Текст книги "Высадка в Нормандии"

Автор книги: Энтони Бивор

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

Англичан потрясла и выбила из колеи засада, приведшая – из-за отсутствия предварительной разведки – к настоящему разгрому 22-й танковой бригады. Но самым тревожным итогом сражения стало обнаружение полной неспособности танка «Кромвель» нанести повреждения «Тигру», даже при прямом попадании с близкой дистанции. Еще до начала вторжения кое-кто вполголоса поговаривал о том, что английские танки «бесполезны». Подполковник лорд Крэнли даже счел необходимым специально выступить по этому вопросу перед своим 4-м конным полком. Он вполне признал все недостатки английских танков, но «какой смысл ворчать? Других мы все равно не получим, так давайте драться как можно лучше с тем, что у нас есть». «Кромвель» был достаточно низким, имел высокую скорость движения по прямой, однако плоская лобовая часть была весьма уязвимой, а пушка – слишком слабой. Дж. Паттон резко критиковал и «Кромвель», и танк «Черчилль», и даже английские генералы не спорили с тем, что у «Кромвеля» имеются «дефекты конструкции».

Монтгомери же в письме де Гинганду от 12 июня выразил надежду, что удастся сразу пресечь все рассуждения о слабости английских танков, пусть эти рассуждения и соответствуют истине. Он не желал, чтобы у его танкистов выработался страх перед «Тиграми» и «Пантерами». Тем не менее в августе 1943 г. Монтгомери и сам критиковал конструкцию английских танков. Он тогда говорил: «Немецкие танки стреляют и дальше, и точнее наших». А пытаться замалчивать эту проблему год спустя значило откровенно закрывать глаза на очевидные факты. Немецкая 88-мм пушка – и на «Тиграх», и в варианте зенитки, используемой для стрельбы по наземным целям, – была способна подбить англо-американские танки прежде, чем те выходили на дистанцию действительного огня своих орудий. В подбитом танке близ Траси-Бокаж нашли дневник офицера бригады Хайнда. Предпоследняя запись за воскресенье 11 июня такова: «Батальону предоставили попытаться занять позицию. Потеряв четыре машины, он был вынужден сразу отступить. Мы готовились к вторжению четыре года, так почему же наши танки так сильно уступают немецким?»

Американцы, которые так любят хвастать своими техническими достижениями, были потрясены, когда выяснилось, что немцы превосходят их даже в стрелковом вооружении, в частности, имеют гораздо лучший ручной пулемет МГ-42. Сообщения о том, что орудия немецких танков намного лучше вооружения союзников, вызвали у Д. Эйзенхауэра совершенно иную реакцию, нежели у пытавшегося замолчать неприятную ситуацию Б. Монтгомери. Верховный командующий тут же написал письмо генералу Маршаллу и направил в США ведущего специалиста по танкам с целью выяснить, что можно предпринять, чтобы улучшить характеристики бронебойных боеприпасов. А Монтгомери следовало бы написать Черчиллю и потребовать резкого наращивания выпуска танков «Файрфлай» с превосходными пушками калибра 76,2 мм. Черчилль, стоявший у колыбели танковых войск, уж конечно, помог бы всем, что было в его силах.

Накануне неудачной операции по овладению Виллер-Бокаж У. Черчилль пребывал в состоянии эйфории. Наконец-то он отбывал во Францию, чтобы впервые лично посетить район вторжения, к тому же получил весьма обнадеживающее письмо от И. В. Сталина. «Вот что пишет мне Д. Д. [Дядюшка Джо[157]157
  Так Рузвельт и Черчилль называли между собой Сталина, используя английскую форму имени Иосиф (Джозеф).


[Закрыть]], – телеграфировал он Ф. Д. Рузвельту. – Меня это радует. “Летнее наступление советских войск, организованное согласно уговору на Тегеранской конференции, начнется к середине июня на одном из важных участков фронта”[158]158
  Из личного послания И. В. Сталина Уинстону Черчиллю от 6 июня 1944 г. (Переписка Председателя Совета Министров СССР с президентами США и премьер-министрами Великобритании во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Т. 1). В тот же день послание точно такого же содержания было направлено Сталиным Рузвельту (цит. соч., т. 2), поэтому телеграмма Черчилля была фактически излишней.


[Закрыть]». Это было подтверждение готовности к проведению операции «Багратион» – вероятно, самой продуманной и результативной наступательной операции Второй мировой войны[159]159
  Белорусская наступательная операция («Багратион») проводилась с 23 июня по 29 августа 1944 г. силами четырех советских фронтов против войск немецких групп армий «Центр», «Север» и «Северная Украина». В результате на фронте в 1100 км советские войска продвинулись в среднем на глубину 600 км, была полностью очищена от оккупантов Белорусская ССР, частично – Литовская ССР, началось освобождение Польши. Большинство историков рассматривает эту операцию как крупнейшее поражение гитлеровской армии за всю Вторую мировую войну.


[Закрыть].

Проведя ночь в своем личном поезде, 12 июня Черчилль в сопровождении фельдмаршалов Я. Х. Смэтса и А. Брука поднялся на борт английского эсминца «Кельвин». По пути через Ла-Манш, как отметил Брук, «проходили мимо караванов десантных кораблей, минных тральщиков, буксиров с плавучими секциями волноломов “Феникс”, причалов “Уэйлс” (“Киты”) и проч.». В 11:00 оказались в виду берега у Курсель-сюр-Мер. «Даже невозможно описать то, что предстало нашим глазам, – пишет дальше А. Брук. – Море, куда ни глянь, усеяно множеством кораблей всевозможных типов и размеров, снующих во всех направлениях. Мы проследовали мимо длинных шеренг тяжелых десантных судов и наконец дошли до искусственного порта “Гусберри”: там были полукругом затоплены корабли, образуя своего рода гавань».

Высоких гостей встретил на своем адмиральском катере адмирал Ф. Л. Виан, перевез на десантное судно, а то доставило их непосредственно на берег. «Я был очень счастлив снова оказаться во Франции почти ровно через 4 года после того, как нас отсюда вышвырнули, – продолжает Брук. – Нахлынули воспоминания: с каким отчаянием в душе я покидал тогда французский берег, сколько труда и волнений выпало на мою долю за последующие четыре года». На берегу их ожидал Б. Монтгомери с небольшой колонной джипов. Свита премьера расселась по машинам и двинулась по дороге на Байе, в штаб 21-й армейской группы, разместившийся в замке Крели. Выслушав типичный для Монти доклад, премьер-министр со всеми сопровождающими отбыл в штаб 2-й армии М. Демпси. Дорога шла по живописной сельской местности, избежавшей бомбежек и обстрелов. Черчилль сказал Бруку: «Какой тучный скот вокруг! Лежит себе да кормится на изобильных пастбищах». Тем не менее Брук заметил, что «местное население не проявляло при виде нас ни малейшей радости». Кроме того, Черчилль наслушался историй о француженках-снайперах. «Немало здешних женщин стреляло и в нас, и в американцев», – писал он Э. Идену по возвращении в Англию.

Оказавшись снова в Курселе, премьер-министр наблюдал безуспешную попытку немецких самолетов бомбить побережье, а затем на катере адмирала Виана совершил прогулку вдоль побережья. Черчилля заворожил вид монитора, который вел из своих 14-дюймовых (калибра 355,6 мм) орудий огонь по целям в глубине побережья. Премьер заявил, что ему «еще никогда не случалось находиться на борту боевого корабля, ведущего сражение с противником», и стал настаивать на том, чтобы подняться на борт монитора. К счастью, Брук сообразил предупредить, что взобраться на корабль по веревочному трапу будет делом непростым, и спас премьера от «рискованного развлечения». Это, впрочем, не помешало Черчиллю бесстыдно хвастать в письме к Рузвельту: «Наш эсминец подошел ближе к берегу и влепил как следует этим гуннам[160]160
  Гунны – здесь: презрительное прозвище немцев в странах Антанты во время Первой мировой войны.


[Закрыть]. И те не осмелились ответить нам, хотя расстояние составляло всего 5,5 км». И все же нельзя сказать, что Черчилль так и не понюхал пороха: в ту же ночь, когда он вернулся в Лондон, на английскую столицу обрушились первые ракеты «Фау-1».

Корабли Королевских ВМС не ослабляли ударов по врагу. Линкору «Рамильи» 13 июня пришлось возвращаться в Портсмут для пополнения боезапаса. А еще через день снарядом с английского корабля «Родни» на своем КП был убит командир 12-й танковой дивизии СС «Гитлерюгенд» бригаденфюрер Фриц Витт, вместе с которым погиб и один из младших офицеров. Командование дивизией принял неугомонный Мейер.

В то же утро 14 июня из лондонского отеля «Коннот» в Портсмут прибыл генерал Ш. де Голль с немалой свитой в шести автомобилях. Высокого гостя, прибывшего слишком рано, на Королевском причале приветствовал командующий ВМС на южном побережье Англии. Пришлось долго ждать, ведя светскую беседу о пустяках, а в этом жанре де Голль никогда не был силен. К тому же запаздывал и предназначенный для него корабль – эсминец «Свободной Франции» «Ла Комбатан». Ситуация, как вспоминал английский офицер связи при де Голле, вызвала у генерала «кратковременную вспышку недовольства». Командующий предоставил им свой адмиральский катер, но оказалось, что тот не вмещает весь багаж, который был неожиданно велик для запланированной поездки на одни сутки. Пришлось доставлять багаж на корабль с помощью сторожевого катера. Стало ясно, что часть свиты собирается задержаться во Франции подольше, не известив об этом англичан. «Когда генерал де Голль взошел на борт, на мачте взвился его личный штандарт».

Когда на горизонте показался французский берег, один из сопровождающих спросил руководителя «Свободной Франции»:

– Вы не забыли, mon Général, что сегодня – ровно четыре года с того дня, как немцы вошли в Париж?

– Это была их большая ошибка, – отозвался неподражаемый де Голль.

На берегу их встретили офицеры штаба Монтгомери, которые были поражены и количеством сопровождающих генерала лиц, и невероятным количеством багажа. Монтгомери предварительно просил о том, чтобы де Голль взял с собой на завтрак в его честь не больше двух человек, но эту просьбу генерал проигнорировал с поистине царским безразличием. Пока же в джипы, предоставленные штабом 21-й армейской группы, сели только сам де Голль, французский посол в Англии Вьено и генералы Кениг и Бетуар. Остальным пятнадцати сопровождающим вместе с багажом пришлось ждать на берегу, пока удастся разыскать дополнительный транспорт и отправить их в Байе. В последний момент де Голль даже пытался настаивать, чтобы за руль джипов сели французские шоферы, которых он предусмотрительно прихватил с собой.

Все давным-давно знали, что Монтгомери не выносит табачного дыма, и все же де Голль со своими помощниками задымили весь походный автоприцеп Монти. Это, по утверждению морского офицера связи при де Голле, «не способствовало доброжелательному отношению к ним со стороны обитателя прицепа». Для Монтгомери этот завтрак, несомненно, стал большой жертвой, принесенной на алтарь дипломатии, но и гость его тоже не испытывал никакого удовольствия. Спутники генерала заметили, что смягчился он лишь позднее, когда армейские джипы повезли их дальше, в Байе, где предстояло воссоединиться с остальными сопровождающими лицами. Весть о появлении де Голля мигом облетела окрестности. На лошади галопом подскакал местный кюре отец Пари. Он от души пожурил генерала за то, что тот не заглянул в церковь – пожать ему руку. Де Голль вышел из машины и раскинул длинные руки, казавшиеся бесконечными:

– Monsieur le curé[161]161
  Г-н кюре (фр.).


[Закрыть], я не стану пожимать вам руку, я вас лучше обниму.

В Байе генерал сразу проследовал в супрефектуру, где его встретил гордый и подтянутый супрефект с трехцветной лентой через плечо[162]162
  Супрефектура – орган власти в районе. Официальные представители власти, от мэра города до президента республики, носят через плечо ленту цветов национального флага (синий-белый-красный).


[Закрыть]. Вдруг чиновник с ужасом сообразил, что на стене все еще красуется портрет маршала Петена. Де Голль же, нередко демонстрировавший крайнюю обидчивость, умел и великодушно прощать нечаянные обиды. Он продолжал как ни в чем не бывало беседовать с растерянным чиновником. В тот день он еще продемонстрировал свой сдержанный юмор, когда одна старушка в приветствовавшей его толпе запуталась в смене властей и воскликнула: «Да здравствует маршал!» Де Голль на это пробормотал своему спутнику: «Подумаешь, эта женщина из тех, кто не читает газет». Могло быть и так, что старушка была крестьянкой из глухой деревеньки. Историк Форрест Поуг не раз убеждался в том, что нормандские крестьяне «испытывали ненависть к Лавалю, но не к Петену», а к де Голлю относились с некоторым недоверием.

Зато ни у кого нет сомнений в том, что жители Байе устроили де Голлю восторженную встречу. Для него это было особенно важно, потому что свою администрацию он хотел установить незамедлительно. Генерал не очень-то обращал внимание на поставленное Черчиллем условие: во время визита не проводить никаких митингов и иных публичных мероприятий. На площади у супрефектуры глава «Свободной Франции» поднялся на импровизированную трибуну и обратился к толпившимся вокруг горожанам с речью. Закончил он ее следующим заявлением: «Le gouvernement français salue Bayeux – la première ville française libérée!» («Французское правительство приветствует [жителей] Байе – первого освобожденного французского города!») Он не счел нужным упомянуть о том, что правительство было временным. Потом де Голль затянул «Марсельезу», толпа дружно подхватила. Единственной тучкой на этом солнечном горизонте стало то, что (согласно отправленному Черчиллю отчету) население с большой радостью приняло напечатанные союзниками денежные знаки, которые сам генерал презрительно обозвал «фальшивыми бумажками».

Затем де Голль проследовал на Изиньи и Гранкан, но на борт «Ла Комбатана» прибыл слишком поздно, и в ту ночь судно уже не могло отчалить. Из-за опасности нападения немецких подлодок ни одному судну не разрешалось выходить в море после захода солнца, и де Голля об этом предупредили заранее. И все равно он возмущался тем, что английское военно-морское командование не позволило французскому капитану поднять якоря. Правда, настроение у него в тот день было очень благодушным благодаря оказанному соотечественниками теплому приему. По мнению англичанина – офицера связи, «он испытывал чувство глубокого удовлетворения» – возможно, из-за того, что ему удалось назначить на административные посты во Франции четырех своих сторонников. Б. Монтгомери тем временем отправил Черчиллю два сообщения. В первом говорилось, что визит де Голля в его штаб «прошел с огромным успехом», во втором без всяких доказательств утверждалось, будто в Байе лидера «Свободной Франции» встретили «с явной прохладцей». Монтгомери еще добавил, что де Голль «оставил в Байе одного гражданского чиновника и трех полковников, но чем они будут заниматься, понятия не имею»[163]163
  Вот кем были эти четверо: полковник де Шевинье, который получил назначение на пост областного военного представителя; майор де Курсель, адъютант де Голля с 1940 г.; г-н Франсуа Куле, накануне назначенный комиссаром Республики в Нормандии, и майор Ларок, который стал начальником аппарата комиссара. (Прим. авт.)


[Закрыть].

Франклин Рузвельт ничуть не изменил своего отношения к главе французского Временного правительства. В тот день он написал Черчиллю: «На мой взгляд, мы должны в полной мере использовать любую влиятельную организацию, созданную им до настоящего времени, но не навязывать его французскому народу в качестве правителя силой нашего оружия и не признавать его окружение в качестве правительства Французской Республики».

Черчилль еще раньше подумывал об официальном признании де Голля как главы Временного правительства, но теперь был сильно обижен на генерала – после столкновения из-за отказа Черчилля назначить французов офицерами связи при командовании союзников. Накануне своего визита во Францию премьер-министр писал Э. Идену: «У этого человека нет ни капли великодушия. Он мечтает только о том, чтобы в этой операции выглядеть спасителем Франции». С другой стороны, де Голля горячо поддерживали очень многие члены парламента и британская пресса. Газета «Таймс» в то утро назвала отношение союзников к французскому Временному правительству «недопустимым»[164]164
  Совершенно иначе реагировала пресса в США, подстрекаемая Белым домом. Там многие газеты писали, что, пока американские парни умирают за свободу Франции, де Голль ведет политические игры ради достижения личной власти. (Прим. авт.)


[Закрыть], однако Черчилль считал, что его отношения «с этим упрямым, тщеславным и невоспитанным англофобом» накалились до такой степени, что он готов был подать в отставку. «Если политика моего правительства будет и дальше подвергаться подобным нападкам, то я расскажу парламенту все без утайки. Это может в итоге привести к формированию нового правительства, поскольку я всерьез намерен обнародовать все подробности до единой, и пусть парламент, если угодно, отправляет меня в отставку».

Де Голль же мог добиться куда большего, действуя исподволь, без всякой огласки. Оставленные им в Байе в качестве «троянского коня» чиновники вместе с теми, кого он направил туда раньше, превратили этот город в столицу «Свободной Франции». А офицеры союзных армий вскоре пришли к выводу, что гораздо полезнее сотрудничать с этой властью, не обращая внимания на устаревшие указания лондонских политиков.

Таким образом, Байе превратился в город мира и изобилия, а вот Кан, столица Кальвадоса, продолжал нести большой ущерб от бомбежек и артобстрелов. Утром 9 июня снаряды английского корабля «Родни» снесли любимый горожанами символ – колокольню церкви Сен-Пьер. «Le panorama est tout changé» («Вид города стал совсем не тот»), – с грустью писал один горожанин. С каждым новым налетом горело все больше и больше домов; при ясном небе, казалось, шел дождь – это с крыш капал расплавленный взрывами свинец.

Врачи в больнице Бон-Совер трудились до полного изнеможения. Свистки оповещали о прибытии новых пострадавших – в каретах «Скорой помощи», на носилках, а однажды даже на броне немецкого танка. Как и в полевых госпиталях, один врач постоянно занимался сортировкой поступающих и определял очередность направления на операции. Нагрузка на хирургов была невероятная. «Просто не могу больше видеть кровь», – сказал один из них. Другой пробормотал: «С меня довольно. Наверное, если мне сейчас принесут еще хоть одного раненого, я просто не в силах буду оперировать». Они потеряли счет дням и уже не отличали воскресенья от понедельника.

В один из первых дней вторжения из Троарна доставили трех тяжелораненых десантников-канадцев. Один из них, лейтенант, стал громко ругаться, когда понял, что врач хочет ампутировать ему правую руку. Позвали переводчика, и лейтенант объяснил, что по профессии он художник. Хирург согласился попытаться спасти ему руку. Во время операции лейтенант едва не умер, но его выручила медсестра, которая легла на стол и дала свою кровь для прямого переливания.

Всех сотрудников Бон-Совер потряс случай, который произошел, когда в больницу доставили хозяина одного кафе с пулевым ранением в бедро. Выяснилось, что тот, выпив лишнего, стал стрелять в солдат «Гитлерюгенда», которые грабили его кафе (а грабили они тогда всех подряд). Во время операции ворвался офицер-эсэсовец с автоматом в руках. Он стал избивать лежащего на столе пациента, требуя ответа: стрелял ли тот в немецких солдат? Хозяин кафе ничего не отвечал – был не в силах. Тогда эсэсовец выпустил ему в грудь очередь из автомата, убив пациента на глазах медиков.

Сколько всего жителей пытались укрыться в монастырях Бон-Совер и Мужском, точно неизвестно, а приблизительные оценки сильно расходятся. В любом случае намного больше трех тысяч. Церковь Сент-Этьен тоже была битком набита беженцами, которые спали там на соломе, «словно в Средние века». Вновь сослужили службу давно забытые старые колодцы – они стали единственным источником питьевой воды. Юноши и девушки добывали для всех продовольствие, обшаривая кладовки в разрушенных домах, а то и отправлялись в близлежащие деревни, старательно избегая встречаться с немецкими патрулями. На мясо нередко шел скот, убитый бомбами и снарядами. Легко было раздобыть молочные продукты: крестьяне все равно не ездили на рынок и не могли ничего там продать. В основном приюте для тех, кто лишился крова, женском монастыре Младших Сестер Неимущих, 500 укрывшихся там жителей едва ли не жаловались на то, что их бутерброды слишком густо намазаны маслом. (А в Париже в это время цены на масло на черном рынке взлетели до небес.) За стенами этих благословенных приютов, в самом Кане, было мрачно и тяжко, как в морге. Крысы разжирели, питаясь погребенными под развалинами трупами, да и бродячие собаки высматривали руку или ногу, торчащую из-под груд обломков.

Вишистские власти в Париже попытались хоть чем-то помочь жителям Кана. Управление социального обеспечения направило туда под наблюдением г-на Гуино два грузовика с продовольствием и одеялами и полевую кухню. Путешествие оказалось опасным. Немецкие солдаты в Лизье в каждом французе видели «террориста» Сопротивления. Французского полицейского они застрелили средь бела дня на улице только потому, что у того на поясе висела кобура с табельным пистолетом. У мсье Гуино было поручение – доставить в Лизье 100 миллионов франков, поскольку все банки в Кане лежали в руинах. Когда над колонной из Парижа показались англо-американские истребители, французы отчаянно замахали огромным белым флагом, и самолеты отвернули в сторону.

Обратный путь, после доставки по назначению денег и припасов, оказался еще труднее. В немецкой военной комендатуре в Кане им выдали пропуск, но предупредили, что эсэсовцы мало внимания обращают на такие бумажки. За Лизье колонну обстрелял немецкий патруль, решивший, что это грузовики бойцов Сопротивления. Мсье Гуино и несколько человек из его группы получили ранения. Тем не менее эта поездка положила начало регулярной доставке помощи, которая в общей сложности составила 250 тонн грузов.

У французов, оказавшихся в тылу союзников, жизнь шла немного лучше. Один житель Лион-сюр-Мер писал: «Англичане с момента своего прихода раздают налево и направо шоколад, печенье, сахар и сигареты». Но по-прежнему не было ни электричества, ни воды (разве только из колодцев), а питаться большинству удавалось лишь тем, что выращивали у себя на огородах. Слухи ходили самые невероятные. Так, многие считали, что плавающие танки преодолели весь путь через Ла-Манш совершенно самостоятельно, а иные утверждали, будто танки прошли по дну моря, словно субмарины на гусеницах. Очень часто англичане не дарили жителям сигареты и сласти, а обменивали на молоко, яйца, на мясо убитых коров и свиней. Быстро установился неофициальный обменный курс – le troc: два свежих яйца за одну банку тушенки.

Меновая торговля поразительно быстро распространилась и на другие товары. Врач 2-го полевого перевязочного пункта отметил в дневнике: «7 июня приехал старший офицер военной полиции. Его джип был завален подарками для раненых: плитками шоколада армейского образца, конфетами, печеньем, сигаретами. Оказывается, утром военная полиция накрыла бордель, открытый тремя предприимчивыми дамочками в день “Д” прямо на стоящем у берега подбитом десантном катере, и конфисковала найденную “валюту”». Нередко английские моряки, уже хорошо выпившие, но желающие выпить еще и еще, обходили все дома на побережье, изрядно надоедая жителям.

Один из своих первых временных аэродромов со взлетно-посадочными полосами из решетчатых стальных плит англичане соорудили близ Ле-Френ-Камийи и присвоили ему номер Б-5. Здесь толпились французские ребятишки, привлеченные видом военной техники. Они быстро подружились с летчиками и солдатами подразделений наземного обслуживания. 15 июня здесь разместилось авиакрыло[165]165
  Авиакрыло – в Англии того времени: тактическая единица, обычно включавшая 2 эскадрильи. В настоящее время название сохранилось за пехотными подразделениями ВВС (батальонами аэродромного обслуживания). В США приравнивается к авиаполку.


[Закрыть] «Тайфунов», готовившихся к налету на штаб немецких танковых войск в замке у Виллер-Бокаж. Когда пилоты сажали свои машины, аэродром подвергся артобстрелу, и экипажам пришлось срочно прятаться в щелях. Летчики хорошо знали, как сильно их ненавидят немцы, поэтому многие носили пехотное обмундирование защитного цвета, надеясь, что в этом случае их хотя бы не разорвут на части, если самолет будет сбит над вражеской территорией. С учетом того, что летчики всегда смотрели на «серенькую» пехоту свысока, довольно забавно, что они заимствовали у пехоты обмундирование.

Военные врачи старались помочь раненым гражданским всем, чем можно. В деревне близ укрепленного немецкого радарного комплекса Ла-Деливранд во дворе школы разорвался снаряд. Восемнадцатилетней дочери одного учителя оторвало руку по плечо. Доктора поблизости не было, но «в то утро деревню заняли английские солдаты, и первое, чем они занялись, – стали оказывать помощь раненым». О девушке позаботился батальонный врач с двумя санитарами: ее доставили сперва на эвакопункт под Эрманвилем, а потом переправили через Ла-Манш и лечили в Нортвуде, куда доставляли и других раненых-французов из числа мирных жителей.

Начали сбываться опасения генерала Демпси о том, что фронт застопорится на одном месте. Королевский Ольстерский стрелковый полк, овладев Камбом, простоял там больше месяца. Командир взвода лейтенант Сирил Рэнд сравнил этот период с детской игрой «музыкальные стулья»[166]166
  Музыкальные стулья – английская игра: дети под музыку ходят вокруг ряда стульев. Когда музыка замолкает, все бросаются занимать стулья, которых на один меньше, чем играющих.


[Закрыть], только вместо музыки и стульев здесь были вражеские артобстрелы и щели, в которые приходилось проворно нырять. Полковой капеллан отец Джон О’Брайен выпрашивал у интенданта побольше рома и обходил передовые позиции, угощая солдат, а то и перекидывался с ними в картишки прямо в окопах. У О’Брайена хватало работы: ему нужно было заботиться и о мертвых, и о живых. Во время короткой панихиды у открытой могилы одному стоявшему рядом офицеру-новичку стало дурно. Он упал на колени и стал сползать в могилу. Капеллан ухватил его за китель и удержал, приговаривая: «Не нужно так торопиться. Всему свое время».

Кроме черного юмора, других развлечений почти что и не было. К Ольстерским стрелкам был прикомандирован в качестве корректировщика огня офицер Королевской артиллерии. Он обожал злые шутки: выпускал парочку снарядов по вражеским позициям всякий раз, как замечал, что тот или иной немецкий солдат побежал в уборную. Перепачканные землей с головы до ног в своих окопах, Ольстерские стрелки мечтали помыться и почиститься. Находясь однажды в кратковременном увольнении, лейтенант Рэнд забежал в покинутый дом и принял импровизированную ванну. Нашел флакон одеколона и щедро полил себя. По возвращении он обнаружил, что на позиции прибыл с инспекцией командир бригады и обходит подразделения в сопровождении заместителя командира батальона. Командир бригады уже пошел было дальше, заметно довольный взводом Рэнда, но на самого лейтенанта покосился с каким-то странным выражением.

– Наверное, он заметил, сэр! – прошептал на ухо офицеру старший сержант.

– Что заметил?

– Да запах, сэр. От вас же несет, как из борделя.

Еда у стрелков, обычно разогретая над банками, наполненными пропитанной бензином землей, была однообразной. Они получали двухнедельный запас пайков: галеты, маргарин, джем, овощную смесь, пирог с вырезкой и почками, консервированное мясо с овощами, сливовый пудинг, суп, конфеты, сигареты (по семь штук на человека в день), туалетную бумагу, спички и чай быстрого приготовления, уже смешанный с сахаром и порошковым молоком. Овсяные брикеты можно было размочить в воде и сделать себе на завтрак овсянку вместо надоевшего консервированного бекона, клейкого и пересоленного, да яичного порошка. Неудивительно, что всех охватила лихорадка взаимовыгодных обменов с местными жителями.

Окопная война с неизбежной опасностью погибнуть в любой момент порождала всевозможные суеверия. Мало кто рисковал бросать вызов судьбе и говорить, что сделает то или это, «когда вернется домой». Зато у всех, кроме самых заядлых бойцов, жила надежда, напоминавшая мечту о крупном выигрыше в лотерею, – надежда получить «путевку в Англию», то есть такое ранение, которое не сделает тебя инвалидом, но потребует лечения в госпитале на родине. Конечно, медаль – дело хорошее, но пусть лучше в героях ходят другие, кто «в одиночку выиграл войну», а большинству просто хотелось вернуться домой живыми.

В большинстве армий, формирующихся из призывников, в любом пехотном взводе найдется лишь горстка таких, кто готов рисковать собой и ходить в атаку. На другом полюсе – такая же горстка тех, кто готов на что угодно, лишь бы спасти шкуру. А основная масса идет вперед за храбрецами, но, столкнувшись с реальной опасностью, так же быстро бежит назад вслед за трусами. Первое изучение поведения бойцов под огнем проводилось на Сицилии в 1943 г. Перепуганный Монтгомери запретил обнародование результатов, опасаясь, что они подорвут боевой дух в войсках, а составивший доклад офицер лишился надежд на повышение. Однако более поздние исследования вполне подтвердили его тогдашние выводы[167]167
  Содержание очень серьезного исследования по этому вопросу, проведенного Министерством обороны Великобритании, изложено в книге Дэвида Роуленда The Stress of Battle, London, 2006. P. 48–56. Из всех работ на эту тему больше всего известна Men Under Fire, написанная после войны американским военным историком бригадным генералом С.Л.А. Маршаллом. Хотя использованные Маршаллом источники подвергались критике, особенно со стороны проф. Роджера Спиллера в издании RUSI Journal (зима 1988), его общие выводы, несомненно, вполне справедливы. (Прим. авт.)


[Закрыть]. Даже в Красной армии офицеры считали, что шесть из каждых десяти солдат не стреляли в бою. Поэтому-то один командующий и предложил проверять оружие после боя, а с теми, у кого ствол винтовки окажется идеально чистым, поступать, как с дезертирами.

Описанное распределение людей во взводах по настроениям, вероятно, было характерно и для немецких пехотных дивизий ниже среднего уровня, но уж никак не для элитных мотопехотных и парашютно-десантных частей и соединений, а тем более для фанатичных эсэсовцев. Те никогда не сомневались в праве Германии повелевать другими народами и в ее «конечной победе», а их долг состоял в том, чтобы не позволить никому уничтожить любимый фатерланд. Невозможно яснее продемонстрировать различие между солдатами демократических и диктаторских стран. Но вот немецкие ополченцы, воевавшие в Нормандии, высоким боевым духом не отличались. Конечно, Министерство пропаганды и их собственные командиры обещали очень много. Немало солдат радовалось вторжению как возможности отомстить англо-американцам за бомбежки городов Германии, разбить их в пух и прах и тем довести войну до победного конца.

«Весь мир сейчас ожидает, как будет развиваться вторжение, – записал 6 июня унтерштурмфюрер танковой дивизии СС «Гогенштауфен». – Когда сегодня в полдень я услышал по радио новости, то откровенно обрадовался: кажется, благодаря такому повороту событий мы быстро приближаемся к окончанию войны». Дивизия «Гогенштауфен» входила в состав 2-го танкового корпуса СС, она вот-вот должна была покинуть Восточный фронт, чтобы ударить по англичанам в Нормандии. Через четыре дня, когда стало ясно, что англо-американцы благополучно высадились, тот же унтерштурмфюрер записал: «Если вторжение не удастся отразить так быстро, как многие надеются, надежда все же остается – события-то развиваются. К тому же у нас в запасе всегда есть оружие возмездия».

Всякий раз, когда внушаемые геббельсовским Министерством пропаганды надежды не оправдывались, они тут же сменялись новыми. Атлантический вал неприступен. Англо-американцы не решатся на вторжение. Люфтваффе и подлодки потопят флот вторжения. Мощный контрудар сбросит англо-американцев в море. Секретное оружие возмездия[168]168
  Имеются в виду ракеты «Фау».


[Закрыть] поставит Англию на колени и заставит ее молить о мире. Новые реактивные истребители заставят англо-американскую авиацию исчезнуть с неба. Чем больше ухудшалась обстановка, тем беззастенчивее становилась ложь. Неисчерпаемый запас геббельсовских выдумок служил для солдат на фронте своего рода наркотиком, но, когда действие этого наркотика прекратится, солдат исчерпает свои силы до предела. Для эсэсовцев в особенности слепая вера была чем-то сродни наркотической зависимости. Однако у многих младших офицеров и рядовых солдат вермахта Нормандия остро пробудит самые страшные сомнения, которые давно уже возникали у них в глубине души.