Текст книги "Бюро темных дел"
Автор книги: Эрик Фуасье
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Его палец лишь начал медленно надавливать на крючок, когда Фове-Дюмениль все же решился спустить курок.
Выстрел раздался, как резкий хлопок. Эхо металось в стылом воздухе целую вечность. Валантен закрыл глаза. На него словно упала багровая пелена.
Глава 18. Неожиданный визит
Привратник дома двадцать один на улице Шерш-Миди не дремал. Едва услышав металлический стук колес кабриолета на булыжниках мостовой, он бросился открывать створки ворот. Не успел Валантен поставить экипаж на тормоз, а привратник уже с виноватым видом топтался у дверцы, сдернув с головы картуз.
– Какое счастье, что вы вернулись так рано, месье Верн! – зачастил он. – Простите бога ради, но я просто не мог ее ослушаться! Она тут такой шум устроила! Я думал, всех жильцов в доме и в округе перебудит. Истинная фурия! Иначе, знамо дело, я ни за что бы ее не впустил, ни-ни! Сами понимаете, уж мне-то известно, как месье дорожит своей приватностью.
Валантен спрыгнул с подножки кабриолета рядом с привратником, который вытянулся перед ним во фрунт и ошалело таращил глаза.
– Разрази меня гром, если я понял хоть что-то из того, что вы тут наговорили, папаша Матюрен! Какой шум? Что за фурия? Возьмите себя в руки и расскажите внятно, что стряслось.
– Да я о той женщине толкую! Не женщина – сущий ураган, месье Верн! Вы ж меня знаете, я не из тех, кто пасует перед первым встречным. Однако женщина эта, девица, точнее сказать… дьявол в юбке, право слово! То зубы заговаривает – ласково так да кокетливо, то как примется верещать – уши закладывает! Ураган, истинный ураган, месье! Я уж не знал, что с ней делать. Поверьте, держался как мог. Не ведаю уж, каким манером ей это удалось, да только я ничего лучшего не придумал, чтобы от нее отделаться, кроме как отдать ей ключ.
– Право слово, папаша Матюрен, – покачал головой Валантен, которого уже начинали раздражать сбивчивые объяснения привратника и вместе с тем забавляла его смущенная мина, – я все еще не понимаю ни единого слова. Давайте-ка вы успокоитесь и начнете с самого начала…
Привратник принялся лихорадочно теребить в руках картуз, старательно отводя взгляд, чтобы не смотреть в глаза Валантену.
– Ну, женщина пришла, значит, молодая брюнетка, худенькая такая, очень даже хорошенькая. Явилась под дверь, когда восемь отзвонили, и заявила, что ей срочно нужно с вами повидаться. Я ей сказал, что вас нет дома, но вроде как вы обещались скоро вернуться. Не мне обещались – я просто слышал, как вы говорили профессору Дюпюитрану, что, мол, возвернете ему кабриолет до полудня. Ну и тогда мамзель эта потребовала пустить ее в ваши апартаменты, чтобы она могла вас там подождать. Как вы понимаете, я ей отказал наотрез, сказал, что я, мол, ее впервые вижу и негоже, мол, пускать кого бы то ни было на частную жилплощадь в отсутствие хозяина…
– Но в конце концов вы уступили под натиском и дали ей ключ?
– О, месье Верн! Кабы вы знали, до чего я на себя за это зол! Ума не приложу, как ей удалось ключ у меня выманить! Все произошло так быстро! Мамзель эта мне то глазки строила, то угрозами осыпала. Сказала, что она кузина месье, приехала из провинции, и что месье, дескать, ужасно разгневается, когда узнает, что я вышвырнул ее на улицу. Ну честное слово, я уж не знал, как от нее отделаться!
Теперь Валантен озабоченно нахмурился. История о неведомо откуда взявшейся кузине ему не понравилась.
– Полагаю, эта молодая особа вскоре удалилась.
– Вовсе нет! Она ждет месье в его апартаментах.
Валантен, чертыхаясь себе под нос, устремился ко входу в дом.
– Вы что, сразу не могли это сказать, папаша Матюрен?! – На пороге он спохватился и, не оборачиваясь, бросил: – Кстати, юная фурия, часом, вам не представилась?
– Только имя назвала! Сказала, ее зовут Аглаэ, кузина Аглаэ!
Валантен уже мчался вверх по лестнице, одолевая разом несколько ступенек. Тревога, охватившая его при известии о том, что в квартиру проникла незнакомка, мгновенно уступила место радостному удивлению. Накануне вечером, услышав, что утром он дерется на дуэли, Аглаэ Марсо дулась на него до конца ужина, и они расстались не то чтобы в ссоре, но весьма недовольные друг другом: каждый считал, что их приятный тет-а-тет отчасти испорчен.
Так или иначе, за вчерашним ужином Валантен лишь уверился в том, что он действительно испытывает к молодой актрисе влечение, намек на которое возник у него при первом знакомстве. Но несмотря на то что Аглаэ обладала бесспорной физической привлекательностью, влечение это нельзя было назвать любовной страстью. В девушке было что-то пикантное, некая внутренняя свобода, граничившая с бесстыдством, но совершенно покорившая Валантена. Большую часть времени за ужином Аглаэ рассказывала ему о своем увлечении общественным движением за эмансипацию женщин – оно как раз набирало силу, благодаря поддержке прессы, снова обретшей свободу слова. Истинным кумиром Аглаэ была Олимпия де Гуж[43]43
Олимпия де Гуж (1748–1793) – французская журналистка, писательница и общественная деятельница, автор «Декларации прав женщины и гражданки» (1791).
[Закрыть], она зачитывалась Жорж Санд и с воодушевлением говорила о том, что представительницы ее пола уже отвоевали себе место в таких искусствах, как живопись[44]44
В эпоху Июльской монархии каждым пятым художником была женщина, и в художественных салонах их чествовали наравне с мужчинами. – Примеч. авт.
[Закрыть], к примеру, и литература. Ее мятежный дух и неподдельная искренность суждений поначалу приводили Валантена в растерянность, но затем покорили его сердце. И хотя мысль о том, что молодая особа, столь озабоченная собственной независимостью, распереживалась за него настолько, что с утра пораньше бросилась к нему домой, чтобы выяснить, чем закончилась дуэль, несколько озадачивала Валантена, тем не менее это было ему приятно.
«Однако откуда она узнала мой адрес?» – внезапно возник вопрос.
Этот вопрос вертелся у Валантена в голове, когда он бесшумно входил в свои апартаменты. На кресле в прихожей лежал капор; дверь библиотеки, служившей также курительной комнатой, была приоткрыта, и Валантен направился прямиком туда. Дверная створка отворилась без единого скрипа. Ставни были еще закрыты, в комнате царил полумрак. Девушка в платье из органди, с накинутой на плечи расшитой муслиновой шалью стояла спиной ко входу и рассматривала корешки книг, выстроившихся на полках книжного шкафа аккуратными рядами.
– Моя кузина из провинции, стало быть? Вот оно как. Право слово, смелости вам не занимать!
Валантен на цыпочках дошел до середины помещения и только после этого громогласно обратился к нежданной гостье, так что девушка вздрогнула и резко обернулась, прижав ладонь к груди.
– Вы! Это вы! – выпалила Аглаэ Марсо, словно поначалу ушам своим не поверила, и ее золотисто-карие глаза засияли. – Господи, как вы меня напугали! Нехорошо подкрадываться к людям со спины! – Она радостно заулыбалась и сложила руки так, будто собиралась захлопать в ладоши. – Но раз вы здесь, прямо передо мной, целый и невредимый, значит, ваша дуэль…
Инспектор, беспечно взмахнув рукой, докончил за нее:
– Дело прошлого, без каких-либо последствий для меня самого, чего нельзя сказать о моем противнике: ему понадобится несколько дней, а может, и целая неделя, чтобы залечить ужасную царапину, которую моя пуля оставила у него на правой руке.
Актриса нахмурилась, изобразив грозный вид.
– Так ему и надо! – пылко воскликнула она. – А вот нечего вызывать честных людей на дуэли! У нас тут не Средневековье, поди!
Валантен подошел к низкому столику и взял из коробки с мозаичной инкрустацией сигару. Некоторое время он наслаждался запахом сухого табака, поводя сигарой перед носом, затем снова заговорил:
– Я весьма тронут, что вы, судя по всему, проявляете беспокойство о моей скромной персоне, однако это не объясняет ни самого факта вашего появления в этой квартире в мое отсутствие, ни того, как вы раздобыли мой адрес.
Вопреки ожиданиям, Аглаэ ничуть не смутилась. Она встала напротив, уперев руки в бока, и уставилась прямо в лицо молодому человеку, очаровательно морща вздернутый носик. Глаза ее пылали.
– А вы чего ожидали? Что можно вот так запросто, за ужином, между делом, на десерт, заявить, что утром вы стреляетесь с лучшим дуэлянтом, которому нет равных в искусстве убийства ближнего, и продолжить есть как ни в чем не бывало?! А вам не приходило в голову, драгоценный месье, что после такого заявления кто-нибудь всю ночь не сможет сомкнуть глаз, думая о драме, которая должна разыграться на рассвете? И что утром кто-нибудь с первыми лучами солнца бросится на улицу Иерусалима, чтобы помешать этому безобразию?
– То есть вы хотите сказать, что сегодня ни свет ни заря явились в Префектуру полиции? – опешил Валантен.
– А что мне еще оставалось? – возмутилась Аглаэ. – Надо было вас остановить, я хотела убедить вас в том, что нельзя подставлять голову под топор! И найти вас я могла только в Префектуре.
– Но как вам удалось выпросить у дежурного полицейского мой адрес? Это строго запрещено нашими правилами. Только не говорите мне, что вы и там разыграли комедию про «кузину Аглаэ»!
– У меня не было выбора! Надо же было как-то убедить вашего цербера пропустить меня в здание. – Актриса немного поколебалась, но продолжила: – Однако, когда я оказалась перед вашим начальником, мне стало ясно, что фокус с кузиной тут уже не пройдет, необходимо придумать что-то поубедительнее.
– Вы что, прорвались к комиссару Фланшару?! И что вы ему наболтали?
– Я и не надеялась, что меня проводят к целому комиссару. Так что… пришлось импровизировать. Я назвалась ему вашей новой любовницей и сказала, что мы… э-э… познакомились на улице Иерусалима – тут уж библейская ассоциация, извиняюсь, сама собой напрашивалась, – произошло это накануне вечером, в ложе у «Итальянцев»[45]45
Имеется в виду парижский «Итальянский театр».
[Закрыть], вы записали мне на клочке бумаги адрес, по которому я смогу найти вас сегодня утром, но я по рассеянности эту бумажку потеряла.
– И вам удалось заморочить ему голову такой дурацкой выдумкой?
– Ах вот как? Не верите? – взвилась молодая особа, напустив на себя оскорбленный вид. – Вы можете злиться на меня за то, что своей выдумкой я создала вам блистательную репутацию, но вы не имеете права подвергать сомнению мой актерский талант!
Валантен, расхохотавшись, вскинул руки, показывая, что сдается:
– Полно вам, полно! Стало быть, меня всегда считали унылым бобылем, а теперь я вдруг обрету среди коллег славу беспощадного сатира?
– Ну, не преувеличивайте так уж, – пожала плечами Аглаэ, спокойно усаживаясь в глубокое кресло с таким непринужденным видом, будто находилась у себя дома. – Лучше расскажите, как вам удалось уцелеть в схватке с непобедимым дуэлянтом.
Валантен невольно почувствовал себя польщенным, когда услышал в ее просьбе нотку восхищения. Однако ни на миг у него не возникло искушения солгать этой девушке.
– Боюсь вас разочаровать, дорогая Аглаэ, но в моей победе не было ничего героического. Победой я обязан вовсе не проснувшемуся чудесным образом таланту стрелка и даже не вмешательству божественных сил. Если хотите услышать правду без прикрас и увиливаний, извольте: я сжульничал.
– Сжульничали? – удивленно воскликнула Аглаэ, сбитая с толку. – Но как можно сжульничать в дуэли на пистолетах? Я думала, что и у вас, и у вашего противника были секунданты, то есть люди, присматривавшие за тем, чтобы поединок проходил по всем правилам.
Валантен кивнул, прикуривая сигару от пламени масляной лампы.
– Секунданты видели только обмен выстрелами. Но смею вас заверить, причиной моего жульничества были вовсе не трусость и не тщеславие. Если бы некий долг, взятые на себя обязательства не запрещали мне так глупо рисковать жизнью, я бы ни в коем случае не нарушил законы чести. Есть высшие интересы, которым все должно подчиняться. В таких случаях цель оправдывает средства.
– Так о каких же средствах идет речь? – нетерпеливо вопросила Аглаэ, у которой любопытство пересилило любые этические доводы. – Скажете вы, наконец, как вам удалось избежать смертельного выстрела соперника?
– Ответ заключен в этой склянке. – Валантен достал из жилетного кармана маленький флакон.
– И что же это?
– Весьма ядовитая субстанция, содержавшаяся в одном африканском растении, известном под названием чилибуха, или рвотный орех. Впервые этот алкалоид был выделен в тысяча восемьсот восемнадцатом году профессором Пеллетье из Фармацевтической школы Парижа. Профессор назвал его стрихнином.
– Что же в нем особенного?
– Стрихнин воздействует на нервную систему. Он представляет особый интерес для медицины, поскольку в терапевтических дозах стимулирует дыхательную функцию и благотворно влияет на органы чувств. Однако в больших дозах стрихнин провоцирует мускульные спазмы, которые, при его летальном количестве, могут вызвать конвульсии, остановку сердца и смерть от удушья. В случае с Фове-Дюменилем я ограничился дозой, необходимой лишь для того, чтобы обеспечить некоторое торможение мышечной активности, которое не позволило ему точно прицелиться.
– Однако в любом случае это было очень смело с вашей стороны, – заметила Аглаэ, глядя на Валантена с некоторым ласковым осуждением, как на созорничавшего ребенка. – А если бы его пуля все-таки угодила вам в какой-нибудь жизненно важный орган?
– Так или иначе, пришлось рискнуть. У меня было мало времени на подготовку к этой дуэли, а, как я вам сказал, на свои навыки в стрельбе я не мог положиться.
– Тем не менее в противника вы все-таки попали.
– Попал-то я в предплечье, хотя целился в плечо. Так что сами понимаете…
Аглаэ вздрогнула от запоздалого приступа страха, затем, спохватившись, что Валантен еще не все ей рассказал, продолжила расспросы:
– А тот страшный яд… как вы ухитрились подсунуть его сопернику так, что никто из секундантов этого не заметил?
– Должен признаться, когда меня посетила идея использовать стрихнин, я чуть голову не сломал, пытаясь придумать подходящий способ. Но в конце концов придумал!
– Ну не томите уже, что за полупризнания?! Говорите четко и ясно, как вы это сделали! – не выдержала Аглаэ.
– Пришлось повозиться с замком на футляре с дуэльными пистолетами. Я приделал к нему полую иглу со стрихнином так, что, поворачивая ключ в одном из замков, невозможно было не уколоть палец. В ранку таким образом сразу должен был попасть яд. Самым сложным мне казалось убедить противника воспользоваться оружием, которое я принес. Тут уж мне пришлось позавидовать вашему актерскому таланту и попытаться разыграть сцену, нахально солгав ему в лицо. Должно быть, я не настолько уж бездарен, поскольку в итоге все получилось именно так, как я и задумал.
В этот момент колокола на церкви Сен-Сюльпис неподалеку отзвонили девять утра. Аглаэ вскочила:
– Уже так поздно! Я должна вас покинуть, но теперь моя душа спокойна: я убедилась, что вы живы и здоровы.
Валантен не смог скрыть разочарования:
– Уже уходите? Я сегодня не успел позавтракать, и, раз уж вы здесь, мы могли бы где-нибудь посидеть вдвоем.
– Возможно, в следующий раз, – отозвалась Аглаэ с задорной и соблазнительной улыбкой. – Сегодня у меня никак не получится. Мы в театре мадам Саки даем новую пьесу, премьера в следующий вторник, а репетиции начинаются сегодня. Мне кровь из носу нужно быть в зале к десяти.
Оставшись в одиночестве, Валантен на некоторое время погрузился в раздумья. Впервые он чувствовал такое влечение к женщине – возможно, потому, что впервые женщина была не просто очарована его внешностью, но проявила к нему более глубокий интерес. Привратнику она представилась кузиной Аглаэ! В Префектуре полиции назвалась его «новой любовницей»! До чего же странное, диковинное создание! Врет не краснея, действует на свой страх и риск, позволяет себе вольности, которые не всякий мужчина отважится вообразить, и еще у нее самое одухотворенное, дерзкое, прекрасное лицо в мире!
Поймав себя на том, что стоит посреди библиотеки и блаженно улыбается, Валантен решил сосредоточиться на серьезных мыслях. Он только что избежал смерти от пули Фове-Дюмениля не для того, чтобы предаваться пустым мечтаниям! Теперь, когда разговор с Эваристом Галуа убедил его в том, что «Три беззаботных коростеля» и «Якобинское возрождение» были ложным следом, требовалось начать расследование с нуля. Возможно, что-то даст дело Тиранкура, того бонапартиста, о самоубийстве которого говорил префект полиции. Что там сказал этот бесноватый перед смертью, когда перебил в номере все зеркала и пустил себе пулю в грудь? «Зеркала меня заставили!» – вот что. Дело было темное, хотя само по себе вроде бы и не представляло интереса.
Занятый этими размышлениями, Валантен подошел к книжному шкафу, возле которого он несколько минут назад застал врасплох Аглаэ. Уверенным движением инспектор выдвинул вперед томик «Эссе» Монтеня. Раздался щелчок, и весь ряд полок со скрежетом повернулся, открыв тайный проход.
Шагнув туда, Валантен оказался в комнате площадью двадцать квадратных метров. Это был секретный кабинет, о котором никто, кроме него, не знал. Здесь инспектор хранил большую часть вещей, связывавших его с прошлым. В центре комнаты стоял огромный стол с тигелями, горелками, перегонными кубами, пробирками и колбами – здесь был весь инструментарий химической лаборатории, который одобрил бы и сам великий Пеллетье. Полки у дальней стены были заставлены чучелами небольших животных, коллекциями минералов, окаменелостей и засушенных насекомых; в банках с формалином плавали причудливые студенистые сгустки. На стенах висели гравюры с лечебными растениями. Интерьер этой странной, внушающей смутную тревогу кунсткамеры дополняли многочисленные рамки с бабочками всех форм, цветов и размеров.
Валантен поставил пузырек со стрихнином в один ряд с другими склянками, выстроившимися на столе, и направился к секретеру, в ящиках которого он хранил в идеальном, скорее, даже маниакальном порядке все важные документы. Подняв крышку секретера, молодой человек замер, ему хватило одного взгляда, чтобы понять: документы лежат не совсем так, как он их оставил здесь накануне вечером.
Кто-то побывал в потайной комнате и рылся в его бумагах.
Глава 19. Отец и сын
Той ночью Валантен плохо спал: просыпался множество раз весь в поту, тяжело дыша, с ощущением, что ему не хватает воздуха. Под конец совсем измучившись, он встал с кровати и перебрался в библиотеку, где попытался побороть бессонницу чтением медицинского трактата, но не смог сосредоточиться на строчках. Буквы плясали перед глазами, смысл слов ускользал. Ему покоя не давала невыносимая мысль о том, что некто посторонний, проникший в его апартаменты, раскрыл секрет потайной комнаты. У него словно вырвали часть души.
В конце концов Валантен уронил открытую книгу на колени, заложив пальцем страницу, и откинулся на спинку кресла. Мало-помалу он погрузился в дремотное оцепенение, и в голове заклубились туманом воспоминания о временах, давно ушедших в прошлое.
Было лето, ему едва сравнялось пятнадцать. Гиацинт Верн отсутствовал уже три дня: опять уехал навестить дальнюю родственницу, которая отличалась слабым здоровьем. Валантена он оставил на попечение старой Эрнестины – она занималась хозяйством в его доме, а заодно служила нянькой и кухаркой. Эта добрая женщина как могла старалась окружить одинокого скучающего подростка заботой, но развеять его дурное настроение ей было не под силу.
А Валантена и правда одолевала хандра. Он предпочел бы сопровождать отца в этой поездке в глухую провинцию, вместо того чтобы маяться без него в Париже, и горячо упрашивал взять его с собой, но Гиацинт Верн был непреклонен. Сказал, что его кузина – ворчливая старая дева, она не выносит ни детей, ни шума, порой ведет себя просто отвратительно, а ласковой бывает только со своими кошками, которых в ее доме обретается не меньше дюжины. Валантен, будучи послушным сыном, в конце концов сдался, а теперь вот места себе не находил от скуки. Огромные апартаменты на улице Шерш-Миди казались ему пустыми и холодными, словно лишь присутствие отца согревало их и вносило оживление. Сейчас мальчик особенно остро осознавал себя ребенком, лишенным материнской ласки, хотя обычно такое положение вещей его не тяготило. Даже чтение научных трактатов, в котором он всегда находил усладу, что было весьма удивительно для отрока его лет, не могло заполнить пустоту в сердце.
В тот день он и вовсе не мог сосредоточиться на каком-либо деле более нескольких минут. Попробовал поиграть на бильярде и решить шахматную задачу, подкинутую ему отцом перед отъездом, но все эти занятия казались бессмысленными и неинтересными. Валантен праздно бродил из комнаты в комнату, проклиная безжалостное летнее солнце: оно лезло в окна, делая жару в квартире почти невыносимой. Все его раздражало: тошнотворный запах воска для паркета, безумолчный стук, который издавали мухи, настырно бившиеся о стекла, бормотание Эрнестины, беззаботно напевавшей себе под нос на кухне, пока варился клубничный конфитюр…
Ноги сами принесли его к отцовскому кабинету, и он оторопел, увидев в замке ключ. Валантену разрешали беспрепятственно ходить по всем апартаментам, где угодно, но этот кабинет всегда оставался частной территорией отца. Валантен никогда не переступал порога этой комнаты, и хотя формального запрета он от Гиацинта Верна не получал, тем не менее каким-то образом сам догадывался, что нельзя вторгаться в это пространство, принадлежащее только его владельцу и никому более. Впрочем, раньше отец всегда запирал свою дверь на замок.
Теперь же, увидев в замке ключ, подросток почувствовал дрожь любопытства, прокатившуюся по всему телу. Запретное искушало, дразнило и манило. Разумеется, ни за что на свете Валантен не хотел бы огорчить своего обожаемого отца. Но ведь отец ничего не узнает, а стало быть, и повода для огорчений у него не будет, верно?..
Некоторое время юноша напряженно прислушивался и, лишь удостоверившись, что Эрнестина не собирается уходить с кухни, шагнул к двери. Сердце билось так, что, казалось, вот-вот затрещат ребра. Когда он протянул руку к ключу, его пальцы тряслись, будто металл был раскален добела и мог ожечь до костей при малейшем прикосновении.
Но не ожег.
Ключ легко повернулся в замке. Дверная створка бесшумно качнулась вперед на петлях. Валантен бросил взгляд через плечо, внезапно заробев сделать решающий шаг и почти мечтая увидеть Эрнестину в конце коридора, чтобы не пришлось переступать невидимую границу. Но никто не собирался препятствовать ему совершить непоправимое.
Ставни в кабинете были закрыты, здесь царил полумрак. В тонких струйках солнечного света, сочившегося сквозь щели в досках, плавали пылинки. Сладковатый запах, похожий на аромат ладана, витал в воздухе. Валантен затворил за собой дверь и осмелился сделать первые робкие шаги по комнате. В сумраке тускло поблескивала полировкой мебель. Угадывались очертания большой кровати под балдахином, платяного шкафа, туалетного столика с одним зеркалом и косметическими принадлежностями, письменного стола и низкого стула, похожего на молельную скамеечку, с забытой на нем Библией.
Валантен заметил на столе подсвечник с двумя свечами и подошел ближе. Рядом с подсвечником лежало «огниво Фюмада». Подросток схватил эту коробочку с двумя отсеками, из первого достал серную спичку и погрузил ее во второй, который представлял собой резервуар с серной кислотой. Немедленно вспыхнуло пламя – слабое, дрожащее. Когда загорелись обе свечи, Валантен поднял серебряный подсвечник повыше, чтобы рассеять сгустившиеся тени.
Тогда-то он и увидел ее впервые.
Увидел над скамеечкой с Библией, в том месте, где полагается висеть распятию или образу Девы Марии.
Там был ростовой портрет восхитительной белокурой женщины в бальном платье с пышными складками и воздушными кружевами. Она стояла, повернувшись в три четверти, слегка наклонив голову к плечу, в позе, казавшейся непринужденной и вместе с тем непостижимо чарующей. Таинственная незнакомка была красива, воистину красива дивной, ангельской красотой. В зыбком свете свечей на портрете, выполненном почти в натуральную величину, она казалась нездешним созданием, призраком. И Валантену под магическим воздействием этой картины, зачаровавшей его, чудилось, что он попал в сказочный мир грез.
Спустя какое-то время – он сам не знал, сколько пробыл в отцовском кабинете, – из оцепенения его резко вывел знакомый голос:
– Что ты здесь делаешь, Валантен?
Юноша чуть не выронил подсвечник от испуга, смешанного с удивлением. В дверном проеме стоял Гиацинт Верн в дорожной одежде. У него за спиной было залитое солнцем окно, и против света невозможно было разглядеть выражение лица.
Валантен думал, что сердце взорвется у него в груди. Внезапное появление отца его словно парализовало. Он знал, что совершил дурной поступок. Проникнув в эту комнату, он злоупотребил свободой, которую всегда предоставлял ему отец. Он предал доверие человека, которым дорожил больше всего на свете. И заранее готов был принять от него любые упреки, даже сам призывал на свою голову настоящую кару.
– Я прошу у вас прощения, отец, – с трудом выговорил Валантен; в голосе его звучало искреннее раскаяние.
Гиацинт Верн сделал шаг вперед, и его лицо осветили свечи. Удивительно, но в выражении этого лица не было злости – лишь затаенная тревога. А когда он решился заговорить, тон его был ласковым, что окончательно смутило Валантена:
– Зачем ты извиняешься? Разве ты сделал что-то дурное, мой мальчик?
Валантен уже настолько приготовился выдержать шквал отцовского гнева, что эти вопросы повергли его в растерянность. Он не смог ответить сразу и растерялся еще больше, увидев, что отец, подошедший совсем близко, улыбается ему.
– Я… я не должен был входить в ваш кабинет без разрешения, – пробормотал юноша.
В улыбке отца таилась печаль, но голос оставался ласковым:
– Разве я когда-нибудь запрещал тебе входить сюда? Ведь нет же, правда? Так зачем же ты себя коришь? Это твой дом, здесь все принадлежит тебе. – Он сделал паузу, затем взял Валантена за плечи и развернул его к портрету. – Если кто и должен себя за что-то корить, так это я. Мне давно уже следовало привести тебя сюда, чтобы ты ее увидел. Глупо с моей стороны, но что-то всякий раз сдерживало меня в последний момент. Я никак не мог решиться, сам не знаю почему. Но сегодня я счастлив тебя с ней познакомить. Она прекрасна, правда?
Говоря это, Гиацинт Верн не отводил взгляда от загадочной белокурой женщины на портрете. Должно быть, какие-то мысли или воспоминания бередили его душу, потому что мышцы лица, освещенного светом свечей, почти неуловимо подрагивали, а пальцы то и дело сжимались на плече сына.
Валантен, и сам взволнованный этим внезапным смятением, которое так явственно демонстрировал отец, кивнул в ответ на вопрос.
– Она похожа на ангела, – тихо вымолвил он.
Гиацинт Верн посмотрел на сына так, будто был поражен точностью этих слов. Некоторое время он переводил взгляд с портрета на юношу и обратно, а на лице его застыло странное выражение: смесь потрясения и душевной муки.
– Знаешь, ты поразительно на нее похож. Если бы милостью Господней она осталась рядом с нами, я уверен, вы с ней чудесно поладили бы. Она сумела бы передать тебе свое умение радоваться жизни и легкий, веселый нрав, который очаровывал всех, кто ее знал. Порой мне кажется, что из-за меня тебе приходится вести скучную жизнь, совсем непохожую на ту, о которой мечтают мальчики твоих лет.
– Зачем вы так говорите? – запротестовал Валантен. – Вы самый заботливый из отцов!
– Ты правда так считаешь? Ах, дитя мое, ты даже не представляешь, как мне приятно это слышать! Но я часто говорю себе, что моя Кларисса сумела бы сделать для тебя гораздо больше, чем я. У нее был дар нести свет жизнелюбия всюду, где бы она ни находилась. Кларисса…
Валантен перевел взгляд на портрет. Отец был так взволнован, что до сих пор не сказал ему, кем была эта молодая женщина. Но скромный юноша не осмеливался спросить его напрямую. Вместо этого он задал другой вопрос:
– Почему вы говорите о ней в прошедшем времени? Она… умерла?
В ту же секунду Валантен понял, что никогда не забудет печаль, отразившуюся на лице Гиацинта Верна, – отцовские глаза как будто погасли. Ответил он едва слышно:
– Умерла во время родов. Врачи сделали все, чтобы ее спасти, но не сумели. Никому из смертных не под силу помешать ангелу расправить крылья и взлететь.
Затем, словно пытаясь развеять болезненные воспоминания, он глубоко вздохнул и увлек Валантена прочь из комнаты, на ходу с энтузиазмом, который звучал фальшиво, заявив, что ему не терпится показать сыну телескоп, который он привез ему в подарок, чтобы отметить свое возвращение.
После того случая безутешный вдовец понял, что Валантена нужно выводить в люди. Мальчик не должен оставаться затворником в этих апартаментах, где сам он жил воспоминаниями о навсегда утраченном счастье. На следующий же день Гиацинт Верн впервые отвел сына к своему другу, профессору Пеллетье, в результате чего Валантен обрел не только наставника и блестящий пример для подражания, но и второй дом – он каждый день завтракал за семейным столом ученого. А каждый вечер, когда он возвращался на улицу Шерш-Миди, Гиацинт Верн радовался, слушая рассказы Валантена о его новых друзьях – детях Пеллетье.
При жизни отца Валантен больше ни разу не переступил порог того кабинета. У него не было времени полюбоваться портретом. Он снова увидел эту картину лишь после смерти Гиацинта Верна, снял ее со стены и перенес в свою потайную комнату. И теперь при одной мысли о том, что туда мог проникнуть кто-то чужой и осквернить нескромным взглядом прекрасную Клариссу, его охватывала злость и горечь.
