Текст книги "Вектор силы (СИ)"

Автор книги: Энтони Гард

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 28 страниц)

Глава 36. Стержень

Со скрытностью у преследователя дела обстояли из рук вон плохо. Шаги были неровными, суетливыми. Иван мог бы поклясться, что в тишине сада даже услышал тихое ругательство шёпотом, когда незнакомец умудрился зацепить рукавом коварный куст диких роз.

Решив не устраивать переполох на открытой аллее, Иван плавно перестроил маршрут и направился в сторону заброшенной, заросшей плющом оранжереи. На ходу он аккуратно опустил руку в карман куртки и нащупал титановый ободок. Токарев аккуратно надел перстень.

В ту же секунду по руке выше запястья плеснуло странным чувством. Под металлом кожа сначала зачесалась, а затем фалангу прошило короткой, покалывающей волной диэлектрического холода, будто палец на секунду сунули в оголенный провод под слабым током. Кристалл отозвался – в глубине пальца, прямо в кости, запульсировала едва уловимая, живая вибрация. В ушах тонко, на грани восприятия, звякнул чистый, ультразвуковой аккорд, перешедший в мягкое, почти осязаемое тепло. Контур замкнулся. Иван сжал и разжал кулак, привыкая к артефакту, который теперь ощущался как продолжение его собственного тела. «Прохладно? Хм. Обычно этот негодник жжётся.» – мелкой мушкой закружилась мысль. Иван решил вернуться к ней позже, и на всякий случай сконцентрировался на своей ментальной защите. Как показала практика, бережёного Бог бережет.

Вовремя.

Невидимая удавка сжалась на горле, перекрывая кислород. «Что?? Опять?!» В ушах зашумело, однако сознание оставалось кристально чистым. Механик внутри Ивана зафиксировал: напор по факту несильный. Давление так себе, прерывистое, будто у нападающего за спиной пар из котла стравливает во все щели. После вписавшейся в его щит машины этот скрытый в кустах умелец казался ребёнком с игрушечным пистолетом.

Токарев сделал шаг вперёд, без труда преодолевая ментальное давление, и сосредоточился на источнике. Перстень подсказал, помог почувствовать направление атаки.

Артефакт отозвался на намерения Ивана, выдав монотонный диэлектрический гул, который мгновенно погасил свист в ушах. Лазурь на пальце стала нагреваться, но не обжигала, как в прошлые разы. В голове весело тренькнул каскад из нескольких чистых нот, словно артефакт сам подначивал мастера врезать как следует.

Иван не стал ждать. Поймав точку, откуда шло воздействие, он ментально ухватился за этот невидимый рычаг и со всей дури перенаправил вектор силы в обратную сторону, выплескивая накопленную энергию прямо по следу.

Воздух хлопнул, рванув вихрем палую листву с гравия. Нападающего, трусливо прятавшегося в зарослях, накрыло его же собственной отдачей, умноженной на кинетический таран перстня. Это было похоже на гидравлический удар в заклинившей трубе – вся сила со свистом прилетела ему обратно в лоб.

Из кустов раздался болезненный стон. Скрывавшийся там недотёпа не удержался на ногах. Ломая ветки декоративного кустарника и с грохотом опрокинув вазон, кто-то с размаху повалился прямо на гравийную дорожку.

Иван развернулся и скрестил руки на груди, готовый наконец узнать, что за гадина на него охотилась.

Перед ним на траве сидел Павел Оболенский собственной персоной. Молодой граф выглядел жалко: из его левой ноздри тонкой струйкой текла неоново-голубая кровь, пачкая дорогой воротник. Оболенский судорожно хватал ртом воздух, пытался прийти в себя и безуспешно отряхивал испачканные в земле светлые брюки. При этом с большой опаской смотрел на замершего перед ним механика.

– Ты!…Как?! Ты… – Оболенский закашлялся, судорожно прижимая к носу тыльную сторону ладони. Неоново-голубая капля сорвалась с его подбородка и бесшумно впиталась в сочную зелень травы, оставив блеклый светящийся след.

– Слышь, Пашка, больно ты разговорчивый. Это я сейчас с тебя спрашивать буду.

Иван зашагал вперед. Его ботинки захрустели по гравию аллеи. Оболенский от этого звука вздрогнул, его глаза панически округлились, и он, нелепо перебирая руками и цепляясь за пожухлые стебли, попытался отползти к деревцу и обхватить ствол. Пальцы молодого графа судорожно впились в березовую кору, словно ища у природы защиты от безродного автомеханика.

– А ну не двигайся, – сказал Иван.

Оболенский застыл. Он замер в нелепой, изломанной позе, прижавшись щекой к стволу, и даже дышать, казалось, перестал. Лишь нижняя губа у него мелко подрагивала от коктейля из злости, бессилия и уязвленной гордости.

– Что? Мало тебе? И так унизил перед всеми. Диля мне больше не отвечает. Никому до меня дела нет.

Голос графа сорвался на совсем уж жалкий, подростковый фальцет. Он выглядел брошенным щенком, которого сначала поманили дорогой костью, а затем выставили на мороз.

– Ой бедненький! Уж простите, сиятельный вы наш, но как-то мне тебя не жалко после двух покушений. Ты чего руки распускаешь?!

Павел промолчал. Он лишь сильнее вжал голову в плечи, уставившись на свои испачканные грязью туфли. Сказать ему было решительно нечего.

– Дай угадаю. Перед Диларой хотел выпендриться.

– Перед княжной Юсуповой… – слабо огрызнулся Оболенский, даже в таком положении пытаясь цепляться за правила великосветского тона.

– Не суть! И как, выпендрился?

Граф лишь мрачно промолчал. Ответ здесь был очевиден.

Иван подошел ближе, Оболенский вжался от страха в ствол так сильно, словно надеялся слиться с деревом воедино. Он зажмурился, ожидая, что сейчас в его сиятельную челюсть прилетит увесистый кулак пролетариата.

– Да не боись ты, не буду я тебя бить.

Оболенский шмыгнул, осторожно приоткрыв один глаз и недоверчиво уставившись на Токарева.

– Послушай, граф – начал Иван.

– О Боже, ваш этикет… – простонал Оболенский, кривясь то ли от боли в разбитом носу, то ли от того, как коряво в устах простолюдина звучал дворянский титул.

– Да очнись, ты, пацанчик! Не до этикета. На траве лежишь в собственных соплях. София! София, скорее сюда! – театрально прокричал Иван, приставив ладони к губам и повернувшись в сторону главного корпуса.

– Не надо, не до Софию, прошу! – Оболенский едва не подпрыгнул на месте, растеряв последние остатки самообладания. Самый жуткий кошмар в его жизни – оказаться на страницах «Элита. Топ» в виде поверженного, размазывающего сопли неудачника – едва не стал реальностью.

– Тогда варежку закрой и слушай.

Оболенский кивнул. Быстро и послушно.

– Из-за кого твоя семья попала в долги?

Оболенский молчал. Иван сверху вниз смотрел на него, и в этом взгляде обычного парня с рабочей окраины было куда больше веса и силы, чем во всех родовых регалиях Павла.

– Отвечай. – приказал Иван.

– Из-за меня. – подчинился граф.

– Верно. Этот пост даже у нас в автосервисе смаковали. – Иван хмыкнул, вспоминая, как коллега под пиво зачитывал им вслух подробности разорения старинного рода. – И казалось бы, при всём, вот этом! – Иван показал рукой на Оболенского, обводя пальцем его испачканный мундир и дрожащие колени. – Рядом с тобой я первым делом вижу охренительную красотку! Скажи мне, Паша, вот ей заняться нечем, как с тобой таскаться?

– Но она же…издевалась надо мной. – картина мира никак не сходилась в скудном разуме Оболенского.

– А ты думал про неё потом весь день? – подтолкнул его в нужное русло Иван.

– Ну да… – Оболенский растерянно моргнул, и на его лице отразилась глубокая, почти детская озадаченность.

– Про наряды мнение твоё спрашивала?

– Спрашивала. – Оболенский кивнул, вспоминая как Диля любит наряжаться. И все её любимые аксессуары, которые он успел выучить наизусть.

– А ты в них разбираешься? – Иван снисходительно развёл руками, подозревая, что уже знает ответ.

– Да не очень… – граф шмыгнул носом.

– Два плюс два сложишь?

В тишине сада было слышно лишь, как шуршит опадающая листва под лёгким ветерком. До Оболенского медленно, со скрипом, но всё же доходила простая и страшная истина.

Да, он не был гением флирта и не умел красиво изгаляться, как столичные щёголи. Но он ведь правда замечал всё. Замечал, когда она меняла причёску или надевала те самые серьги с каплевидными изумрудами. Всегда делал ей комплименты – пусть порой коряво, пусть ляпал первое, что придет в голову, лишь бы увидеть, как чуть дёрнется уголок её губ. Он из кожи вон лез, чтобы рассмешить её, пусть даже своими дурацкими шутками, над которыми потом сам же и краснел.

Он помнил каждую мелкую дату. Помнил день, когда они впервые нормально поговорили, и всегда, абсолютно всегда писал ей первым. Утром, вечером – просто чтобы сбить этот вечный девичий холод.

Диля никогда не показывала эмоций. Она держала лицо, подкалывала его, крутила им как хотела, и Паша привык думать, что для неё это просто игра.

А сейчас… сейчас от этого её молчания, от неотвеченных сообщений и тишины в чате у графа леденело всё внутри. Он не просто запутался – он её терял. И впервые в жизни понятия не имел, как всё исправить.

– Сложил… – тихо, почти беззвучно пробормотал Оболенский, и его плечи бессильно опустились.

– Мой тебе совет, Оболенский. Начни брать ответственность за свои поступки. В своём позоре виноват лишь ты один.

Иван развернулся. С запутавшимся в чужих интригах пацаном ему больше говорить было не о чем. Он пошёл прочь по дорожке, направляясь к выходу из сада.

– А можно вас попросить, Иван? – раздалось сзади. Голос Павла прозвучал совсем тихо, без прежней спеси, почти умоляюще.

– О чём? – вполоборота спросил Иван, остановившись.

– Не рассказывайте об этом никому.

Иван взглянул на замершего у березы графа, который сейчас выглядел обычным испуганным мальчишкой, и едва заметно кивнул.

– Это будет наша общая тайна.

* * *

Павел предпринял попытку взять себя в руки. Медленно, преодолевая слабость в коленях, он поднялся на ноги, кое-как отряхнул испачканные брюки и постарался переключить сознание на что-то хорошее. Но позитивные мысли не шли. Образ Дилары мёртвым грузом давил на сердце. Да он и сам прекрасно понимал, что кругом виноват перед ней. Он её предал, променял на лживые обещания Софии. Оболенский горько усмехнулся: нынешнее положение было его заслуженным наказанием. Да что там говорить, за свою глупость и слепоту он заслуживал гораздо большей, куда более жестокой кары.

Павел брёл по пустынной галерее МВМА полностью поглощенный мрачным самобичеванием. Когда коридор резко вильнул в сторону, граф даже не заметил, как со всего размаху налетел на глухую стену.

Нет, это была не кирпичная кладка. Паша врезался лбом в чью-то широкую, монолитную спину.

– Имя и титул, – внезапно пророкотал над его головой голос Дариночки.

Оболенский испуганно отшатнулся. Кожа покрылась мурашками. Парень отчетливо почувствовал: если Токарев пару минут назад проявил к нему снисхождение и просто отпустил с миром, то вот сейчас, в лице этой уральской валькирии, он столкнулся с настоящим, матёрым хищником. Инстинкт самосохранения внутри Павла истерично закричал, что отвечать здесь нужно строго по форме, без малейших задержек.

– Граф Павел Оболенский, ваше сиятельство! – он изо всех сил попытался придать своему дрожащему голосу хоть немного мужской твердости и уверенности, но тщетно. Получился лишь растерянный, писклявый лепет.

Дарина медленно наклонила к нему голову и принялась пристально осматривать стоявшее перед ней измазанное в дорожной грязи, подсохшей лазурной крови и соплях лохматое нечто. На суровом лице Базилевской не отразилось ни капли брезгливости – лишь профессиональный азарт.

– Похоже, вы упали, – веско констатировала она, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. – Вам нужно больше кушать и усердно тренироваться. Я лично займусь вашей физической подготовкой.

Не дав Павлу опомниться, Дариночка протянула Оболенскому свою дамскую сумочку. Точнее, это была не сумочка, а какая-то безразмерная сумища.

Ничего не понимающий граф чисто на автомате перехватил кожаные ремни. В ту же секунду его руки резко дернулись вниз. Не ожидавший такого веса Оболенский буквально согнулся в три погибели, его суставы жалобно хрустнули, а из груди вырвался обречённый, натужный кряк. Сумка едва не пригвоздила Павла к мраморному полу.

А Дариночка, даже не обернувшись на его кряхтение, уже уверенно вышагивала дальше по коридору.

– Не отставайте, граф. Мы начинаем тренировки прямо сейчас.

Павел, пошатываясь и волоча неподъемную ношу, покорно поплёлся за ней. Спорить, качать права или ссылаться на этикет было бесполезно – парень отчётливо понимал, что любые его возражения этой уральской горой приняты не будут.

– Ваше сиятельство, позвольте поинтересоваться… а что у вас в сумке? – из последних сил выдавил из себя взмыленный Оболенский, перехватывая ремни поудобнее.

– Гантели, – честно призналась Дарина.

* * *

Ночь опускалась на побережье Белого моря мягко и неизбежно, постепенно растворяя остатки алеющего заката в глубоких, прохладных сумерках. Ветер все ещё гнал волны, разбивая их о прибрежные камни и поднимая в воздух мелкую водяную морось, но двое мужчин, шедших у самой кромки воды, словно не замечали стихии. Стужа была их фамильным правом, привычной частью их существа

Лев остановился, повернувшись лицом к темнеющей воде. Ветер трепал полы его длинного светлого пальто, но сам мужчина стоял неподвижно, словно одна из скал. Аксель замер рядом. На самом краю горизонта, над безбрежной гладью, догорала последняя, тонкая золотая полоса. Она казалась символом чего-то бесконечно далекого и прекрасного.

Аксель наклонился, зачерпнул горсть мелкой, обточенной водой гальки. Он выбрал один – плоский, почти идеально круглый голыш, отливающий глубокой синевой в последних лучах.

– Я всё время пытаюсь поймать ту секунду, отец, – негромко произнес Аксель. Рокот прибоя забирал часть звуков, но парень говорил спокойно, не пытаясь перекричать море. – Тот самый момент в туннеле, когда будущее разделилось. Мой дар подсвечивал десятки траекторий. Я видел, как отрикошетит пуля, как ляжет осколок, как поведет себя паровая магистраль… Я чувствовал каждый миллиметр этого бетонного мешка. Но я не увидел главного. Почему?

Пальцы княжича отработанным движением нашли идеальный угол наклона. Голыш коснулся свинцовой ряби под самым удачным градусом, проскользил по поверхности трижды, четырежды, пять раз, оставляя за собой расходящиеся круги, и лишь потом с тихим бульканьем ушел на дно.

– Слишком тяжелый? – спросил Лев, не поворачивая головы.

– Нет, слишком поздно отпустил, – глухо ответил Аксель.

Светлый Князь не шелохнулся. Он продолжал всматриваться в тёмную морскую глубь, где медленно растворялись последние отсветы уходящего дня.

В такт рокоту прибоя в его голове разворачивалась грандиозная партитура их родовой судьбы. Медленная, давящая, как тектонический сдвиг. Вибрирующий гул. Неотвратимость грядущего шторма. Каждый накат волны на гранитный берег отзывался в его мыслях глухим ударом литавр. Они стояли на самом краю.

Сердце щемило от того, какую непосильную ношу прямо сейчас вынуждены принимать его дети. И в этой прохладной тишине Лев Александрович пытался найти те самые слова, которые помогут его сыну не сломаться.

– Прорицание – это не всемогущество, Аксель. Это лишь способность видеть намерения человеческой воли. А воля способна менять всё в одно мгновение. В тот миг чья-то чужая воля оказалась сильнее твоего расчёта.

– И за эту ошибку заплатила Ася? – Аксель сделал шаг вперед. Он снова нагнулся, выбирая камень поменьше, более шершавый. В его бледно-голубых глазах, обычно таких холодных и собранных, отразилась тихая, глубокая грусть. В ней не было злости, только незаживающая рана. – Мы вечно строим из себя высших существ. Делим людей на ранги. Мы тратим жизни на то, чтобы удержать эту неповоротливую Империю от краха. Но скажи мне прямо сейчас… ради чего? В чём ценность всего нашего величия, если мы не способны защитить девчонку, которая просто хотела жить и смеяться?

Белый Лев медленно повернулся к сыну. Закатная тень мягко подчеркнула его точёный профиль. Во взгляде не было привычной строгости советника престола, лишь бесконечная усталость человека, который пережил многих, но при этом сохранил способность сочувствовать.

– Ценность не в том, чтобы никогда не терять, сын. И не в том, чтобы сделать мир абсолютно безопасным. Это невозможно. Мир по своей природе хаотичен и изменчив. Он не подчиняется нашим желаниям.

– Тогда в чем? – Аксель горько, но едва заметно улыбнулся, глядя на свои ладони, омываемые соленым ветром. – В нашей памяти? В том, что я буду до конца дней помнить ее улыбку?

– В стержне, – веско, с тихой, внутренней силой ответил Белый Лев. – В том, с какими ценностями ты остаёшься, когда у тебя отнимают всё. Посмотри на этот прибой. Каждая волна бьет по скалам, крошит их, уносит песок вглубь. Но утёс стоит. Не потому, что он надеется победить океан. А потому, что его природа – быть камнем.

Старик посмотрел сыну прямо в глаза, и в его голосе зазвучала мягкая, отцовская теплота.

– Наша природа, Аксель, – защищать то, что нам дорого, даже если финал предрешён. Асия шла в тот бункер не ради приказов Тайной Канцелярии и не ради имперских амбиций Романовых. Она шла туда, потому что не могла иначе. В ней жил этот свет. Она отдала его, чтобы спасти ребят. И этот её искренний выбор – единственное настоящее, что вообще есть в нашей суетливой вселенной.

Ветер плавно пронесся над пляжем, унося серую пену с волн куда-то в темноту. Аксель молчал, впитывая слова отца. Бушевавший внутри него пожар вины и одиночества стал чуточку тише. Аксель почувствовал чистое, прозрачное и невыносимо горькое, но все же облегчение. Будто музыка, которая долго гремела в голове, наконец разрешилась в одну чистую, финальную ноту. Отец был прав.

Княжич размахнулся. Новый камень устремился вдаль и коснулся воды: шесть прыжков, семь, восемь… Вода перед ним вскипала короткими белыми вспышками. На восьмом ударе голыш нырнул глубоко и больше не показался. – Восемь, – констатировал Лев. – Хороший бросок.

Ветер постепенно унимался, превращаясь в ровное дыхание. Морская рябь сглаживалась, отражая бескрайнюю панораму засыпающего севера. Небо над самым горизонтом заиграло глубокими, живыми красками – золото окончательно уступило место густому чернильно-фиолетовому бархату, на котором одна за другой острыми ледяными иглами зажигались первые звезды.

Взгляд Акселя менялся. Тяжесть из груди никуда не делась, но теперь она ощущалась как понятная, осознанная часть его самого. Княжич глубоко вздохнул, и облачко пара растаяло в наступивших сумерках. Море мерно и спокойно катило волны на скалы под аккомпанемент угасающего дня.

– Ты думаешь, мы справимся с тем, что придет за нами? – негромко проронил Аксель.

– У нас нет выбора, сын, – Лев Александрович осторожно, но крепко сжал плечо сына. – Твоя мать верила в тебя. Ася верила в тебя. Теперь твоя очередь верить в то, что ты делаешь. Ради них. Ради Агаты.

Бескрайнее море. Почти потухшее небо. Аксель глубоко вдохнул ледяной, пахнущий солью и водорослями воздух, словно навсегда запоминая этот момент.

Глава 37. Вкус жизни

В полуподвальном помещении «Сытого бати» царил тот самый благословенный покой, ради которого Иван готов был простить этой жизни любые потрясения. А еще здесь пахло правильной, честной едой.

Иван и Гриша сидели рядом на диванчике, а прямо напротив них за столиком расположилась Ника. Стол буквально ломился от глубоких глиняных тарелок с горами горячих пельменей. Рядом аппетитно теснились соусы, солонки, плошки со сметаной и красиво нарезанные овощи. Всё было расставлено с душой, превращая ужин в настоящий пир.

Гриша увлечённо травил какую-то байку и активно жестикулировал, поймав волну вдохновения. А вот стакан, случайно задетый ручищей, он поймать не удосужился. Его словил Иван. Ника слушала историю, запрокинув голову. Её смех – чистый, рассыпающийся по залу – был лучшей наградой рассказчику.

Один лишь Иван оставался прохладным островком посреди тёплого моря веселья. Каждые несколько минут он совершал один и тот же скупой ритуал: легкий поворот запястья, быстрый взгляд на светящийся циферблат, едва слышный вздох. Взгляд то и дело примагничивался ко входной двери.

Ника не упустила это из виду. Озорной блеск в глазах сменился сердитыми искорками. Скрестив руки на груди, Ника буквально пригвоздила механика тяжёлым, немигающим взглядом.

– Да прекрати ты! – слова Ники застали Ивана врасплох и ударили прямо в лоб, словно та гайка на крыше. Он вздрогнул, поспешно дернул рукав, пряча запястье с часами, будто его уличили в чём-то постыдном. – Неужели ты действительно думал, что она придёт?

– Ну… – только и смог выдавить из себя Иван.

– Очнись, парень! – отрезала Ника. В её тоне – ни капли девичьей мягкости, только горькая житейская правда. – Ты не в сказке! Где Елизавета, а где «Сытый батя». Ты б видел, как эта неоновая фифа нос от твоей квартирки кривила!

Каждое слово било точно в цель. Иван и сам прекрасно понимал все прописные истины, но попробуй скажи сии слова тому чувству внутри, что обычно умирает последним? И Иван пытался от этой напасти избавиться, ибо было она нерациональной, нелогичной и совершенно ненужной. Эта надежда, что у него с Великой княжной есть что-то общее, что они могут поладить и понять друг друга – мешала, отвлекала, бесцеременно заменяла значения его внутренних контстант, а часть других известных ему значений прятала за покровом переменных.

Иван вздохнул, словно на его плечи невидимым мешком рухнули все прожитые двадцать два. Сказать Нике было нечего – его однушка действительно вряд ли была пределом мечтаний Великой княжны.

Гриша, заметив, как помрачнел друг, ободряюще положил ладонь ему на плечо и заговорщицки подмигнул.

– Кстати о жилплощади. Ребят, – Гриша перевел взгляд с притихшего Ивана на Нику, – а не мечтали ли вы когда-нибудь о своём месте? Большом, просторном, где можно и железо ворочать, и с друзьями посидеть, в бильярд зарубиться? Переночевать в комфорте, в конце-то концов? Я ведь помню, Ваня, что у тебя в квартире сейчас натуральный погром.

Иван нахмурился, чувствуя подвох, и спросил:

– К чему ты клонишь?

– Да, о чем ты, Гриш? – Ника отложила салфетку и подалась вперед, подозрительно прищурившись.

– Короче! – Гриша довольно откинулся на спинку дивана, едва не затрещавшего под его весом. – Есть у меня одна идейка. Я тут на днях местечко выкупил в черте города. Старый заброшенный ангарчик квадратов на триста-четыреста, стены из крепкого красного кирпича. Понятно, что причесать его надо, до ума довести, но если руки приложить – будет чистая конфетка. В общем… дарю.

Ника так и застыла с полуоткрытым ртом, а у Ивана вилка едва не выскользнула из пальцев. Шок был настолько осязаемым, что казалось, его можно потрогать руками.

Первой в себя пришла Ника. Ловко хлопнув ладонями по столу, она выпалила:

– Демидов, ты сдурел?! Да мы с тобой в жизни не расплатимся! Там наверное миллионы нужны на один только земельный налог!

Иван поддержал её, качнув головой с суровой, пролетарской непреклонностью:

– Нет, Гриш, серьёзно, это слишком дорогой подарок. Мы не можем такое принять. Извини, но это перебор.

– Деньги – брызги, – Гриша пренебрежительно отмахнулся ручищей, будто речь шла о покупке пачки чипсов. – И раз уж вы такие гордые и не хотите думать, что это ваше личное… ладно. Считайте, что я вас тогда официально нанимаю. Как инвестора меня это устраивает. Или вам двоим, скажете, уже не интересно поработать с нашими кристальными друзьями? Да на новом оборудовании?

И здесь чертяка-Демидов оказался прав. Было интересно. Настолько безумно, до дрожи в пальцах интересно, что у Ивана перехватило дыхание. Они с Никой синхронно переглянулись. Механик отчётливо видел, как рыжую бестию буквально подмывает подпрыгнуть на диванчике и крикнуть «Да!», но она упрямо сдерживала этот порыв. Ника не сводила с Ивана выжидающего взгляда – ей сейчас невероятно были нужны его одобрение и поддержка в таком безумном решении.

Гриша, точно почувствовав момент, когда броня Токарева дала трещину, мягко дожал:

– Вань, напомню, что вопрос с жильем тебе в любом случае решать нужно. И прямо сейчас. А там ты сможешь вообще всё спроектировать и сделать чисто под себя. Как посчитаешь нужным.

Иван открыл было рот, но так и не смог выдавить ни слова. Горло перехватило. Каким-то совершенно неожиданным, оглушительно ценным и, главное, до щемящей боли искренним был этот жест со стороны уральского княжича.

Токарев просто не привык к такому отношению в своей жизни. На рабочей окраине Москвы каждый сантиметр пространства и каждое спокойное мгновение под солнцем ему всегда приходилось выгрызать зубами, кровью и мозолями. А тут – настоящий цех. Своя территория. И если быть до конца честным, продолжить тайные эксперименты с лазурью и артефактами Ивану сейчас хотелось даже сильнее, чем просто найти себе адекватный ночлег.

– Да чего ты рот разявил, – засмеялась Ника.

Она ловко обмакнула пухлый пельмень на вилке в плошку со сметаной и точным движением запихнула его в рот Ивану. Иван машинально снял его зубами и начал жевать, чувствуя, как горячий сок мгновенно затапливает рецепторы. Ника немного измазала его губы сметаной, поэтому она тут же выудила из салфетницы бумажный квадрат и полезла протирать сама, действуя с привычной бесцеремонностью.

– Эй, а ну прекрати! – с полным ртом уклонился от салфетки Иван. – Я сам.

Иван перехватил у неё салфетку и тщательно протёр губы.

– Вот раз такой самостоятельный, то и вещи сам перевезешь, – съязвила Ника, победоносно ухмыляясь и возвращаясь на свое место. – Соглашайся, не дури.

Колокольчик над входной дверью негромко звякнул, впуская свежий сквозняк с улицы. Иван вскинул голову. В его глазах на долю секунды вспыхнула такая отчаянная, безумная искра, что сердце в груди предательски пропустило удар.

Но это была не Лиза.

Вниз по вытертым ступеням медленно спускалась Агата. Княжна была одета совершенно обычно, даже невзрачно – в простую, свободную куртку и неброские джинсы. Единственное, что её безнадёжно выдавало – ослепительно белые пряди волос, которые упрямо выбивались из-под края скромной вязаной шапочки. Ника, до этого весело ухмылявшаяся, повернулась к вошедшей девушке, и на её лице отразилось искреннее недоумение. «А её кто-то звал?» – застыл немой вопрос в глазах Ники. Быстро переглянувшись с остальными, Ника поняла, что тот же вопрос звучал сейчас внутри каждого из друзей.

Агата мягко, почти бесшумно подошла к их столу. Она негромко спросила:

– Я присяду?

– Да, конечно! – торопливо прожевав, выдал Иван. – Ваше… Агата, рад тебя видеть!

Токарев приглашающим жестом указал на свободное место на диванчике. Агата кивнула и плавно села рядом с Никой.

– Вечер добрый…! – поприветствовал княжну Гриша.

По какой-то загадочной причине уральский великан, который уже вроде бы окончательно привык к обществу Ники, снова начал стремительно терять всю свою железобетонную уверенность. Демидов замер, глядя на Нарышкину так, будто прямо сейчас посреди «Сытого бати» перед ним вырос суровый гаишник с радаром. Его уши в одну секунду стали пунцовыми. Пельмени издевательски убегали от его вилки по глиняной тарелке. Гриша попытался настигнуть один особенно скользкий кусок, сильнее сжал пальцы, и… дзиньк! Хрупкая сталь не выдержала демидовской силушки. Вилка в его огромных руках сплющилась до неузнаваемости.

Иван покосился на это безобразие, пряча усмешку.

– Ничего, дружище, я оплачу, – пообещал он товарищу.

– Да я и сам… – растерянно пробасил Гриша, разглядывая вилочное недоразумение.

– Не, я настаиваю. Уж вилку-то я себе могу позволить. Ты мой гость сегодня, – отрезал механик.

Тем временем Ника, решив взять инициативу в свои руки, уверенно протянула Агате ладонь.

– Мы не знакомы. Я Ника.

Агата медленно повернулась к ней, посмотрев прямо в глаза – глубоко, внимательно, словно заглядывая в саму душу – и осторожно ответила на рукопожатие.

– Рада познакомиться, Ника. Про тебя очень интересно смотреть.

– Что, прости? – настала очередь Ники ронять свою вилку на стол.

– Ну, видения, – совершенно искренне, пояснила Агата, чуть наклонив голову. – Ты так на байке гоняешь… А ещё ты очень смелая, умная. Я многого не могу из того, что можешь ты.

Ника потёрла глаза кулаками. Ей на секунду показалось, что она сейчас находится в каком-то странном, бредовом сне при температуре под сорок.

– Спасибо… наверное! – Ника растерянно тряхнула головой, пытаясь вернуть мыслям чёткость. – Ты это, угощайся! Официант! – громко позвала она уставшую женщину в фартуке. – Принесите нам еще одну вилку!

Ника посмотрела на обезоруженного Демидова.

– Две вилки.

Вскоре они уплетали горячие пельмени уже вчетвером, весело переговариваясь под мерный стук посуды.

Вдруг Агата замолчала. Она вытянула над столом свою тонкую ладонь и встревоженным шёпотом провозгласила:

– Вижу!

Все за столиком мгновенно замерли. Иван перестал жевать, Ника застыла с поднятым стаканом, а Гриша вытянулся в струнку.

– Вижу, как род Демидовых передаёт мне соль! – завершила пророчество Агата.

Демидов от такой картины аж закашлялся, шумно хватая ртом воздух.

– В смысле, это… как это?! – замямлил Гриша, бледнея на глазах. – Соликамск? Передать во владение Нарышкиных?! Грядет какая-то катастрофа?! Я… я не знаю, мне нужно связаться с отцом!

Пока Гриша в панике тянулся к телефону, Иван, уткнувшись лицом в ладони, еле сдерживал дикий хохот. Механик уже прекрасно понимал, как выглядит Агата, когда она действительно объята пророческими видениями. А вот то, как эта неземная «снежная принцесса» умеет издеваться над аристократами, он видел впервые.

– Просто передай ей солонку, – давясь от смеха, объяснил Грише Иван.

* * *

Старые липы Нескучного сада мрачно шумели, укрывая уединенную аллею от остального мира. Огромный парк сейчас казался вымершим. В глубине тенистых зарослей едва угадывались неподвижные силуэты императорских гвардейцев, державших периметр безопасности. Но здесь, у самой кромки Голицынского пруда, время словно замедлило свой ход.

Император Алексей IV стоял у воды. Его плечи были опущены под невидимой тяжестью. Каждая морщина на его лице выдавала то, как сильно его гложет монарший долг и как невыносимо давит на него корона.

Государь медленно крошил хлеб и кормил птиц. Наперерез уткам из тумана выплыла пара царственных лебедей.

Рядом с Императором, на расстоянии пары шагов, бесшумной тенью застыл Артефактор Лисандр. Его фигуру полностью скрывал просторный балахон с глубоким капюшоном, не позволявший разглядеть ни лица, ни очертаний тела. Из темноты капюшона донесся механизированный, пропущенный через плотные фильтры полумаски голос:

– Гильдия не сможет удовлетворить запрос.

Император даже не повернул головы. Он продолжил размеренно крошить хлеб, отправляя очередную горсть в озерную гладь. Птицы с тихим плеском бросились к еде.