бригады «Сюрте».

– Как? Сейчас? Спозаранку? – удивился Валантен.

Письмоводитель подтвердил, что новоназначенный комиссар настаивает на немедленной встрече с инспектором.

Заинтригованный Валантен, гадая, что могло вызвать такую спешку, заглянул в соседний кабинет, где Аглаэ обустраивала местечко для Тафика под недовольными взглядами Подвоха.

– Я отлучусь ненадолго, – предупредил инспектор Верн. – Похоже, моя слава уже гремит за пределами наших чердачных чертогов, и преемнику комиссара Эбера не терпится познакомиться со мной поближе. Он требует, чтобы я явился к нему немедленно.

– А если серьезно, – нахмурилась Аглаэ, – у тебя есть предположения, зачем ты мог ему понадобиться?

Валантен пожал плечами:

– Ни единого. Но раз уж тебя интересует мое мнение, поговорка «дабы жить счастливо, надо жить скрытно»[19]19
  Слова из басни Жан-Пьера Флориана (1755–1794).


[Закрыть] очень верна для отношений между службами нашего августейшего заведения. Вызов от нового назначенца, даже если это простая формальность, не предвещает ничего хорошего.

Через пару минут молодой инспектор уже ступил в просторные владения «Сюрте» на втором этаже старого парламентского особняка и постучал в дверь комиссарского кабинета, с которой еще не успели снять табличку с фамилией «Эбер». В ответ прозвучало приглашение войти, произнесенное суровым мужским голосом, который показался Валантену смутно знакомым.

Помещение за дверью тонуло в полумраке, поскольку тяжелые бархатные шторы почти целиком закрывали высокое окно, выходившее на набережную Сены. У стены за большим рабочим столом, покрытым черным лаком, смутно проступал массивный силуэт хозяина кабинета – он развалился в кресле, приняв самую что ни на есть непринужденную позу, то есть водрузил скрещенные ноги на кожаный бювар, прикрывающий столешницу. Когда Валантен двинулся к нему, человек молча поднялся и подошел к окну, чтобы раздернуть шторы. Хлынувшая в кабинет волна солнечного света явила взору светлые вьющиеся волосы, мощный затылок и квадратные плечи нового шефа «Сюрте». А в следующий миг он обернулся, театрально раскинув руки, и с широкой торжествующей улыбкой, как будто ему удался веселый розыгрыш, шагнул навстречу гостю.

Валантен мгновенно узнал и эту смутно бандитскую повадку, и мужественные черты лица с небольшим шрамом над верхней губой, и золотую серьгу-колечко в правом ухе.

– Вы?! – воскликнул инспектор. – Право слово, вот уж не ожидал вас здесь увидеть!

Видок расхохотался – смачно и оглушительно:

– Признайтесь же, что мой сюрприз удался на славу!

– Еще бы! – хлопнул себя ладонями по ляжкам Валантен. – Вы ведь любили повторять, что ноги вашей не будет на улице Иерусалима!

– Ба! – взмахнул рукой бывший каторжник, будто отметая этот довод, и снова уселся за стол. – Только дураки никогда не меняют мнения, а я льщу себя надеждой, что вы меня таковым не считаете.

– Стало быть, префект снова доверил вам пост главы бригады «Сюрте»? В голове не укладывается!

– Вероятно, великие министерские умы пришли к выводу, что в нынешние смутные времена я могу им пригодиться. Однако не стойте же передо мной столбом! Какого дьявола! Устраивайтесь поудобнее и чувствуйте себя как дома!

Валантен, еще не оправившийся от удивления, покорно уселся в кресло.

– А как же ваша фабрика в Сен-Мандэ? – спросил он. – Вы столько усилий приложили, чтобы начать производство и продажу вашей знаменитой бумаги, которую невозможно подделать, и нестираемых чернил!

Видок вздохнул с видом фаталиста:

– С этим покончено! Пришлось все продать себе в убыток. Я же взял за правило нанимать на работу только бывших каторжников, ступивших на путь исправления, и за это на меня ополчились все местные жители. Они нажаловались властям, что мое промышленное производство, дескать, наносит непоправимый вред их реке. Лицемеры! На самом деле им не давало покоя преступное прошлое моих работников – не хотели терпеть их рядом с собой!

– Для тех, кто хорошо знает человеческую природу, в этом, увы, нет ничего удивительного.

– Как же вы правы, друг мой, – поморщился Видок. – Пока всякие ничтожества марали бумагу, рассуждая о том, как помочь бывшим заключенным вернуться в общество и освоиться в жизни, я действовал. И представьте себе, никакой благодарности от общества не получил. Едва лишь в местной коммуне случалась какая-нибудь неприятность – вишни кто-то нарвал без спроса или какого-нибудь доброго буржуа обчистили по всем канонам воровского искусства, – хор кумушек обоих полов тотчас принимался верещать: «Это банда Видока! Ату его, ату!» При такой рекламе, знаете ли, клиенты не спешили выстраиваться ко мне в очередь.

– Мне очень жаль, дружище, – отозвался Валантен с ноткой искреннего сочувствия. – Однако это же поразительно – видеть вас снова в статусе первого полицейского Франции!

Его собеседник улыбнулся с мудрой иронией:

– О, я не строю на сей счет иллюзий. Господа вышестоящие отнюдь не изменили отношения ко мне. Для них я навсегда останусь уголовником из тулонской каторжной тюрьмы, не кем иным, как помилованным смутьяном. Но правительству Казимира Перье нужно любой ценой вернуть порядок на улицы Парижа и покрепче прижать своих политических противников. Жиске, нынешний префект, меня терпеть не может, но он прагматик. Ему прекрасно известно, что мои методы доказали свою эффективность в прошлом, и он решил, что стоит рискнуть и разыграть-таки карту под названием Видок.

– Уж не знаю, каковы его истинные мотивы и какой прием вам окажут в этом заведении, но, смею вас заверить, со своей стороны я рад видеть, что вы вернулись к своим прежним обязанностям.

– Прежним будет лишь название должности. Обязанности слегка изменятся.

– Неужто?

– Отныне от меня ждут не столько арестов обычных уголовников, сколько сбора сведений о потенциальных возмутителях спокойствия и заговорщиках. Выданные мне инструкции на сей счет весьма категоричны. Прежде всего я должен препятствовать возникновению новых волнений, каковые могут поколебать трон. После заговора смутьянов с улицы Прувер[20]20
  Речь о заговоре легитимистов, более тысячи участников которого собирались ворваться в Тюильри во время одного из балов с целью убийства королевской семьи и председателя Совета министров. Предводители мятежников были арестованы в начале февраля 1832 г. (Прим. авт.)


[Закрыть] ближайшее окружение короля озаботилось враждебными настроениями, тлеющими под спудом в столице. Да и это недавнее жуткое дело Бертье не прошло даром…

Валантен отлично помнил об этом деле, весьма, надо сказать, темном. Семнадцатого февраля некий Альбер Бертье де Совиньи, ранее не попадавший в поле зрения полиции, направил свой кабриолет на короля, его супругу и сестру, когда те выходили пешком из Тюильри. Следствие так и не смогло установить, было ли это намеренное покушение на августейших особ или же несчастный случай, в результате которого лошади понесли и владелец попросту не сумел их сдержать. Более или менее ясным казалось, что суд, назначенный на май, истолкует сомнение в пользу Бертье, однако в правящем классе уже распространились страхи, что угли революции, все еще тлевшие под золой июльского восстания 1830 года, разгорятся с новой силой.

– Мне казалось, что Луи-Филипп всецело доверяет Казимиру Перье и его правительству и не нуждается в дополнительных мерах по выявлению возможных зачинщиков беспорядков, – заметил Валантен.

Видок на мгновение задумался над его словами. Затем подался к нему, наклонившись над столом, как будто собирался поведать инспектору какую-то тайну и опасался нескромных ушей:

– Если хотите знать мое мнение, все склонны недооценивать нашего монарха, но сей августейший добряк не так уж бесхитростен, как о нем думают. На престол его возвела деловая буржуазия – горстка людей, которые украли достижения Июльской революции у народа, чтобы все обустроить к собственной выгоде. Король французов[21]21
  Официальный титул, который принял Луи-Филипп, тогда как его предшественники именовались священными королями Франции. (Прим. авт.)


[Закрыть] это отлично понял. Он знает, кому обязан властью, и делает все для укрепления режима, благоприятствующего торговым и промышленным успехам своих истинных сторонников. Вот почему ему нужны мир за пределами королевства и порядок внутри границ. А для достижения этих целей необходимо дискредитировать любых приверженцев крайних взглядов.

– Не догадывался, что вы так хорошо разбираетесь в политических вопросах, – заметил Валантен.

– Всяк кулик должен знать свое болото, если не хочет, чтобы его заклевали другие кулики. Как я сказал, у Луи-Филиппа есть четко поставленные цели, и, с тех пор как он уселся на трон, его главная забота – ослабить все партии, способные навредить его политике. Назначив банкира Лаффита главой своего первого правительства в тот момент, когда мятежи вспыхивали один за другим, он показал, что либералы неспособны поддерживать порядок в стране, и сумел напугать обывателей в достаточной степени, чтобы они одобрили ужесточение режима, не объявив его при этом тираном.

– Стало быть, вы считаете, что назначение Казимира Перье в прошлом году преследовало сходную цель – ослабить Сопротивление?[22]22
  Сопротивлением тогда называли самую консервативную фракцию сторонников Луи-Филиппа, тогда как либералы составляли партию Движения. (Прим. авт.)


[Закрыть]

– Черт побери, да! Луи-Филипп этого зануду Перье на дух не переносит, но готов терпеть ради укрепления личной власти и возможности править так, как он считает нужным. Не забывайте, что в прошлом сентябре он даже согласился покинуть свой обожаемый Пале-Руаяль и перебраться в Тюильри, поскольку Перье настаивал на смене резиденции – мол, это будет символично и позволит обеспечить лучшую охрану.

– Его величество также согласился на исключение из состава Совета своего старшего сына, герцога Орлеанского, чьи взгляды Перье считал слишком либеральными.

– Вот видите! – торжествующе воскликнул Видок. – И это притом что Луи-Филипп, без сомнения, ценит своего наследника куда выше главы Совета. Нет, говорю вам, король разыгрывает с Перье дуплет, как в бильярде. Он предоставляет неограниченную власть консервативной партии премьер-министра для обеспечения спокойствия в королевстве, а сам отходит в сторонку, чтобы все народное недовольство, которым будет сопровождаться наведение порядка, обрушилось только на Перье.

– Не наделяете ли вы нашего короля чрезмерным коварством? Ведь его почти что заставили надеть корону в июле тридцатого года.

Новый шеф «Сюрте» подмигнул Валантену:

– Однако теперь, когда означенную корону на него все-таки нахлобучили, он будет держаться за нее обеими руками, уж поверьте старику Видоку. – Его улыбка сделалась шире. Открыв ящик стола, он достал оттуда две хрустальные рюмки и графин, наполненный жидкостью янтарного цвета. – Однако не дадим политическим перипетиям помешать нам достойно отпраздновать мое назначение! Комиссар Эбер, мой предшественник, был посредственным полицейским, зато всегда держал в боевой готовности отменную сливовую настойку. Разумеется, с вашим незабвенным коньяком она не сравнится, но пьется на ура!

Валантен хоть и не привык употреблять алкоголь по утрам, все же не сумел отказать другу в удовольствии поднять тост. Когда обе рюмки опустели, Видок весело потер руки.

– Ничто так не скрепляет истинную дружбу, как рюмочка-другая, пропущенные за доброй беседой! Кстати, о дружбе. Мне так не терпелось повидаться с вами нынче утром потому, что я хочу попросить вас о маленькой услуге.

Молодой инспектор мысленно улыбнулся. Это было вполне в духе Видока, пройдохи и плута, – под видом дружеской встречи обделать свои делишки. Но бывший каторжник был так обаятелен и столько раз помогал Валантену в прошлом, что инспектор и не подумал обидеться – наоборот, откликнулся на просьбу с живейшим участием:

– Если я могу быть вам чем-то полезен, с радостью сделаю все, что в моих силах. Вы можете всегда на меня рассчитывать, дружище. Говорите же!

– Что ж, суть вот в чем, – начал новый шеф «Сюрте», мгновенно посерьезнев. – Как я уже сказал вам, сейчас все мое внимание должно быть сосредоточено на отслеживании возможных очагов политической дестабилизации. Времени на текущие уголовные расследования у меня не останется. А между тем я уже унаследовал от предшественника дело об убийстве. Труп мужчины был найден два дня назад в плавучей бане Меннетье.

– Вы хотите передать это дело мне?

– Вы читаете мои мысли как открытую книгу.

Валантен с сомнением потер подбородок:

– Может возникнуть препятствие. Бюро темных дел поручают далеко не все уголовные расследования. Мы беремся только за особые случаи… скажем так, выходящие за привычные рамки.

– О, разумеется, мне об этом известно! Но дело, о котором идет речь, как раз выглядит очень даже неординарно. Начнем с того, что убитый был болен холерой на последней стадии, и тот или та, кто его прикончил, лишь ускорил смерть на пару дней. Согласитесь, весьма необычное обстоятельство!

– Вероятно, убийца попросту не знал о его болезни.

– Погодите! Это не единственная странность. Человека зарезали в ванне, но этим убийца не ограничился. Он изъял у жертвы почку.

– Почку? – недоверчиво переспросил Валантен.

– Именно так! Удивительно, не правда ли? Но и это еще не все! За последние десять дней это был третий изувеченный таким образом труп. Люди Эбера нашли еще два, и каждый раз картина была схожая: покойник должен был сам умереть со дня на день от холеры и не досчитывался какого-нибудь органа. В первом случае не хватало легкого, во втором – печени. Предварительное расследование, проведенное моим предшественником, исключило мотив ограбления – ни у одной из жертв ничего не было украдено. Комиссар Эбер склонялся к версии, что искать нужно преступника-извращенца. Не знаю, можно ли тут заподозрить некий сверхъестественный элемент, но вы наверняка согласитесь со мной, что дело темное.

Валантен молча кивнул. Он не хотел в этом признаваться, однако Видоку удалось всего несколькими словами вызвать его интерес. Зачем убивать умирающих? С какой целью у них были изъяты внутренние органы? Без каких-либо усилий со стороны инспектора механизм мышления в его голове уже запустился и принялся строить гипотезы. Врожденное любопытство и стремление бороться со злом во всех его проявлениях заставили Валантена согласиться на просьбу собеседника.

– Однако сначала мне нужно будет уведомить префекта Жиске, – добавил он. – Дело может быть официально передано в мое Бюро только по его приказу.

Видок со свойственным ему пылом вскочил с кресла, бросился к молодому коллеге и от души хлопнул его по плечу:

– Не утруждайтесь, друг мой! Я уже потолковал с Жиске сегодня утром, и он дал мне добро при условии, что вы в свою очередь согласитесь взяться за расследование. Как видите, все срослось!